Праведное пламя

      Это повторяется два дня. Три. Она зачем-то приходит в эту комнату, принимая её за свою новую спальню, поскольку находиться в старой невозможно в принципе. Отказавшийся работать вентилятор теперь не просто не подает немного холодного воздуха, он превратился в маломощную печку. Иногда Лиз бывает в том помещении, заходит исключительно за нужными вещами, но потом ноги ведут её дальше по коридору.       Туда тянет будто магнитом, что, конечно же, безумно смешно. Девушка будто бы приняла огромную дозу опиатов, перестала чувствовать боль, собственноручно удалила миндалевидное тело из своего мозга, чтобы чувство страха атрофировалось. Организм уставал, а голова прекрасно знала, в какой части бункера Портман может отдохнуть. Сид словно специально убрал с цепочки некоторые ключи, оставив несколько самых необходимых. Один – от бункера Датча, другой – от своего бункера, а вот третий и четвертый были подозрительно похожи. Наверное, ключ от комнаты управления и, скорее всего, от спальни Джозефа? Джон даже не заикнулся о том, что, может, было бы неплохо освободить какую-то другую комнату для неё. Да, бункер не похож на пентхаус, но…       Наверное, это всё было неправильным.       Элизабет с каждым часом, с каждым днем чувствовала, как её глупый запал, странная надежда – все угасает, как догоревшая длинная спичка для розжига камина. Наверное, это можно назвать смирением. Сколько времени ты уже находишься под землей? Видишь, до чего дошло твое маленькое приключение в округе Хоуп – не только застряла тут на несколько месяцев, не только увидела собственными глазами настоящий ядерный гриб, но и теперь делишь постель с психом и садистом, которого должна была убить. Причем делишь её во всех смыслах этого слова, засыпая с каждым днем все ближе и ближе к самопровозглашенному Крестителю.       Может, спинки еще друг другу потрете как-нибудь?       Девушке хочется заехать себе молотком в нос. С её сознанием, головой творится что-то непонятное, к серому веществу будто бы прикрепился уничтожающий разум паразит, насмехающийся над ней каждую секунду. Она старается бороться, но… все усилия будто бы впустую. Почему-то Портман ощущает себя слабой. Что-то внутри по неизвестной причине отказывается противостоять тому, что вытворяют оставшиеся в живых Сиды.       Было бы лучше, если бы Креститель закрыл её в одной комнате с Датчем и приносил изредка еду.       Тогда Элизабет не начала чувствовать к нему… ненормальную привязанность. Разрушающее её голову желание поддержать. Не видела бы порой в нем маленького ребенка в синяках и ссадинах, старающегося укрыться от созданного взрослыми Ада. Помощница повидала за время работы достаточно, чтобы закрывать глаза и вспоминать аналогичные случаи.       Когда Джон потянулся к ней в ту ночь, когда уткнулся лбом в её живот и затих, Лиз насилу подавила в себе желание закричать. Завопить, раздирая глотку, чтобы потом ходить и хрипеть, давиться от боли. Пришлось закрыть глаза, зажмуриться, но это не спасло девушку от непонятных обжигающих нос и глаза слез. Она скорее неосознанно потянулась в ответ и запустила пальцы в почти черные волосы, неосознанно прижала его к себе, замерев от того, что борода Сида коснулась нежной кожи в области пупка. Элизабет была дурочкой, когда совершила это, когда осталась рядом, стоило было Сиду тихо приказать ей это сделать. Смешно, но спустя пару часов она перестала видеть в своих действиях что-то плохое. Перестала сомневаться и искать в своих ощущениях что-то неправильное.       Она правда ему сочувствовала.       Плевать, каким Джон был сейчас, но Джон-ребенок не заслуживал того, что услышала Лиз. Они не могли с ним так поступать, они должны были быть людьми, а не мразями. Зачем они вообще взяли его в свою семью? Как социальные службы такое допустили?       Чувство было неправильным и ядовитым, отравляющим медленно, но помощнице стало плевать. Из-за копаний в собственной душе начинала болеть голова, Лиз решила выбрать самый легкий путь, чтобы спасти себя от непонятных бессмысленных терзаний. На какое-то время она примет все странные мысли, притворится, что соглашается с ними, чтобы следующее воздействие на неё постепенно выздоравливающего Отца не оказалось губительным. Пришибленный господень «Избранный» откуда-то очень хорошо знал, какой подход необходимо выбрать для каждого отдельного человека, как повлиять на его психику. Убеждение. Принуждение к смирению. Послушание.       «Отец» мог дать фору любому политику. Элизабет про себя усмехается, понимая, что это, вероятно, уже случилось.       Они с Джоном могут позволять себе касаться друг друга. Во время и после каждого прикосновения она горит, почти как бенгальский огонек, а Сиду словно только это и нужно. Девушка не может объяснить свое состояние, только чувствует, как её все быстрее затягивает в болотную трясину. Она вот-вот задохнется и окажется на беспробудно темном дне, пока легкие будут жечь и наполняться отравленной водой.       Это не совсем… интимные прикосновения, хотя неужели Джон может делать это иначе? Даже взгляд мужчины, скользящий по её фигуре, действует на помощницу как долбанный электрический заряд. Так быть не должно, что-то внутри Лиз это понимает, но это «что-то» говорит слишком тихо, чтобы быть услышанным. Она не должна испытывать эту больную симпатию, странные мерзкие зачатки удовольствия, но тело уже не переубедить. Оно, по сути, вообще подвело свою хозяйку в первую очередь.       Креститель может позволить себе заправить прядь ей за ухо, стоит Лиз коснуться головой подушки и закрыть глаза, может пройти в опасной близости и будто бы «случайно» задеть рукой её ягодицу, может обычный короткий диалог превратить в нечто непонятное, подходя со спины и намеренно выдыхая в шею, заставляя организм чуть напрячься из-за горячего воздуха.       Раньше Элизабет старалась что-то игнорировать, но потом сама пришла к нему в спальню. Сама обхватила ногами его бедра, дала сорвать с себя всю одежду, а потом еще и насаживалась на его пальцы так, словно в противном случае могла умереть. Джон выглядел таким довольным после этого, таким удовлетворенным из-за самого факта её оргазма, что… она сдерживала улыбку, напрягая желваки и делая глубокий вдох. Сид был похож на маленького мальчика, который получил то, о чем так давно мечтал. Портман осознавала, что могла использовать это в ближайшем будущем, но в своей уверенности порой была неосторожна.       Джон странно одержим ею, но он совсем не идиот. Его опыта хватит на пятерых таких, как маленькая гордая Элизабет.       Помощница просыпается, когда на часах уже почти девять утра. Она по привычке протягивает руку чуть в сторону, не открывая глаз, но ничего не чувствует. Джона рядом не оказывается, и Лиз сонно переворачивается на спину. Девушка с удовольствием осталась бы в кровати на весь день, но в таком случае она рискует погрязнуть в губительной апатии. Она просто под землей, она не умерла.       Нужно стараться жить дальше, как бы тяжело ни было.       Лиз видит движение краем глаза и чуть приподнимает голову, а после привстает и опирается на локти. Креститель стоит к ней спиной, он чем-то занят, но из-за позы не видно, чем именно. Джон что-то кладет на комод перед собой, вытаскивает из верхнего шкафа небольшую темную вещь, устало вздыхает и продолжает. Элизабет могла бы поклясться, что он вот-вот закатит глаза, если уже этого не сделал.       Младший Сид слишком самодоволен. Он знает себе цену, правильно использует свое тело, лицо, свой ум, грамотно выбирает слова, контролирует свой голос. Зачастую сдержан и всегда следит за тем, какое впечатление производит на окружающих. Лиз задается вопросом, сколько лет жизни он живет под подобным «наблюдением», сколько Джонов вообще существует в природе. Она пытается убедить себя в том, что он больной человек. Что её странные глупые ощущения в районе солнечного сплетения – это в корне неправильно.       Но реальность же поступает иначе, доказывая помощнице раз за разом то, что Сид по большей части сломлен. Если она будет достаточно изобретательна, то сможет на него повлиять. Сможет добиться своего. Пускай даже со дня её странной «игры» — в которой Лиз однозначно проигрывает, хотя в этом себе не признается — прошло больше месяца. Это пятая ночь, проведенная в одной комнате с Джоном. Портман все ждет, когда Сид не выдержит и перестанет это терпеть, снова как минимум прижмет её к стене. Они не в том положении и возрасте, чтобы просто засыпать друг с другом рядом. Джон не такой. Она не такая.       Лиз надо знать, когда наступит этот момент, чтобы подготовиться и постараться прочистить мозги самой себе. Странно то, что Креститель будто бы выбрал выжидающую позицию, поэтому иногда словно имеет её одними глазами самыми грязными и непозволительными способами. Портман не помнит, чтобы где-то на его теле располагался шрам с выведенной «Похотью», поэтому задается вопросом, осознает ли Джон, насколько грешит.       А может, она просто выдает желаемое за действительное.       Девушка откидывает легкое покрывало с ног и встает, касается голыми ступнями холодного пола, выполняя ленивый марш-бросок до одного из стульев. Там она обычно оставляет одежду, а первое, что нужно сделать перед тем, как вынырнуть из этого помещения – набросить что-то на плечи и поменять короткие спальные шорты на брюки. Младший Сид был еще тем говнюком. Она могла бы поспорить, что Креститель выбрал себе самую лучшую и просторную комнату среди всех имеющихся.       Лиз стягивает шорты и остается в одном светлом белье, складывает вещь, чтобы та не помялась, и может слышать, как поворачивается к ней Джон. Девушка стоит к нему спиной, что Сиду в какой-то степени только на руку – помощница физически ощущает, как мужчина оглаживает ягодицы одним лишь взглядом, будто бы расстояние ему не мешает. Она надевает штаны, пока в голове раздается низкий хрипловатый голос Аделаиды. Портман замирает, не завершив завязывание шнурка на животе.       «Спорим, из них троих лучше всего отшлепать может именно Джон?».       Драбмен громко усмехнулась после того, как Элизабет перестала держать волка на прицеле снайперской винтовки, а глаза помощницы расширились от глубокого охренения. Это совершенно не то, что девушка хотела услышать тем солнечным субботним утром. Портман вдруг прищурилась и открыла рот, чтобы что-то спросить, но в итоге просто тихо вдыхала воздух. «Да ладно, не говори, что не думала об этом».       Нет, тогда она об этом не думала. Тогда пыталась успокоиться после первой встречи с Джоном, после своего несостоявшегося Крещения. Этот безумный идиот чуть не заставил её потерять сознание. Вода тогда попала в носоглотку и начала жечь трахею. Наркотик мешал нормально обрабатывать поступающую в мозг информацию и вовремя реагировать на происходящее. Тренированная и готовая к чему-то подобному девушка превратилась в желе.       Нет, Аделаида, она не думала об этом тогда, но зато сейчас вполне может проверить твою догадку. Джон будет рад, его навряд ли даже придется просить.       Элизабет стаскивает с себя майку, натягивает спортивный топ, следом футболку и уже думает потянуть ткань вниз, как на талию опускается теплая рука. Неужели она так активно пыталась погрузиться в воспоминания, что не услышала, как приближается к ней Сид? Может быть, она просто громко сопела?       Портман не замирает, словно статуя, когда рука поднимается вверх по её позвоночнику, девушка смотрит в одну точку и чуть напрягается. Лиз не хочет, чтобы близость Джона была ей приятна, но у тела свои предпочтения. Сид захватывает её волосы и опускает пряди на левую сторону, чтобы не мешались.       — Тебе не надо их прятать, — помощница даже поначалу хмурится, не понимая, о чем он. Большим пальцем мужчина касается части шрама, что вылезает из-под воротника футболки.       Конечно, на что он еще бы обратил свое внимание.       — Я не хочу, чтобы их кто-то видел.       Некоторые шрамы, может, и украшают, но эти точно нет. Тогда казалось, что крылья на её спине вырастают из-за прикосновения обжигающего металла, а сила нажима позволяет орудию проникнуть до костей. Раны были мерзкие. Урод даже не обработал увечья так, как надо было. Лиз два дня сидела с засохшей кровью на спине, давясь слезами и дрожа от боли и страха.       — Они были твоим испытанием. Ты не должна их стыдиться.       Лиз несознательно позволяет ему быть выше себя, сильнее себя. Она не осознает, что на определенном этапе это все перестанет быть игрой, потому что кто-то очень скоро проиграет.       — Не со мной, — шепчет мужчина, после чего его губы касаются макушки. Портман не дрожит, нет, вовсе нет. Она постоянно убеждала себя привыкнуть к такой близости, и теперь тело слушается. Плевать на эти странные «тренинги» только сердцу, оказывающемуся в горле. Сид не старается её обнять, нет, на этот раз он действует даже как-то… нежно? Скорее, осторожно, потому что Джон Сид и понятие «нежность» едва ли совместимы.       От поцелуев Крестителя Лиз то и дело вздрагивает лишь потому, что кожи касается борода. Губы сначала целуют, а потом лениво захватывают участок кожи. Телу это безумно нравится, из-за чего помощница вынуждена чуть склонить голову влево. Правая рука поднимается и касается мягких волос Джона, пока что-то внутри Элизабет изо всех сил уговаривает её убежать. Убрать пальцы. Своими действиями она одобряет все то, что делает Сид.       Ты заиграешься, Портман. Лучше остановись.       — Я собиралась пойти к Датчу.       — Сейчас? — на шее чувствуются зубы, словно Джон хочет прикусить кожу, но в последний момент останавливается.       Короткое «сейчас» Элизабет неожиданно для самой себя выдавливает ровно и громко, даже не дрожащим голосом. Девушка чувствует, как губы Сида растягиваются в легкой улыбке, но отстраняется он не сразу. Его руки оказываются на приподнятой футболке и без каких-либо эмоций тянут материю вниз, закрывая живот и спину девушки. Лиз идет в ванную, чтобы почистить зубы и умыться, осмотреть себя в зеркале и затянуть верхний уровень волос резинкой.       Девушка вдруг останавливается и внимательнее смотрит на пальцы. Из-за скудного питания и отсутствия солнечного света они становятся все тоньше и тоньше, но кожа, слава богам, кости пока не обтягивает. Продукты приходится экономить, но есть раз в день никто пока не захотел, поэтому вес тела еще кое-как поддерживался.       Отчасти девушке немного интересно, чем там таким занят Сид, но стоит ей вернуться в спальню, как он закрывает неизвестные предметы своей фигурой и выдает Лиз ключ, слегка приподнимая брови. Их правило «не наделай херни» все еще действует.       Портман решает позавтракать вместе с Датчем, заодно хоть немного попытаться отвлечься от того безумия, что происходит в этих стенах. Джон, периодически его старший брат словно незаметно подводят её все ближе и ближе к грани. Совсем как Вера тогда, убеждая девушку сделать самый важный прыжок. Элизабет до сих пор не знает, как не перебила себе все кости и вообще выжила. Наверное, это была какая-то слишком живая и странная галлюцинация из-за чрезмерного содержания Блажи в её крови. Помощница просто кое-как доползла на своих двоих до той окровавленной площадки с раскинутыми трупами, по пути полагая, что вознеслась на вершину статуи «Отца».       — Привет, — Ричард только проснулся и все еще соловело оглядывается по сторонам. Старик лежит в своей кровати, и Элизабет замечает про себя, что выглядит он куда лучше. Его руки не так сильно дрожат, его взгляд осмысленный, а движения более точные.       Лиз пытается не думать о том, что Датчу определенно было бы куда лучше с квалифицированной медицинской помощью. Она очень боится, что ему станет хуже. Что она сделает что-то не так, что где-то ошибется, а никто не сможет помочь. От подобной мысли слегка мутит.       Сегодня на завтрак Портман урвала джек-пот. Порой надо было себя баловать, и помощница решила, что день настал. Консервированная индейка, конечно, не сравнится с обычной вареной или жареной, но хорошо уже то, что они вообще могут её попробовать. При виде девушки Датч веселеет и слабо улыбается. Уголки губ едва могут приподняться, но настроение мужчины видно по глазам.       — Сейчас я все сделаю, погоди. Напиши или скажи, как ты и что беспокоит.       Консервированные овощи на вкус как разбавленная вкусовыми добавками резина. Наверное, Портман ко всему этому слишком привыкла, еда уже приелась. Помощница регулирует количество соли в своей еде, поэтому иногда подъедает крекеры на кухне. Совсем без соли обходиться трудно, но чем больше её – тем больше потребление воды. Элизабет рассказывает Датчу о том, как обстоят дела. Теперь она может навещать его каждый день, даже по несколько раз, и все благодаря Джону.       Хотя стоило сказать бы, что именно Джон закрыл Рузвельта на замок. Лиз останавливается на пару секунд, вспоминая горящие от нелепой радости глаза Сида в тот момент, когда он впервые после катастрофы увидел помощницу в сознании. Он и её закрыл, заставив догадываться, что вообще могло произойти.       Элизабет пододвигает стул ближе к кровати Ричарда, помогает мужчине присесть, а потом берет в свои руки металлическую банку и нанизывает на вилку кусочек мяса. Датч сразу же хмурится, но такое, кажется, они уже проходили. Портман его прекрасно понимает, она бы и сама каждый раз пыталась сделать все по-своему. Каково ему вообще должно быть, если ранее он бился чуть ли не во главе Сопротивления и координировал действия многих, а теперь вынужден пользоваться помощью какой-то чужой девчонки?       — Ты же не хочешь вывернуть все на пол? — давит разумностью Портман, немного приподнимая брови.       Так хорошо Датч свои конечности не контролирует, и вообще навряд ли когда-нибудь научится делать это снова. Лиз пытается быть приветливой и улыбчивой, но каждая такая улыбка отдается молотком по затылку. Датчу не была оказана подобающая медицинская помощь. Им надо в больницу. Кому-то в обычную, а кому-то в психлечебницу, причем как можно скорее.       Рузвельт не из тех людей, которые будут нормально относиться к кормлению с ложки. Первые недели знакомства он вообще относился к помощнице довольно холодно, часто позволял себе критиковать её методы и говорил, что пуль можно было потратить куда меньше. Чем-то Датч напоминает Лиз отца её хорошей знакомой, в доме которого она отдыхала несколько дней. Портман пригласили в солнечную Аризону, а папа подруги устроил ей допрос с пристрастием, обманываясь безобидной внешностью.       Элизабет не впервые встречалась с предвзятостью. Она почти научилась на неё не реагировать закатыванием глаз и резкими ответами.       — Как ты… — бормочет Рузвельт. Портман видит, что он хочет сказать что-то еще, поэтому ждет. — С ним?       На лицо хочется наклеить слабую улыбку, чтобы не возникало никаких вопросов. Элизабет кажется, что своей реакцией она сейчас все выдаст, что Ричард начнет сомневаться в правдивости её ответа и как-нибудь дойдет до неприятной правды самостоятельно.       — Трудно, но жить можно.       Неужели, Лиз?       Так ли трудно для тебя было извиваться под Джоном Сидом? Разве ты не думаешь, что это надо повторить как можно быстрее?       — Г-грех? — интересуется старик, заставляя Элизабет прищуриться. Надо всего лишь связать два понятия, чтобы понять, о чем говорит Рузвельт. Грех и «он».       — Нет, он больше не делал мне шрамов.       Белесые «крылья» на спине начинают чесаться. Портман старается разбавить и без того невеселую атмосферу, вдруг выдает, что Ким и Ник после рождения девочки решили сделать её крестной мамой, рассказывает, в каком шоке был бедный Рай, когда надо было везти женщину к врачу, пока в голове не сигнализирует тревогой мысль.       Семья Рай могла уже умереть, если не покинула это адское место.       И даже новорожденная девочка могла погибнуть. Смерть протянула бы свои руки в самом начале именно к ней.       Элизабет никогда не наблюдала течение лучевой болезни, только просматривала фотографии, сделанные в сороковых годах. Пару лет назад ей на глаза попались фото больных после аварии на ядерной станции в Японии, но девушка не присматривалась, сразу же отбросила их в сторону.       — Может, они успели уехать, — добавляет Портман уже без такого запала. Стоит вспомнить речь Ким, чтобы понять, что навряд ли. Элизабет в тот момент хотелось закрыть рукой лицо и отойти в сторону, но ссориться она не горела желанием. Ким была сама в состоянии решать, как ей поступать. И если она хотела остаться в одном округе с сектантами растить дочь, то… её право.       Датч съедает положенную ему норму и откидывается на кровать, продолжая медленно жевать пищу. Наверное, сильно устал держать спину прямо. У него руки все еще потряхивает, Элизабет, а ты надеешься, что через месяц он будет бегать и давать «Отцу» по роже. Мечтай.       Лиз тоже касается спинки стула и позволяет себе немного расслабиться.       Она ненадолго закрывает глаза, как вдруг тело пронзает резкая боль, зарождающаяся в животе. Портман жмурится и сжимается, с силой обхватывает вилку в руке и медленно выдыхает. Господи, а это за что? Недостаточно тех проблем, с которыми надо разбираться непосредственно сейчас?       Может, это просто безобидный спазм?       В любом случае, он проходит, а Датч ничего не замечает, потому что вовремя закрыл глаза. Следом за колющей болью живот начинает урчать, от чего Элизабет закатывает глаза. Надо поесть, как можно скорее. Консервированные овощи похожи на жвачку, которую ты жуешь уже около двух часов без остановки. Но как ни удивительно, из этого организм получает необходимые калории. Лиз рада разбавить постоянные рыбные консервы чем-то новым, поэтому говядина идет почти что на ура.       — Ты же пытаешься ходить? Быстро устаешь?       Ричард изъясняется жестами, иногда вставляет слова. Пытается шутить. В такой кромешной жопе им двоим только это делать и остается. Живот больше не колет, и Лиз пытается расслабиться, иногда помогая старику и говоря слова, которые он желает произнести. Ричард привычно кивает, понимая, что иначе он либо выдохнется, либо разговаривать они будут до вечера.       Хотя в бункере не существует такого понятия. Тут постоянно темнота, постоянно вечер. Наверное, если им посчастливится выйти на улицу, то они на какое-то время ослепнут от солнечного света.       В комнате Рузвельта она сидит пару часов. Во времени её теперь никто не ограничивает, но Портман все больше начинает казаться, что младший Сид злится на неё за такое самоуправство. В конце концов, она взрослый и свободный человек. Представитель властных структур. Она была и формально остается помощником шерифа, если вообще не становится шерифом. Джон не должен иметь над ней такой власти.       Лиз знает, что Крестителя лучше не обманывать. В какой-то степени он ей доверяет (в совсем мизерной степени), поэтому вручает ключи по доброй воле. Но стоит один раз не закрыть Датча, Джон об этом узнает – он постоянно ходит и проверяет двери.       Тогда со стариком можно будет попрощаться, но, возможно, Сид станет кормить его сам. Не с ложки, конечно, но какую-то еду приносить будет.       Они не должны закрывать Датча… вот так. Может что-то случиться, может… у него в комнате может выйти из строя вентилятор, совсем как у неё, и что тогда они будут делать? Наверное, вопрос глуповатый, потому как в таком случае угрозы Крестителя станут реальностью. Если она вздумает пойти против установленных правил, то он запрет её наедине с…       Лиз поджимает губы, задавая себе вопрос, так ли это. Действительно ли Джон сдержит свое слово после того, что случилось между ними? Может, к ней он ничего и не чувствует, но… ему ведь нужен секс? Портман дышит все глубже, опускается по лестнице и идет по направлению к кухне. Засмотревшись на жестяные банки в своих руках, Лиз поднимает голову и внезапно встречается взглядом с Крестителем. Мужчина стоит перед обеденным столом и разбирает наваленные в кучу… Помощница приглядывается и делает шаг ближе.       Толстые бумажные буклеты. Какие-то инструкции?       — Что-то случилось? — нерешительно спрашивает девушка. Джон сейчас абсолютно не в том настроении, чтобы мило разговаривать. На его лбу пролегает глубокая складка, мужчина сосредоточен, хотя заметно устал. Слабый свет раздражает его глаза, поэтому часто приходится отвлекаться. Когда он захочет что-то прочесть, то прибавит яркости, как делает это обычно во время сто какого-то там ознакомления с книгой своего брата.       — Ничего особенного, — бросает он, на пару секунд закрывая глаза.       Джон громко дышит, а Элизабет поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Ей необходимо избавиться от мусора и выпить немного воды комнатной температуры, чтобы просушить горло. Когда несколько часов проводишь с человеком, которому тяжело говорить, то говоришь в два раза больше, озвучивая его мысли.       — Можешь отнести завтрак Джозефу?       — Ты не был у него?       Надо же, его слова звучат не совсем как приказ. Джон даже использует слово «можешь», создавая иллюзию того, будто бы она может отказаться.       — Нет, мне кое-что надо проверить.       Лиз послушно кивает головой и идет к кухонным тумбам, чтобы открыть нужную и найти специальные пакеты. Весь мусор будет сброшен в специальное хранилище, чтобы потом его переработали. Когда-нибудь. Если планета переживет ближайший год, а кто-то все еще будет озабочен проблемами окружающей среды.       На предпочтения Джозефа, если они вообще есть, Элизабет плевать. Она берет первое, что попадается ей на глаза, пытаясь рассмотреть из-за плеча Джона названия брошюр. У Сида, наверное, глаза на затылке, потому что он как ни в чем не бывало поворачивает голову и смотрит на неё так, словно они тут собрались пожарить барбекю. Лиз все меньше боится смотреть ему в глаза, держит взгляд все дольше, рассматривая светлую радужку. У всех троих братьев глаза голубые, отдают синевой.       Внутри живота что-то вновь резко колет, из-за чего Портман наклоняет голову и закрывает глаза, переставая дышать. Что-то будто медленно режет внутри ножом по органам, чтобы потом было проще разорвать их на части. Неприятное ощущение проходит через несколько секунд. Лиз насилу открывает глаза и замечает на себе удивленный взгляд.       — Что с тобой? — тихо спрашивает у неё младший Сид, слегка поворачиваясь, чтобы осмотреть фигуру девушки полностью.       В его голосе слышатся нотки безразличия. Не то, чтобы это её поражало, сколько заставляло незаметно улыбнуться. Хёрк беспокоился о ней почти так же, вот только с Хёрком она не спала. Лиз убеждает себя в том, что права, потому как иначе в Джоне можно слишком легко запутаться. Она должна ощущать перемены в его настроении для собственного блага, а теперь сомневается в том, точно ли Джон Сид не чувствует почти ничего.       Это опасно.       Это неправильно.       Элизабет отрицательно машет головой, не говоря ни слова. Противная резь пробирается и занимает место около пупка, вот только её терпеть можно. Какой-то незначительный сбой в организме, который и так до этого удивительно много на себя брал, вовсе не страшен. Младший Сид – далеко не тот человек, который стал бы сочувствовать ей, случись что-то серьезное. Он забрал у неё обезболивающее и пожал плечами на то, что швы пришлось зашивать на трезвую голову.       Джону не нужны лишние проблемы, ему хватает апокалипсиса за дверями бункера, медленно поправляющегося брата и порой волнующей неопределенности. Элизабет делает то, что он просит, не видит смысла пререкаться и спрашивать, почему именно она должна идти и навещать «Отца». Лиз с Джоном – сотрудники в каком-то смысле. Под землей слишком тяжело жить и цапаться, проще будет, если они возьмут передышку.       Лиз сглатывает образовавшуюся слюну, когда Сид возвращается к своему занятию. Надо выйти из кухни в коридор, пройти до конца и свернуть налево для того, чтобы увидеть лестницу вниз. Вот только дыхание у Портман почему-то сбивается, а потом… она с силой зажимает ладонью рот, словно это может что-то изменить. Быстрым шагом направляется в ванную комнату, чувствуя позывы, с которыми невозможно бороться.       Употребленная индейка оказывается у неё в глотке, во рту и даже в носу. Лиз удивительным образом успевает добежать до туалета и склониться над ним, собрав в кулак волосы. Жестяные банки были успешно отброшены на пол, где чувствовали себя очень даже неплохо. Лиз ощущает жжение в глазах, жжение в носу и в горле. Тело все еще пытается избавиться от непонятной отравы, поэтому девушку скручивает, спазмы обхватывают живот.       Спустя минуту самое страшное уходит. Портман наконец-то может дышать, опускается на зад и ненадолго прикрывает глаза. Мать твою, лучше бы она сто двадцать восьмой раз подряд поела бы рыбных консервов.