Праведное пламя

я вцепился за свою жизнь, желая сохранить её. любовь моя, я пока не сдался. сколько ещё лет буду нести это бремя: я нашёл нечто глубоко в лесах. hozier — in the woods somewhere

      Джону четыре, когда он, по идее, должен был начать отличать жестокость от нормальных человеческих отношений. Братья думали, что маленький мальчик спал, вымотавшийся после продолжительной истерики. Его лицо раскраснелось от слез, он рыдал громко и надрывно, не понимал, почему отец кричал и продолжал бить его по спине и толкать, не знал, как и куда можно спрятаться. Его спасли Джозеф и Джейкоб, вернувшиеся домой и заставшие милые семейные разборки. Будущий Креститель не раз замечал, как в таких ситуациях глаза старшего брата переставали быть похожими на человеческие, как Джейкоб щетинился и наваливался на отца. Парень не реагировал так, когда Старик Сид пытался выяснить отношения с ним, он терпел и давал сдачи, но вот когда дело казалось избиения его братьев…       Джейкоб был готов убить папашу. Он не раз обсуждал это с Джозефом с глазу на глаз, но иногда они говорили и при Джоне. Ребенок был слишком мал, навряд ли бы что-то понял.       Братья думали, что он спал, говорили, пока Джейкоб со спокойствием врача скорой помощи накладывал повязку своему среднему брату на руку.       — Знаешь, одна из самых мучительных смертей – смерть от глубокой раны в брюшной полости. У него как раз хорошее пузо, думаю, не промахнусь. Лучше всего засадить острым ножом. Сразу несколько раз. Смерть долгая, но зато многому может научить. Я как-то хотел стащить у Гибсонов рыболовные крючки. Можно будет приковать старика к чему-то и заколоть ему веки крючками, закрепить их где-то выше головы, чтобы гондон не закрывал глаза. А еще можно взять какое-то моющее средство, поливать вылезающие кишки. Вдруг получится промыть внутренние органы от того говна, что он в них запускает. В задницу засунуть разбитое горлышко бутылки, пусть наслаждается. Кожу на шее срезать в нескольких местах, сыпать туда солью. Мудак рано или поздно признает перед своим Господом Богом, что поступал неправильно. А потом сдохнет.       Младшему Сиду это не показалось жестоким даже тогда, когда он подрос и узнал значение парочки неизвестных на тот момент слов, попытался представить картинку перед глазами и спустя какое-то время начал кивать головой как болванчик, соглашаясь со старшим братом во всем.       Джейкоб защищал их, хотя это должен был делать папаша.       В то время, как подрастающие Сиды нуждались в защите от жестокости окружающего их мира, им приходилось бороться с собственными родителями. Мальчики ненавидели отца, желали ему смерти, но вот к матери они не испытывали никаких чувств. Относились к ней как к лишнему в доме человеку, уничтожающему часть еды. Когда Джон был маленьким, он любил эту женщину, не осознавая, почему, при взгляде на него, в её глазах плещется затаенная обида, грусть, непонимание. Младший Сид лишь после поймет, что был нежеланным ребенком, но про аборт никто даже не заикнулся. Когда Старик узнал о беременности своей жены, то сказал, что это послание Бога.       Эта падаль была права.       Джон действительно оказался посланием, человеком, с помощью которого пророк Господень доведет до людей необходимую истину. Он был рожден, чтобы стать верным послушником брата, на которого снизошла благодать.       Вот только осознание того, что он избран, не помогает тридцатидвухлетнему Джону заснуть. Что-то будто бы методично хватает его за волосы на затылке, стоит начать погружаться в дрему, что-то вводит шип в его поясницу и заставляет приоткрывать глаза. Ему кажется, что вокруг чуть жарче, чем обычно, поэтому мужчина лениво тянется к пуговицам рубашки и расстегивает их. Приходится привстать, чтобы снять предмет одежды и отбросить его на располагающийся рядом стул. Креститель слишком сильно устал за эти несколько дней без нормального отдыха, вымотался от необходимости видеть Отца борющимся с постоянной болью.       Джон молился о том, чтобы он испытывал это чувство вместо Джозефа, но Господь не внял этим молитвам.       Разгоряченное тело касается холодной части постели, стоит мужчине пододвинуться чуть влево. Наверное, эта комната носила роль гостевой спальни: обстановка была более приятна глазу, чем то, что творилось в комнате помощницы. Но выбирая, где оставить девушку, Креститель руководствовался принципом «тыкни пальцем в нужном направлении». Их с Элизабет комнаты находятся на одном этаже, можно сказать, что даже рядом – Джону всего лишь надо выйти в коридор и повернуть налево, сделать около тридцати шагов вперед и остановиться рядом с темной дверью. Креститель пару раз навещал девушку, когда она была без сознания. Все же, было бы обидно, если бы она умерла. Для этого он тогда тащил её до входа в бункер, для этого придумывал все новые и новые ловушки на протяжении нескольких месяцев, для этого просчитывал различные сценарии того, как глупая раз за разом оказывается в его бункере, откуда после побега выход бы ей был заказан?       Джону давно не снятся кошмары в привычном всем понимании – сны, наполненные кровью, насилием, яркими безобразными картинками, обезображенными лицами. Он до сих пор помнит свой безумный ночной кошмар из детства, в котором находился в родительском доме в одиночестве. Окна были словно залиты темной краской, а сама постройка погружена на дно Марианского желоба. Сид чувствовал, как что-то в его голове борется с болью, но боль использовала удушение. Джон медленно двигался, но ощущал невероятный страх – ему нужно было следить за тем, чтобы все двери были закрыты на замки. Снаружи ходили незнакомые ему люди, передвигались медленно, будто могли смотреть сквозь стены и видеть, как дрожит от испуга ребенок.       В один из таких кошмаров Джон не успел закрыть дверь, и чужой воспользовался этим. Мужчина был в черной одежде и с ужасными огромными серыми глазами, в которых отсутствовала радужка. Маленькому Джону он перерубил фаланги пальцев топором. Вид дрожащих окровавленных обрубков заставил Сида закричать, надрывая глотку, вот только… тогда он проснулся весь в поту, но не издал ни единого звука. Он кричал во сне, но не имел права закричать в настоящей жизни.       Здесь боль была хуже. Казалось, что раз за разом, удар за ударом Старика Сида, а потом и Дункана, кто-то вводит ему под ногти длинные острые иглы. Ногтевая пластина обезображивается, медленно отделяется, металл доходит до фаланги, вызывая ужаснейшую, нестерпимую боль. Порой Джон думал, что его вот-вот парализует. Потеря чувствительности случалась редко, проходила довольно быстро, но была подарком.       Тот Джон был слаб.       Полон греха. Был неспособен бороться за свою жизнь.       Джону снятся другие кошмары, и это не безобразные разукрашенные до головной боли яркими цветами картинки. Картинок в его голове нет совсем, вместо этого – нечто темное, уродливо-черное и гадко улыбающееся. Оно завладевает снами Крестителя редко, но не любит уходить быстро, желая растянуть пытку. Сид почти породнился со страхом, для него это абсолютно нормальное чувство, естественное. Вот только страх, обнимающий его вместе с такими снами, улыбается совсем как Аластор Дункан.       «Ты признаешь свои грехи, Джон? Ты согласен покаяться перед лицом Господа?».       Он хорошо изучил кафель на кухне в доме своих приемных родителей, но иногда кара Аластора настигала его и на паркете. Сид цеплялся ногтями за ровные гладкие деревяшки, словно желая собственными руками прорыть себе путь к спасению, пока его внутренности словно медленно поджаривали на углях.       Креститель чувствует знакомое ощущение из прошлого: его веки слишком тяжелые, глаза саднят и издевательски чешутся, голова становится мокрым песком. Может быть, он сильно переживает за Отца, но Джозеф – единственное, что у него осталось. Последний родной человек, все еще способный дышать.       Темнота окутывает его с ног до головы, шепчется с ним, мимолетно касается обжигающими пальцами, словно хочет оставить клеймо. Ей мало того, что тело Джона и так обезображено шрамами, которые он старательно покрывал татуировками, чтобы перестать останавливать взгляд на когда-то потревоженном кожном покрове. Неразборчивый шепот тысячи знакомых голосов словно растворяет остатки сознания мужчины. Меняет кислород в крови на яд, любовно смотрит за тем, как отрава разносится по организму.       Сид спит, но вовсе не отдыхает. Продолжает бороться непонятно с чем, сбивчиво дышит, но ничего этого не ощущает. Во сне можно почувствовать, как отбойный молоток вгрызается между спинным и продолговатым мозгом, как обездвиживает все тело. Видеть устрашающие картинки преимущественно бордовых оттенков было бы лучше, Джон это прекрасно понимает. Минута – и Креститель перестает чувствовать кисти рук, вот только сильной боли нет. Она испытывающая, медленная и довольная, словно его старая подруга. В кожу спины будто вцепляются десятки голодных крыс, прогрызая давние рубцы и открывая раны заново.       «Ты отродье, Джон. Мерзкое пресмыкающееся, живущее против воли Господа. Тебе нужно признать свои грехи, ошибки, ничтожные слабости. Нужно искупить».       Голос Дункана надежно засел в его голове. Подумать только, старика уже давным-давно не стало, его труп гниет под землей, а вот в подсознании своего приемного сына он жив и здоров. Когда-то Джон боялся его, но потом понял, что не Аластора необходимо опасаться. Боли. А потом мальчик примирился и с ней.       «Нужно искупить, попытаться очиститься. Но тебе это навряд ли поможет. Твоя душа черная, от неё несет смрадом. Необходимо сделать невозможное, чтобы Бог принял тебя».       Дункан делал это «невозможное» раз за разом, крик за криком. Когда-то Джон даже пытался сопротивляться, но удары родителя становились от этого только сильнее. Он перестал бороться. Сид хотел сохранить себе душу, спасти её из лап Дьявола, но прежде всего он хотел перестать замирать от оцепляющей тело боли. Но именно в ней он и нашел истинный путь. Именно она направляла его поначалу. Она приказывала делать глубокие порезы на коже ножом, она приказывала не давать затягиваться ранам, испытывать себя опять и опять.       Шепот где-то далеко, он то уходит, то возвращается, накопив сил. Оплетает голову сильным плющом с шипами, наполненными кислотой, затягивает глаза, нос, уши, щеки и переходит на шею. Сид не хочет, чтобы это продолжалось, ему нужно освободиться. Может, он и привык к боли, но в последнее время её стало непозволительно много. А еще, оказывается, физическая боль не идет ни в какое сравнение с душевной.       Кажется, что он касается спиной глубочайшей точки одного из океанов, где ни дышать, ни видеть невозможно. И Джон не выныривает, как это бывает в книгах, фильмах, вовсе нет. Просто кто-то разрешает ему открыть глаза и понять, что он все еще может жить, передвигаться и вдыхать воздух, смешанный с пылью. Сид не подскакивает на кровати, просто чувствует, как все мышцы тела сжимаются в болезненном спазме, а зубы стучат друг о друга. Ощущение, словно сверло вытаскивают из раздробленного виска, и спустя секунды любая боль становится незначительной. Её терпеть можно.       Креститель поворачивает голову и смотрит на темный потолок, не фокусируется ни на чем, просто пытается в очередной раз вернуться в настоящий мир, убрать непонятный шорох шепотов из мозга. Дышать, конечно, тяжело, но жаловаться не приходится. Нужно благодарить Господа за то, что все еще выдирает его из лап Дьявола, когда тот хочет утащить вестника в Преисподнюю.       Джозеф сказал, что у тебя есть предназначение, Джон. Помни это.       Из-за усталости Сид не сразу же чувствует рядом с собой чужое присутствие. Мужчина замирает, хмурится и быстро поднимается на локтях, моргая и пытаясь рассмотреть фигуру перед собой. Разве это может быть кто-то другой? Приди в себя, Джон. Вы под землей вот уже которую неделю. Естественно, она выгадала момент и пришла тебя зарезать, а ты как нельзя вовремя проснулся.       Фигура проходит к столику справа от Крестителя и включает настольную лампу. По стенам дребезжит слабый свет, но это лучше, чем абсолютная темнота и приглушенный свет в коридоре, что проникает через приоткрытую дверь в спальню. Удивительно, но у Элизабет при себе нет ножа. У неё в руках вообще ничего нет, стоит в излюбленных шортах, майке и накинутой на плечи толстовке на молнии, которая больше на пару размеров. Сид зачем-то отмечает, что её волосы сильно отросли с того момента, как они увиделись в первый раз в церкви во время ареста Отца.       Портман тоже выглядит неважно. Джон помнит, что после обеда она пыталась наладить вентилятор, что-то разобрать, но великого чуда не случилось. Младший Сид с авторитетным видом предложил ей перестать ломать бункер, ему и так приказали жить недолго. Птичка смотрит на него чуть покрасневшими глазами и хмурится. Хоть она сначала и изучает его лицо, потом опускает взгляд ниже и снова рассматривает шрам на груди. Россыпь татуировок, смысл которых понятен лишь одному их носителю, кое-где видные белесые шрамы. Джон не намерен лишать её этого удовольствия – пусть смотрит, если так хочется. Просто до этого не мешало объясниться.       Элизабет будто читает его мысли.       — Ты кого-то звал, — громко шепчет девушка, словно до конца не веря в то, что она сама стоит на этом месте и говорит то, что говорит.       Замечательно. И как громко он звал, раз это чудо набралось смелости войти в спальню и даже не порыскать по бункеру в поисках дробовика – вдруг найдется? Подумать только, еще месяц назад она с легкостью наставила бы на него пистолет или винтовку, а теперь так просто стоит рядом и делает вид, что ничего не боится. Джон понимает, что Лиз просчитывает в своей голове десятки возможных развитий событий, анализирует его поведение и хочет защитить себя в случае чего.       А может, она все же пришла с чем-то острым? Может, решила задушить его во сне подушкой?       — И кого же?       Младший Сид в курсе того, что иногда говорит во сне. В детстве такое могло случаться несколько раз в неделю, а сейчас – максимум раз в три месяца. Что-то внутри него серьезно изменилось с тех пор, как он признал правоту своих папаш, одного и другого.       — Рейчел, — бормочет еле слышно помощница, моргая и сглатывая. Она не чувствует себя комфортно на его территории, и Джону это нравится. Если бы не самочувствие, он бы даже усмехнулся от осознания того, как странно девушка поглядывает на постель. Ты можешь снова коснуться её обнаженной спиной, Элизабет, лишь скажи. Она уже несколько дней по тебе скучает.       Джон напрягает слух, чтобы услышать, но в ушах раздается шелест странных шепотов из сна. Он присаживается на кровати и сосредоточенно смотрит в сторону своей соседки.       — Кто такая Рейчел? — чуть громче произносит Портман. Девушка видит, как Креститель замирает на этом имени, как на секунду позволяет себе удивиться и испугаться. Но всего лишь на секунду. Джон лучше всех умеет носить маски, использовать одну за другой и контролировать свои эмоции. Сейчас он попросту устал, его реакция заторможена. Белки глаз до сих пор розоватые из-за полопавшихся капилляров.       — Неважно.       Важно, Джон. Важно для тебя и для твоей души, которую не могут отпустить губительные мысли.       Мужчина делает глубокий вдох и выпрямляет спину, игнорируя присутствие девушки. Если бы она хотела, то давно засадила бы ему чем-то в сонную артерию. Для Крестителя странно осознавать, что Элизабет пришла сюда для того, чтобы… помочь? Скорее, чтобы узнать что-то. Без него она не выберется из бункера, нужен код, напоминает себе Сид. У Датча нет необходимого количества динамита для того, чтобы подорвать три двери на пути к выходу, и это самый отчаянный шаг, на который может пойти помощница.       Уж лучше сидеть тут с ним.       Лиз нахмуривается и быстро преодолевает необходимое расстояние, оказывается в двух шагах от него. Можно протянуть руку и схватить её при желании, Портман не успеет отреагировать. Краем глаза Сид наблюдает за ней, но успокаивается, когда не видит в её руках ничего острого и тяжелого.       — У тебя… кровь, — помощница… обеспокоена? Креститель моргает и смотрит на неё, словно не понимает, кто именно перед ним находится.       Элизабет делает еще один шаг, чтобы внимательно присмотреться, а Джон заглядывает себе за плечо. На светлом постельном белье можно увидеть потемневшие бордовые пятна, разводы, словно художник не понимал, что именно хочет изобразить. Засохшей крови совсем немного, но этого хватает, чтобы Сид прикрыл на две секунды глаза и глубоко вдохнул. Приходится повернуться, чтобы увидеть, как немного в стороне лежат небольшие металлические детали с чуть заостренными концами.       Когда он обследовал радиорубку днем, то нашел достаточно всякой ерунды, которую лучше было бы убрать от греховной помощницы подальше. Не все влезло в ящик, место под кроватью уже было занято вещами хозяина бункера, поэтому невероятно умный Джон, оценив риски, закинул детали под подушку, уверенный в том, что изучит их как следует, когда вернется в спальню. Привычка родом из детства. Он все надеялся на то, что запустит руки под подушку и почувствует пальцами странные предметы.       А благодаря непонятному сну и метанию по кровати Джон нехотя скинул подушку на пол. Детальки оказались прямо под его плечами, лопатками, но боль от царапин была ничтожной по сравнению с тем, что ему уже приходилось испытывать. Мужчина даже не проснулся, хотя ощущал во сне некий дискомфорт.       Как удобно. Как глупо.       Усталость сделала из него полного идиота. Хорошо еще, что предметы казались относительно новыми и не были ни в чем испачканы. Вроде бы не были. Элизабет касается его плеча холодными кончиками пальцев, не замечая, как Джон чуть поджимает губы. Мужчина старается заглянуть за свое плечо и оценить масштаб катастрофы. Несерьезные царапины и мелкие раны от того, что заостренный наконечник оказался под кожей. Очень далеко от того, чтобы быть опасным и провоцировать хотя бы какое-то волнение. Как-нибудь заживет само.       — Есть аптечка? — вдруг шепчет помощница. Джон даже приподнимает брови от легкого удивления. — Я не знаю, что за сыпь у твоего брата. Лучше…       Слово «обработать» Портман не произносит, да и смотрит исключительно на слегка покалеченную спину, избегая встречи взглядов. Джон кивает на дальний шкаф и бормочет «нижний ящик», но не опускает головы и рассматривает темные круги у Элизабет под глазами. Что-то внутри него празднует маленькую победу, хотя объяснение «заботы», выдвинутое самой Портман, звучит абсолютно логично. Ей просто не нужен еще один вероятный больной, особенно в том случае, если она намерена и дальше раздеваться перед ним догола. Пока помощница топает в другой конец комнаты, Джон разглядывает её тренированные ноги. Природа сильно над ней постаралась, на пару с её «спецподразделением». Под кожей видны сильные мышцы, хотя Сид понимает, что девочка сильно похудела с того момента, как оказалась в Хоупе.       Чего только стоит испытание Джейкоба голодом. Брат любил поучать особенно задиристых пленников, бормоча в процессе поглощения грешником пищи о том, что это – мясо одного из его друзей. Мощный спазм зажимал желудок, и находящийся в клетке выблевывал собачий корм, отбрасывая миску со своим «другом».       Элизабет чуть наклоняется, будто бы случайно позволяя Джону рассматривать свои ягодицы, обтянутые свободными шортами. Сид жалеет, что тогда реакция его подвела, позволив Портман выскользнуть из комнаты и оставить его одного в перевозбужденном состоянии. Девчонка просто замечательно смотрелась бы прижатой животом к одному из столов, а Крестителю бы не пришлось напрягать желваки и справляться с желанием самостоятельно.       Сейчас помощница выглядит настолько невинно, что Сиду хочется рассмеяться. Он никогда не поверит в то, что она не делает это намеренно.       Джон касается ногами пола, чувствуя слабую ломоту во всем теле. Он нормально не спит вот уже день четвертый, ныряет в объятья дремоты и оказывается на поверхности буквально через двадцать минут, вынужденный наслаждаться ощущением зыбучего песка, засыпающего глаза. Креститель с безразличием оглядывает принесенные собственноручно детали, замечает на них немного засохшей крови. Наверное, сегодняшнее сновидение выдалось самым длинным из тех, что он наблюдал за последнюю неделю. Лиз оказывается рядом, достает необходимое и ставит темно-зеленую коробку аптечки на прикроватную тумбочку. Девушка медлит, видимо, ожидая, что Креститель додумается повернуться к ней спиной, но устало закрывает глаза на пару секунд, а подходит еще ближе.       Сиду нравится реакция своего тела на абсолютно невинное прикосновение. Элизабет приходится разместить ногу между его коленями, не показывая ни одну эмоцию, возникающую из-за очередного момента близости. Это вовсе не секс, нет, просто Джон вновь находится непозволительно рядом, что какой-то части Портман не нравится. Девчонка активно пытается бороться с самой собой. Сохранять свою легенду. Джон не собирается от этого отказываться, ему наоборот интересно, как много выстроенных пределов и стен разломает Лиз своим упрямством.       Его плеча касается жидкость, заливается в рану и бежит вниз по спине. Судя по ощущениям, это обыкновенная перекись. Портман дышит спокойно, но все тяжелее. Младший Сид не хочет лишать её этого удовольствия.       — Починила рубку? — даже по её настроению можно понять, что никаких успехов нет. Но Крестителю хочется услышать разочарованный ответ собственными ушами.       Элизабет смешна в своей наигранной заботе. Но кто знает, Джон, что именно было на этих металлических деталях, может, промывать царапины на самом деле необходимо? Видимо, ближе к позвонку рана серьезнее, потому что стоит Лиз неосторожно коснуться её, как Сид чуть наклоняет голову. Боли нет, просто неожиданное неприятное жгущее чувство.       — Конечно, — с издевкой шепчет она. Креститель может поспорить, что помощница пожимает губы. — Я даже не смогла найти работающую станцию, не то, чтобы начала что-то чинить. Ты разве не для этого ходил к Датчу? Он не говорил тебе, что, возможно, сломалось что-то снаружи?       Какая умная девочка. Джон хочет погладить её по голове как послушную способную собачку. Он даже более чем уверен, что Портман тоже понравится.       — И ты с обеда сидела там?       Забавно наблюдать за тем, как её надежда угасает с каждым часом. Сид вспоминает испаряющуюся с лица девушки улыбку в тот момент, когда он впервые зашел к ней в комнату после катастрофы. Бледная, в синяках и ссадинах, дрожащая и испуганная. Крестителю понравилось то, что он увидел.       — Пыталась поспать.       — Получилось?       — Не совсем.       О, она прекрасно понимает, что он в данный момент забавляется. Обезоруживает своей учтивостью и показной заинтересованностью, но произносит каждую фразу исключительно в своих интересах. Джон ликует, когда все идет так, как ему хочется.       — Там же открыта комната Датча, — напоминает ей Креститель. Надо лишь найти возможности, Элизабет, раз в твоей временной спальне образовалась парилка.       — У него слишком… — Портман сглатывает, будто бы думает, нужно ли говорить дальше, — жесткий матрас. Болят швы.       Сид усмехается. Фраза звучит так, будто бы у маленькой девочки Лиззи отобрали конфету, которую она так сильно выпрашивала у мамы. Джон отлично знаком с невозможностью лежать на твердой поверхности в то время, пока серьезные раны дают о себе знать. Ему с трудом удавалось спать на груди, когда Аластор плетью рассекал ему спину и задевал руки. У мужчины осталось несколько продолговатых узких шрамов на животе. Сид помнит, как отчаянно ныла и щипала глубокая рана чуть ниже пупка, приходилось прикусывать губы порой, чтобы свыкнуться с мерзкими ощущениями.       — Ужасная… проблема, — притворно сочувствует Джон. Элизабет ему ничего не отвечает, бинтом стирает засохшую кровь и убирает капли, уходящие дальше по спине к пояснице.       Тогда в бункере и во время крещения девушка показалась ему слишком наглой. Он вмешался в процесс очищения лишь потому, что увидел знакомое лицо. Помощница со своими друзьями проехалась по долине Холланд, подорвала три надежно защищенных силоса и заставила людей «Врат» бежать с фермы Рей-Рей. Сид долго наблюдал за ней и думал, какой грех преобладает внутри тела Портман. Гордыня, гнев или зависть? Все встало на свои места, когда во время своего побега из бункера Элизабет в упор расстреляла безоружных последователей Отца.       Ни капли сожаления. Сострадания. Проснувшейся совести.       Ничего.       Жесткая решимость на лице.       Вот так просто взять и выпустить несколько пуль оказавшимся впереди людям в грудь и голову.       Помощница склоняется чуть вправо для того, чтобы взять необходимые пластыри и заживляющую мазь. Шорты на правой ноге приподнимаются, и даже при таком слабом свете Сид может увидеть полосы шрамов. Словно кто-то рисовал светлым карандашом по линейке, проводил жирную линию по нежному участку кожи. Джон недолго думает. Это какое-то мимолетное, но безумно правильное решение.       Джон обхватывает бедро двумя руками, а Элизабет от неожиданности даже дергается. Мужчина не старается причинить ей боль, хотя, наверное, его прикосновения ко шву не совсем приятны. Крестителю важно другое. Он цепляется за помощницу достаточно крепко для того, чтобы она не подалась назад.       — Как это было?       Сид не отрывает глаз от шрамов. Считает, сбивается, начинает заново. Четырнадцать ровных, иногда пересекающих друг дружку полосок только на одной ноге. Мужчине не надо закрывать глаза, чтобы представить на месте шрамов кровоточащие порезы. Он слышал о таком виде пыток, слышал не раз, но очень давно. Кожа любого человека тут очень чувствительна, много нервных окончаний.       Это больно, но Сид не знает, насколько.       — Я же говорила, — выдыхает помощница.       — Так подробно, как и хотела?       Портман замирает, периферийным зрением Креститель видит, как застывает в воздухе её рука.       — Я все сказала, — отвечает девушка не совсем уверенно. Джон проводит указательным пальцем по шраму, вызывая у Лиз стаю мурашек. Тянется чуть выше, касается еще одной полосы. Не похоже, чтобы помощница врала, когда говорила про то, что изнасилований не было. Значит, чем-то она очень сильно насолила этому больному скульптору, раз он решил сделать из девушки ангела.       Мышцы Портман напрягаются, Сид может почувствовать это подушечками пальцев. Девушка была бы не против вытащить ногу из его захвата.       — Я видел достаточно боли. Переживал, боролся, но в конце концов все же принял её. Что бы ты там ни думала обо мне и о моей семье, — палец надавливает на кожу сильнее, когда перед глазами возникают Вера и Джейкоб, — мы помогали страдающим. Излечивали души с помощью Господа.       — Мне не надо помогать, — вкрадчиво шепчет помощница. — Я смирилась.       — Поэтому в тебе так много гнева?       Лиз молчит, но дышит слишком глубоко для того, чтобы это можно было назвать нормальной реакцией. Сид останавливается посередине самого длинного шрама, прищуривается. Он чувствует на себе испытывающий и удивленный взгляд девушки.       — Рейчел – это Вера. Её настоящее имя. Джозеф рассказывал тебе, что она была не первой нашей сестрой? Может, рассказывала сама Вера? — он почти физически может ощутить, как Элизабет борется с жжением в глазах. Нет, ей не жаль, Сид вообще сомневается, что ей доступно такое чувство, как жалость. Просто для Портман это звучит жутко. Братья будто бы принимали в семью первую девушку, а когда понимали, что она им не нужна, то заменяли её второй, третьей. Будто бы фабричная игрушка, которую можно купить еще раз, если любимая старая сломалась. — А еще Рейчел… это мать. Та, с которой я рос, та, которая забрала меня из приюта. Я был слишком маленьким, глупым. Знал, что где-то матери защищают своих детей, беспокоятся за них. Смел верить, что я ей нужен. Где-то матери защищают детей даже от отцов, который поднимает на них руку. Рейчел… сначала была хорошей.       Джон позволяет пальцам проникнуть под шорты и касается слабо выступающей бедренной кости. Ему никогда не нравились худосочные девицы. Они слишком быстро выдыхались, процентов восемьдесят из них ничего не умели, вели себя в постели как ссохшиеся бревна. Тонкая сухая кожа постоянно обтягивала кости… вместо нормальной женской груди будто была часть анатомического скелета для изучения ребер. Холли была угловатой, но какие-то формы все же имела. Не бесполезная тонкая ветка с отдачей древней статуи, покрытой песком.       А вот Элизабет… совсем другое дело. Ему хочется сжать пальцами её кожу. Вцепиться в неё зубами, просто приблизиться, чтобы вдыхать аромат. Гладить, пробовать на вкус, испытывать, смотреть, как легко на ней открываются раны, стоит аккуратно провести лезвием ножа.       — Она даже улыбалась первые месяцы. Было немного страшно. Но стало страшнее, когда папа впервые отбросил меня на пол. Схватил за руку, больно вывернул и швырнул как тряпку. Я не понимал…       Помощница сильно напряжена, Сид это ощущает. Вместо того, чтобы отпустить её, он кладет одну руку на поясницу девушки, а второй забирается под край майки, ведет дорожку к пупку.       — Я ничего не понимал, а он все продолжал кричать. Синяки за синяками, пощечины, царапины, гематомы и порезы. Иногда очень глубокие. Я все позволял себе надеяться, и однажды мы с Рейчел остались дома одни. Я должен был рассказывать за ужином, как прошел мой день, но в тот вечер у меня было очень плохое настроение. И я посмел себе сказать «не хочу». Мама молча встала из-за стола и ушла куда-то на минуту. Вернулась уже с плетью. Я не сразу увидел её за спиной Рейчел, поэтому… меня схватили за волосы и приложили о стенку.       Кожа подрагивает под пальцами Джона. Второй рукой он приподнимает майку, чтобы было можно осмотреть светлый живот. Крестителю не интересен в данный момент нанесенный им же шрам греха, возможно, чуть позже у Элизабет появится еще один. Джон облизывает губы, глубоко дышит и сглатывает слюну. Он давно не открывался никому, полагаясь только на свою семью. Джозеф говорит, что порой нужно высказывать мысли, завладевающие разумом, отравляющие вены и артерии.       Лиз ведь никому ничего не скажет. Лиз придется жить с этим. Она же так хотела стать ему ближе, когда в прошлый раз оказалась в этом помещении? Разглядывала шрамы и татуировки, пыталась найти его слабость. Девочка еще не раз впустит его в свое тело, будет жаждать этого, будет молить. Девочка впустит его в свою душу. Сид касается лбом обнаженного живота и закрывает глаза. Руки аккуратно ложатся чуть повыше ягодиц. Получаются какие-то ненормальные объятия.       Наверное, так ему следовало обнимать свою мать, если бы у него была настоящая любящая мать. Может быть, так стоит обнимать свою жену, думает Джон и еле удерживается от улыбки. Так точно не стоит касаться убийцы своей семьи, не стоит вдыхать аромат её кожи. Элизабет заметно подрагивает, но Джону без разницы. Царапины на спине немного щиплет, но он не обращает на это внимания.       Кажется, что Джон поглощает Лиз. Захватывает цепкими лапами с острыми когтями, пихает в ловушку, откуда нет и не будет выхода. Кажется, словно он, как огромное чудовище, запускает клыки в шею и чувствует во рту горячую кровь. Креститель чувствует, как внутри помощницы что-то ломается с ужасным треском, похожим на звук летящего наземь столетнего дерева, которое лесорубы день за днем били топорами.       У девушки теплая молочная кожа с кое-где проступающими венами. Джон чувствует желание схватить её зубами, но останавливает себя. Потом.       Сейчас можно её спугнуть.       — Мать била не сильнее, чем отец. Дольше. Я почти потерял сознание, ничего не чувствовал, кроме вкуса крови на языке, когда вернулся Аластор и остановил её. Но именно мама, Рейчел, помогла мне понять правду. Искупить грехи. Она спасла меня. Наказывала намного реже, чем отец, но потом все равно улыбалась.       Джон специально подбирает слова, делает нужные паузы между предложениями. Он подавляет в себе интерес поднять голову и посмотреть на Элизабет. На её реакцию. Отчего-то он хочет, чтобы она пожалела его, пролила хотя бы одну слезу. Она ведь плакала тогда, когда Ник Рай корчился от боли на полу церкви, пока Креститель срезал кусок кожи с его груди. Хотя… она могла жалеть не Ника, а себя, ощущая выведенный грех, разъедающий её тело.       Сид не открывает глаз и касается напряженного живота виском. Он ждет. Пять секунд. Десять. Двадцать. Подавляет дрожь, когда чувствует, как Элизабет запускает ему в волосы пальцы. Так же странно и неуклюже обнимает в ответ, но все еще борется с собой, разрывая свое тело на части, пытаясь одуматься. Её прикосновения легкие. Почти невесомые.       Но это все, что ему нужно.       Дрожь во всем теле девушки, неровное дыхание, которое прерывается на несколько секунд. Джон знает, что так обычно сдерживают слезы, знает из собственного опыта.       Креститель верит, что все происходящее правильно. Он не может ей доверять, пока нет. Нужно еще немного времени. Элизабет должна свыкнуться с мыслью, должна впустить его в себя полностью. Разрушая с тщательностью выстроенные стены, разрушая свой грех, она должна его принять. Еще чуть-чуть, и она поделится с ним своими страхами, кошмарами и переживаниями. Сознается в ошибках. Покается в грехах. Будет полностью обнажена, и тогда Джон посмотрит, есть ли у неё душа.       Сид не знает, сколько времени прижимается к ней, чувствуя, как отдача Элизабет становится более явной. Она касается его темных волос и прижимает к своему животу, пока Джон дотрагивается до кожи, покрытой мурашками.       — Останься здесь, — говорит Креститель спустя какое-то время. Даже если девушка внезапно решит одуматься, то все равно поймет, что нужно воспользоваться возможностью и попробовать уснуть в комфорте. В этой комнате.       Элизабет ничего не говорит. Элизабет его слушается.