Праведное пламя

      Тот день закрепился в памяти Джона сплошным оранжево-красным. Его было слишком много по сравнению с темным ночным небом, на котором сверкало с десяток звезд. Младший Сид выбился из сил, помогая братьям на ферме. В его возрасте заниматься такой работой было ненормально, но новые «родители» видели в приемных детях бесплатную рабочую силу, немой скот, на шее которого можно было затянуть плуг и отправить вспахивать землю. «Родители» держали их в сарае, предоставляя прохудившиеся теплые покрывала лишь тогда, когда приходили холода, а во время сна зубы стучали друг о дружку.       Джона разбудил Джозеф, под глазами которого залегли глубокие тени. В новом «райском» доме, точнее, в староватом хлеву, Сиды не высыпались. Братья ужасно уставали, и Джейкоб, который брал на себя львиную часть работы для того, чтобы освободить от неё младшего, порой еле находил в себе силы встать на следующий день.       Будущий Креститель помнит, с какой надеждой его братья садились в машину социальной службы для того, чтобы поехать по указанному в документах адресу. Им обещали, что все изменится, обещали, что теперь за ними будут следить, что избиения прекратятся, что кормить их будут невиданным доселе образом – нормальной пищей три раза в день. Заверяли, что мальчики получат отдельную комнату со светлыми обоями на стенах и удобными матрасами на кроватях, что Сиды заслужили жить, как все дети, и у них вот-вот начнется эта «обычная» жизнь.       Джон совершенно не помнит себя в кабинетах психологов и социальных работников, не помнит худого прокурора со странными очками-половинками. Тогда мальчик испугался, потому что их с братьями разлучили на пару дней, опрашивая каждого по отдельности. В детском доме ребенок просыпался по ночам, полагая, что через секунду-другую на него обрушится праведный гнев Старика Сида.       Но папаши не было. Он потом спросил у Джейкоба, что все это значит, на что получил емкий ответ «больше мы этого гондона не увидим». Для Джона это было дикостью: он так привык к еженедельным наказаниям, к тому, что каждый свой шаг следует продумывать, а каждое движение выверять наперед. Он был совсем ребенком, маленьким, мать его, мальчиком, испуганным и забитым, со слезами на глазах касаясь пальцами своих рубцов на спине. Каждый раз они напоминали ему о проступках, которые, как говорил Старик, нужно искупить. Джейкоб как-то заметил, что его младший брат стоит без футболки спиной к зеркалу, своими светлыми глазами взирая на оставленный ему «привет» от папаши, и приказал бросить это занятие.       Джон послушался его. Будущий Креститель видел, как много шрамов есть на теле старшего из братьев, но Джейкоба это не смущало. Значит, не должно смущать и его, решил мальчик, храбрясь. Вот только разница в возрасте хорошо давала о себе знать.       Младший Сид был рожден чуть больше, чем на четырнадцать лет после своего старшего брата, и на двенадцать лет позже Джозефа. Впрочем, Старик такому «сюрпризу» не обрадовался, хотя постоянно говорил, что в каждую семью ребенка посылает сам Бог. Видимо, на его младшего сына это никак не распространялось. Джон благодарил братьев за то, что вступались за него, но пришел он к осознанию этого позже, оказавшись у Дунканов.       Когда их биологического отца арестовали, Джону было пять… о чем он вообще мог думать в тот момент? О каких тяжестях судьбы, о каком понятии правильности и нормального отношения?       Джозеф растормошил его за плечо, дождался, пока младший брат откроет глаза, и быстро приложил палец к губам. Заспанный Джон удивился, нахмурился, но тут же кивнул. Мальчику было без разницы, зачем его вырвал из ценного времени сна брат, он знал, что в таком случае не нужно задавать вопросов даже самому себе. Джозеф его не тронет.       Брат его любил и прижимал к себе, стоило Джону расстроиться и показать окружающим постыдные слезы. Джозеф постоянно говорил о том, что эти слезы – благо очищения, которым наградил их Господь. Что Джону уготовлена великая судьба, в то время как старший брат добавлял, что в следующий раз переломает отцу хребет. Джейкоб был вне себя от гнева, когда трогали младшего или среднего из Сидов. Трогал сам старик Сид.       — Вставай, Джон, быстро.       Больше брат ничего не говорил, только поглядывал в небольшое окно, расположенное в противоположной стене. Мальчик пытался скинуть с себя остатки одолевающей его дремы. На улице было довольно прохладно, поэтому мозг не позволял телу засыпать при такой температуре, за исключением того случая, когда усталость оказывалась смертельной. Перегружался организм, все чаще билось сердце, медленно переползая в уши и обосновываясь там на несколько часов, можно было почувствовать, как кровь текла по венам, пытаясь сохранить жизненно важные функции тела. Например, способность твердо стоять на ногах, которой братья постоянно лишались ближе к восьми вечера. Джозеф с Джоном посещали школу – средний брат заканчивал старшие классы, в то время как младшего определили в подготовительный, нулевой класс. На образовании никто не заморачивался, поэтому новым «родителям» было плевать, чем занимаются их приемные дети. Главным делом была работа на ферме. Будущий Креститель не знал, где находился его старший брат с утра до четырех дня, возвращаясь в новый «дом» ужасно уставшим. Джозеф сказал, что Джейкоб уже закончил школу, но на этом рассказ брата закончился.       У Джейкоба мальчик спрашивать не решался. Несколько раз он смотрел на свою тарелку с едой, хмурился, закусывал тонкие губы, прежде чем подойти к уставшему брату и отдать ему свою порцию. В ответ он получал раздраженное «даже не думай» и отходил в сторону, смутившись.       — Джон, слышишь меня? — еще раз окликнул его Джозеф, переставая рыться в куче вещей. Эта ночь выдалась холодной, поэтому, вынырнув из-под легкой простыни, мальчик ощутил, как его колотит еще сильнее. Он был в штанах, толстой кофте и хороших теплых носках, но даже такая одежда не особенно спасала ситуацию. Все могло бы быть иначе, додумайся хоть кто-то из приемных сородичей выделить комнату в доме хотя бы для младшего из братьев.       Джозеф набросил на его плечи старый вонючий плед, укутал Джона и огляделся по сторонам. Младший Сид мог ощутить беспокойство брата, но не видел для этого чувства никакой адекватной причины. Противный запах сарая, гниющей травы и фекалий животных въелись не только в накидку, но и в кожу будущего Крестителя. Порой казалось, что от этого он никогда не отмоется, будет раз за разом просыпаться и ощущать непонятно откуда взявшуюся кислую вонь.       Тогда на ферме Джон еще не догадывался, что все может стать хуже. Что в другом штате Аластор Дункан молится о том, чтобы Бог помог им с женой зачать дитя, но все его молитвы просто сотрясают воздух, не достигая Господа. Чета Дунканов – ненормальные поехавшие грешники, но с этим будет согласна только часть Джона. Другая захочет выбрать прощение и спасение господне, и в итоге она победит, одолеет сомневающуюся.       Руки Джозефа тряслись, но Джон винил в этом холодный воздух. Средний брат был не так бесстрашен, как старший, но все равно был силен. Будущий Креститель долины всегда хотел быть похожим на Джейкоба и Джозефа. Всегда и во всем. Мальчик натянул ботинки, выданные ему новой «мамой». С размером вышел серьезный промах, и ступни не утопали в обуви лишь благодаря толстым носкам.       Две настенные лампы горели, освещая бедную десятую часть помещения, в то время как третья постоянно мигала. Младший Сид старался не смотреть в её сторону, потому что к его горлу медленно начинала подниматься тошнота. Мамаша сделала им «удивительный» ужин, который было тяжело даже черпать ложкой, не то, что пережевывать. Джон смотрел на пример своего среднего брата и молча ел, благодарный уже за то, что их пока что не решили заморить голодом. Джейкоб как-то сказал Джозефу, что порой даже больные Сиды обращались к ним получше. Эти слова не предназначались для ушей Джона, он подслушал их, но то и дело с соглашался с этим утверждением.       А может, дело просто было в том, что в Роме их многие знали. Давали конфеты, угощали пирогами, порой даже проявляли сочувствие, но никто так и не доложил на ненормального Старика, закрывая на многое глаза. Люди стали безразличны друг к другу. С каждым днем все больше и больше народу хотели плевать на многое. Эта ферма стояла далеко от других домов, в километре от ближайшего магазина. Продавец, щекастый и пузатый мужчина, выглядевший так, словно обмазался автозагаром, хмуро осматривал мальчишек каждый раз, когда они появлялись на пороге. Тут никто конфеты давать им и не думал. Старшего Сида один раз чуть вообще не поймали за кражу, благо он успел перепрятать вырученное.       Джозеф передал ему какие-то тяжелые вещи, обернутые серым брезентом, и посмотрел на дверь. Сглотнув вязкую слюну, он повернул голову к брату и чуть наклонился, чтобы смотреть мальчику прямо в глаза. Вдумчивый и зачастую спокойный взгляд Джозефа успокаивал Джона. В среднем брате можно было найти то, чего не было в старшем – какой-то нежности по отношению к самому себе, не прикрытой панцирем любви. Старший брат избегал прикосновений, в которых нуждался маленький ребенок, поэтому будущий Креститель мог позволить себе расслабиться в объятьях Джозефа. Хотя бы на несколько секунд.       — Помнишь, о чем мы говорили? — Джон нахмурился. Его глаза слипались от желания уснуть прямо здесь и сейчас, игнорируя холод. Брат пытался не выдавать своих истинных чувств, но Сид-младший догадывался, как выглядит волнение. — Что ты должен быть сильным. Нам завещали быть уверенными в себе, стойкими, испытывать свою мудрость. Взыщите Господа и силы Его, ищите непрестанно лица Его. Он спасет нас, Джон.       Сарай располагался чуть поодаль от дома, поэтому, когда братья выходили на улицу, сталкиваясь со слабым ветром, Джон щурился в темноте, пытаясь хоть что-то разглядеть. Судя по тому, что над их головами безразлично светила ледяная Луна, было около двух-трех часов ночи. Внимание младшего Сида сразу же привлекло занимающееся темно-оранжевое сияние слева. В этой части дома находилась небольшая гостиная. В то время как мальчики выматывались на полях, ухаживали за животными и пытались совладать с буйными собаками, охраняющими скот, «родители» сидели внутри и слушали раритетное радио. Мужчина, которого они снова обязаны были называть отцом, хвастался, что этот экземпляр привезли им из самого Лондона хорошие друзья.       Джон не сразу понял, что происходит, а когда осознал, почему оранжево-красного становится все больше и больше, почему он идет вверх по стене, то его светлые глаза округлились от удивления. Темная фигура, все это время невидимая, начала двигаться в его сторону, устало переставляя ноги.       Джейкоб. С разбитой воспаленной губой, с рассеченной бровью, но живой и слабо ухмыляющийся Джейкоб, которого Джон не видел целый день. Мальчик долго не думал, когда его руки перестали держать врученные Джозефом неизвестные предметы. Он побежал навстречу брату, обхватил его тонкими руками за пояс и со всей силы прижал к себе. Старший брат возвышался над Джоном, он намного выше него, но мальчик не хотел чувствовать эту разницу. Он впервые за несколько месяцев ощущал удовлетворение, когда ладонь Джейкоба похлопала его по плечу.       — Я уж думал, ты все проспишь, — рыжая челка казалась в ночной темноте угольно-черной до тех пор, пока огонь не перекинулся на главный вход. Старший брат убрал волосы с глаз и аккуратно коснулся плеча Джона. — Болит?       Очередной папаня чуть не вывихнул Джону ключицу. Сид-старший, узнав об этом, вновь превратился в зверя: мальчик смотрел на него и узнавал в брате дикого волка, рычащего в клетке тигра, жаждущего свежего мяса, но никак не человека. Джон лишь позже поймет, какой вред издевательства над ним нанесли психике старшего брата. Джейкоб лучше бы вытерпел все на своей коже, чем смотрел, как отец колотит маленького ребенка, которого парень не раз держал на руках.       Сид-младший отрицательно помотал головой, прокашлялся, чтобы что-то спросить, как вдруг услышал нечеловеческие крики. Треск от разгорающегося пламени перекликался с истошным воплем о помощи. Мужской голос. Слишком знакомый Джону мужской голос. Огонь разросся за несколько минут до ужасающих масштабов, но старший Сид с этого только хмыкнул. Он позаботился о том, чтобы эта хибара сгорела дотла, чтобы забрала с собой в Преисподнюю ужасный смрад от нового папочки.       — Иди пока назад, — гулко произнес Джейкоб. Джон не двинулся, поэтому брату пришлось чуть подтолкнуть его и кивнуть Джозефу, чтобы тот на всякий случай проследил за мальчиком. Ребенок успел увидеть, как из дома выбежали женщина и мужчина с перекошенными от ужаса лицами. Как мужчина в натянутых до пояса штанах осмотрелся, прежде чем увидеть старшего Сида, медленно подбирающего с земли топор. Новая «мама» вдруг завизжала как свинья, сжала кулаки и направилась в сторону Джейкоба. Женщина была очень крупной, своими размерами легко закрывая плотную тушку мужа.       Джон хотел посмотреть, что будет. Он чувствовал страх и непозволительное, необъяснимое опьянение. Что-то подсказывало ему, что все случившееся можно назвать справедливостью. Он не дошел до своего брата, когда бешеная свиноматка схватила длинный ржавый по краям тесак, оценив, что шансы на победу с топором Джейкоба для неё понизились.       Джозеф за долю секунды оказался рядом с младшим братом и развернул его к себе, хватая за отдающее болью плечо. Он прижал голову мальчика к себе, не позволяя смотреть на обезумевших тварей, заставивших детей спать в сарае и жалеющих для них еды.       — Отче наш, сущий на небесах…       Крики, вздохи и ругательства смешались в один поток бессвязных звуков. Жар от горящего здания помог Джону согреться и казался благодатью Господа. Пока языки уничтожающего пламени превращали старую постройку в руины, стирали вещи до пепла, будущий Креститель чувствовал, как удавка на его шее освобождается.       — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое.       Мальчик видел и слышал, как их «отец» рубил топором говядину. Он узнал этот звук. Крик, последовавший за ним, заставил его едва ощутимо вздрогнуть – не от страха, а от неожиданности. Последовал еще один удар, после чего женщина прекратила орать, а из её горла начали выходить булькающие звуки. Еще один раздирающий воздух удар. Еще и еще. Джозеф не отводил глаза, смотрел на своего старшего брата, испачканного в чужой крови, смотрел на мужчину, смевшего называть себя их отцом, и продолжал читать молитву. Обрюзглый папаша поздно понял, что следовало бы уносить отсюда ноги, поэтому Джейкоб настиг и его.       Джозеф закрыл уши Джона ладонями, прижимал сильно, чтобы ребенок не слышал слова умирающего идиота, относящегося к ним как к прокаженным дворнягам, то, что отвечал ему Джейкоб, прежде чем замахнуться топором и отсечь часть руки. Пятилетнему ребенку не стоило слышать животный крик, не стоило видеть отрубленную человеческую конечность и темную кровь, заливающую землю. В ночи все казалось неестественно-черным, и отсеченное мясо виделось Джозефу плотью Дьявола. Культя заходилась спазмами, пока на лице своего старшего брата избранный провидец наблюдал непоколебимую решимость.       — Я тебя предупреждал. Не трогать меня и моих братьев. Я говорил, — топор опустился на щеку, разрывая лицо на две части. Мужчина хрипел, чувствовал невероятную боль и то, что доживает свои последние секунды. Безумный полный злобы взгляд медленно стекленел. Маленький брат, прижавшийся к Джозефу, закрыл глаза и пытался дышать полной грудью, стараясь убрать из своей памяти раздирающие глотку крики, от прослушивания которых его не спас даже средний брат.       «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе».       Джон лишь через несколько лет узнает, что Джейкоб сжег тела их временных родителей, поддерживая огонь так долго, как то было необходимо. Старший брат сделал все, чтобы скрыть следы. Приехавшим утром полицейским братья сказали, что поздно ночью на ферму ворвались пять-шесть грабителей. Никто не стал проверять стоящий вдалеке покосившийся сарай, обнаружив деньги дома после того, как кто-то из незнакомцев расправился с хозяевами. В тот день Джозеф блестяще отыграл роль ошарашенного случившимся сына.       Вот только где-то их легенда дала промах.       Сидов признали опасными и разлучили, отправив Джона на искупление собственных грехов.       «…и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого».       Джон вспоминает ту ночь, потому что пришедший к нему сон тоже наполнен темно-оранжевым. Он как вода, которую разбавляют краской — то становится синеватой, то приобретает багровый оттенок. Креститель не знает, сколько времени ему удается проспать, но сильная головная боль и изнеможение отступают. В голове тихо-тихо звучит голос брата, словно он находится рядом и читает молитву об их спасении.       Мужчина резко открывает глаза, первые секунды не соображая, который час. Спальня в его ранчо находилась не на солнечной стороне дома, поэтому дневной свет в неё поступал, но жары там никогда не было. В бункере же все иначе: ставший привычным затхлый воздух, перегоняющийся в системе вентилирования, одна температура, поддерживаемая изо дня в день.       Ему необходимо потратить секунду, чтобы понять, что именно могло его разбудить. Точнее, кто именно. Сид даже забывает, что она осталась рядом с ним, но больше всего ему удивительно, что она не ушла, когда представилась возможность. Элизабет лежит на боку и рассматривает его темными сверкающими из-за слабой настенной лампы глазами. Поняв, что он проснулся, она глубоко вздыхает и моргает пару раз, но взгляд не отводит. Длинные пряди обрамляют её лицо и чуть прикрывают плечи. Руки девушки находятся под подушкой. Грудь Портман то опускается, то поднимается из-за глубокого дыхания. Джон сразу обращает свое внимание именно на эту часть тела, что неудивительно, поскольку она у Лиз… достаточно выдающаяся и сейчас чуть приоткрыта, обтянута легкой майкой. Сид никогда не игнорировал то, что по счастливой случайности или невероятной удаче оказывалось перед ним, поэтому останавливает свой взгляд на вырезе.       — Давно смотришь? — шепчет Джон, наконец возвращаясь к её лицу. Мужчина все еще немного сонный, но благодаря открывшейся перед ним картине достаточно быстро приходит в себя. Взгляд у Портман слегка задумчивый, словно она где-то далеко от этого места.       Креститель давным-давно решил для себя одну вещь: если маленькой Лиззи так нравится думать, что она его использует, то он может насладиться моментом и использовать её в ответ. Паршивое создание Дьявола с лицом невинного ангела. Достаточно вспомнить, как она обхватила его руку, и сама направляла его пальцы, тяжело дыша и отводя взгляд. Но как давно ты получал такое наслаждение, Джон?       Как давно ты просыпался в постели с женщиной?       Он оглядывает помощницу. Нет, вовсе нет, для него она девочка. Маленькая, глупенькая, расхрабрившаяся девочка, перепутавшая место работы. Похожие на неё обычно получали юридическое или экономическое образование, находили себе богатого муженька и основывали собственный бизнес. Сколько таких примеров он видел до переезда? Десять? Двадцать?       — Что значат татуировки? — игнорирует Портман вопрос. Джон прищуривается, когда девушка пододвигается ближе, поднимает левую руку и касается его предплечья. Он чувствует, с каким трудом дается помощнице это движение. А ведь раньше наглая девчонка хотела истыкать тебя кухонным ножом.       — Слишком много, — уклончиво отвечает мужчина. Все это не для её ушей, Джон и так достаточно ей рассказал. Теперь очередь помощницы. Она ведь хочет казаться такой сильной, хочет быть супергероем, пробивающим стены. Пора возвращаться в настоящий мир, Элизабет.       Креститель не против прикосновений, но это… это кажется ему немного неправильным. Неестественным. Лиз делает это из любопытства, её относительная осторожность и нежность не наиграны. Она рассматривает темные рисунки с интересом ученой, серьезно и сосредоточенно. Джон не в восторге от того, что какой-то его части такое нравится.       Другая же часть жаждет схватить светлую руку и сильно сжать её пальцами.       Сколько боли она может вынести? Каков её предел? Какую силу надо приложить, чтобы оставить на её коже синяки?       — Год назад, может, чуть больше, — спасает себя вдруг Портман. Говорит достаточно тихо, но Сид лежит в нескольких сантиметрах от неё в пустой комнате, как он может не услышать? — В полицию пришла девочка пятнадцати лет. Сказала, что ей чудом удалось сбежать, что у неё в семье... Часть моей группы тогда была свободна, и нас отправили на задержание.       Креститель внимательно наблюдает за её эмоциями, пока его мозг цепляется за каждое слово. Джон знает, что его способность «красиво» говорить вовсе не индивидуальная, этому можно научиться, и он хочет понять, что умеет Элизабет.       — Обычный с виду дом. Соседи ничего не замечали. Никто ничего не видел. Наверное, не хотел видеть, — продолжает девушка.       Она чувствует себя не особенно комфортно, и это понятно. Вот только Джон чувствует себя замечательно, осознавая, что причина таких ощущений в том, что спала она с ним по собственной воле. Но секс почему-то ей дался куда легче, чем простой разговор, подобные прикосновения и показное безразличие под заинтересованным взглядом Крестителя. Сид не намерен её ни к чему принуждать, она все сделает сама. Она уже делает, указательными пальцами прочерчивая линии некоторых татуировок. Портман не пододвигается, но ему начинает казаться, что девушка все ближе и ближе.       — В течение десяти лет они издевались над собственными детьми. У двух старших дочерей были дети от собственного отца. Он начинал насиловать девочек, когда им исполнялось тринадцать. Мать смотрела на все это и предпринимала какие-то действия в случае беременности.       Лиз ненадолго затихает и набирает в легкие побольше воздуха. Разглядывает татуировку на правой груди Джона. Сложенные в молитве руки с четками, выполненные на фоне креста. Чуть ниже – небольшой по размеру символ «Врат», от которого в сторону отлетают маленькие черные птицы. Крестителю необходимо узнать, что помощница скажет дальше. Возможно, девочка еще больше грешна, чем они предполагали. Джон с самого начала сказал братьям и сестре, что власти не послали абы кого на задержание такого, как Джозеф Сид. Иначе в своем сраном правительстве они невероятно и неисправимо тупы.       — Предпринимала дома. Обычно это была горячая ванна и бесконечные отвары всякого дерьма. Что удивительно, бесплодными девочки не стали, и этот процесс мамаша могла повторять опять и опять. Сыновья работали в доме, обеспечивали семью едой. Эти твари смогли оформить социальные выплаты, сидели на них. Но… что самое удивительное, детей редко кормили. Часто приковывали к кроватям цепью. Оставляли без солнечного света в закрытой комнате. И этого никто. Не замечал. Почти десять лет.       Она решила доказать Сиду, что в его случае все еще не так плохо? Необходимо сдерживать легкомысленную улыбку, иначе девочка определенно обидится.       — Дали минимальные сроки? — предполагает Сид. Ему всегда нравилась прецедентная правовая система Штатов. Вроде бы, ничего четко не определено, уголовные кодексы каждого отдельного штата хорошо отличаются друг от друга, поэтому процесс то и дело склоняется в пользу обвиняемых. Джон знает хороших адвокатов, которые смогли отмазать от наказания и даже обвинения ненормальных психопатов и богатых убийц.       — Нет, но далеко не смертную казнь, — немного разочарованно тянет Портман.       Он бы мог сказать, что это грех. Гнев вместе с Гордыней управляют помощницей, ведут по шаткому узкому пути, с которого легко упасть и сломать себе позвоночник. Но что-то в Джоне напоминает ему, что это лишь справедливость. Желать смерти убийцам и насильникам раньше было для мужчины нормальным, хотя Отец не одобрил бы таких мыслей.       Опомнись, Джон.       — А ты хотела посетить такую странную церемонию?       Элизабет чуть хмурится, а её рука доходит до его ключицы. Смотрит ему в глаза немного уязвленно, и мужчине кажется, что радужка и зрачок слились в сплошной черный.       — Нельзя издеваться над детьми. Только не над ними. Они не могут ответить.       На несколько секунд Сид задерживает дыхание, заинтересованно прищуриваясь. Шестеренки в его голове работают со скоростью света, чтобы подтвердить то, о чем он и так догадывался с того момента, как Лиз начала рассказ. Она не жалеет его. Она… сопереживает. Странно, но так, как умеет. Не садится рядом с ним, не выслушивает жалобы и не пытается разобраться в проблеме, которой уже давно не существует. Наверное, девочка себя сдерживает, из-за этого её сопереживание довольно сухое, слишком… формальное.       Это не просто «мне жаль». Это не звучит как «все будет хорошо», но отчего-то безумец в Джоне полагает, что Элизабет способна чувствовать часть того, через что когда-то прошел он. Что нанесенные шрамы появлялись тогда, когда она была в сознании, этот урод не избавлял её от боли.       Тем лучше. Так вероятнее, что Лиз поймет Джона правильнее. До вымаливания прощения за смерть семьи они дойдут, это случится позже. Обязательно случится.       Её прикосновения к его груди слишком аккуратные. Портман правильно поступает, не решаясь переходить в конфронтацию со зверем, что может в любой момент завладеть разумом младшего Сида. Забавно то, что они лежат рядом совсем как нормальная пара. Забавно то, что Джон позволяет Лиз это делать и не выкручивает пальцы, потому что сам так хочет. Физическая боль – слишком мало для этой девочки, ей недостаточно.       Лиз чуть приподнимает голову и смотрит ему в глаза, облизывает сухие губы. Тонкие пальцы останавливаются и накрывают татуировку с руками и четками. Крестителю не нужен дар предвидения, он чувствует, знает, что хочет сделать девочка. За секунду она оказывается рядом и прижимается своими губами к его. Джон сразу же запускает пальцы в длинные волосы, лишая её попытки отстраниться.       Поцелуй получается слишком развязным и довольно-таки непозволительным для кроткого ангела, за которого можно принять девушку при первой встрече. Языки касаются друг друга, Лиз еле ощутимо вздрагивает из-за того, что колючая борода царапает тонкую кожу губ, но не думает отстраняться.       У него давно не было вот таких… да и были ли такие вообще?       Сиду вот уже которую неделю интересно, насколько грешна юная помощница. Как много мужчин она к себе подпускала до него и что позволяла делать со своим телом. Креститель прикусывает нижнюю губу и слегка оттягивает, прежде чем снова ворваться с языком в её теплый рот. Девушка, видимо, хочет чуть податься назад, но Джон этого не позволяет. Он целует её совсем как животное, а она вдруг начинает отвечать, подстраиваться под нужный ритм. Языки соприкасаются друг с другом, пока Сид разворачивается на спину и направляет на себя Портман второй рукой. Она знала, на что шла, знала, что за этим последует.       Вот только девочка и вправду наглая. Лиз обхватывает его лицо руками, пальцами касается висков, после чего вдруг позволяет себе забраться сверху, оседлать его бедра. Мужчина посасывает покрасневшую нижнюю губу все сильнее и сильнее, а после ощутимо проводит по ней зубами. Девушка резко выдыхает и задерживает в себе недовольный стон. Ему это нравится. Безумно нравится. Тело кажется до сумасшедшего сильным, идеально здоровым, горячая кровь разливается по организму как живительная жидкость. Сид любил и любит это пьянящее чувство возбуждения, желания обладать.       Но помощницу необходимо немного проучить. Он продолжает целовать девушку, кусать, посасывать язык и наслаждаться приятной влагой её рта. Продолжает намеренно царапать её губы бородой и даже не думает о том, чтобы хотя бы немного сжалиться. Удивительно, но девочке это нравится. Приторная нежность не нужна им обоим, а Джон вообще на неё не способен с лет десяти.       Мужчина проводит пальцами по ключицам, запутывая помощницу. Резко обхватывает шею и с определенной силой начинает душить, из-за чего Элизабет сразу же открывает глаза и резко отстраняется, тянется своими руками к его и пытается ослабить захват. Джон не намерен делать ей ничего плохого, нет. Просто хочет посмотреть.       Он находит указательным пальцем бьющуюся жилку и пытается успокоить свое дыхание. Девочке просто немного некомфортно, но воздух губами она ловить все еще может. Она убирает руку Джона только тогда, когда он сам позволяет это, касаясь пальцами потревоженного места и в легком испуге смотря на мужчину. Сид опускает взгляд чуть ниже.       Если эту девушку ему послал Господь, то это и правда вознаграждение за многие страдания. Креститель легко усмехается.       — Я просто хотел показать, что… тебе это нравится, — шепчет мужчина. Он хотел сказать куда более резкие слова, но вовремя остановился. Не так быстро, ты её спугнешь, Джон. Она все еще может быть немного опасной для тебя.       Элизабет сглатывает и напрягается, когда Креститель обхватывает левую грудь. Подушечкой большого пальца он аккуратно касается напряженного соска через ткань майки, рисует круги, чувствуя охватывающее его наслаждение. Ему надо намного, намного больше. Ему нужно все, в том числе залезть к ней под кожу, дотронуться до позвонков, увидеть этот странный безумный мозг.       Она хочет как можно быстрее встать и сбежать отсюда, но Сид почти идеально выверил все до секунды. Мужчина присаживается, вновь оказываясь непозволительно близко, продолжая слабо ласкать грудь. Рука Элизабет оказывается в районе ключиц, мешая приблизиться, но Джон с этим быстро разбирается.       Не стоило начинать, Лиззи, если не знаешь, как правильно действовать.       Сид снова и снова целует её, нагло пробираясь языком через влажные губы, упиваясь даже звуками, заполняющими комнату. Джон смотрит на Элизабет голодным, одержимым взглядом, когда она все же отстраняется и сползает в сторону, ставит левую ногу на пол. Её выдают раскрасневшиеся щеки, бешеный ритм дыхания, губы, мокрые из-за его слюны, и напряжение в теле. Возбужденная грудь так и просит сорвать к чертям ненужную майку, жаждет внимания, вот только Элизабет отходит к стене и опускается в кресло, но взгляд не отводит.       Джон, даже не пытающийся ничего сделать со своим дыханием, смотрит на электронные часы на полке. Восемь двадцать четыре. Подумать только, с теплой Лиззи под боком ему удалось проспать около пяти часов. Какое взаимовыгодное сотрудничество.