Праведное пламя

не взывай к милосердию, ведь предстоит еще так много боли. hurts — mercy

      Джон скучает по ранчо. По просторным полям и лесам Хоупа, по тихому райскому уголку Соединенных Штатов, который уже давно стал для его семьи домом. Вовсе не мерзкий Ром, окрестности которого младший Сид вспоминает с трудом. Порой кажется, что он специально вычеркивает из своей памяти какие-то моменты, связанные с разочарованием и болью, хотя упорно твердит себе, что принял прошлое, обнажил грехи, отметил ими кожу. Когда-то кожа для Джона была все равно что бумага, льняной холст — создавай так много отметин, как только можешь, помни ошибки так долго, как будет длиться отведенное тебе время жизни.       Татуировки и нанесенные самому себе шрамы — не картинки, призванные привлечь чужое внимание, они ему по-своему дороги. Птицы на груди и на руках имеют определенную историю, в них заложен смысл. Чернильные надписи… это уже очевиднее. Не все рисунки непосредственно содержат в себе религиозный подтекст, но большинство из них Креститель легко может связать с деятельностью «Врат». На левой руке ближе к запястью располагается небольшой топор. Наверное, его можно было бы связать с десятками воспоминаний, но самое первое и главное среди них — молитва Джозефа, обращенная к Господу за прощением, и ярость Джейкоба, выплеснутая на приемных родителей. Джон не видел тел, средний брат отвел его в сторону. Младший Сид лишь позже поймет, что те странные темноватые блестящие под светом огня куски, больше похожие на раздавленные овощи, таковыми не являлись. Крови тогда оказалось слишком много, она не впитывалась в землю, привлекая взгляд маленького мальчика.       Правда в том, что Джон Сид был и остается грешником. Он врет сам себе, хотя отвергает это, прикрываясь верой в Бога и Отца своего. Креститель знает, что рано или поздно придется платить за свои грехи, поэтому пытается добиться прощения для своей изорванной души. Он слушает Джозефа; он полагает, что Избранник божий спасет его, если все дойдет до Страшного Суда.       Джон верит, потому что иного выхода нет, потому что в глубине своей сущности он все еще боится. Страх не блокирует его движения и не заставляет вздрагивать, как это было в детстве, нет, это вязкое чувство работает как кислота. Оно растворяет его изнутри, противной массой зарождаясь где-то в желудке или двенадцатиперстной кишке, а потом разливаясь по находящимся рядом внутренним органам и оказываясь в кровотоке. Чувствуя страх, Джон чувствует слабость. Робость. Ничтожность.       И поскольку он довольно часто позволял страху овладевать собой, эти ощущения приходили следом. Развлекались, насмехаясь над ним вместо двух умерших папаш, смотря нерешительным затравленным взглядом на него из-за плеча, напоминая биологическую мать.       Когда-то он хотел убить их всех. Вытирал постыдные слезы с щек, плакал и не понимал, что от него требовал Старик Сид. Пьяница бывал хорошим папашей очень редко, исключительно по праздникам. Один раз он подозвал младшего Сида и вручил ему небольшую металлическую коробку конфет. Она легко помещалась в руке мальчика, а внутри можно было найти совсем немного сладостей, но… Джон вздрогнул, не сразу расцвел в благодарной улыбке. Может, Старик все же любил его? Может, порой хотя бы жалел?       Нет, понял будущий Креститель, когда пустая коробка полетела по направлению его головы, стоило папаше бахнуть бутыль воняющего на весь дом коньяка. Запах любого алкоголя у Джона теперь ассоциируется со Стариком Сидом и его мерзким охрипшим голосом. Мужчина часто кашлял, очевидно, из-за воспаленных голосовых связок. Наученный горьким опытом, Джон редко касается спиртного. Вонь алкоголя — сама сущность папаши, с которым он хотел сделать то, что однажды подслушал в разговоре Джейкоба и Джозефа. «Знаешь, одна из самых мучительных смертей — смерть от глубокой раны в брюшной полости». Чудовище внутри младшего Сида иногда подталкивает его, заставляет воспользоваться советом даже спустя столько лет, но Джон вовремя берет себя в руки.       Когда-то он хотел убить биологическую мать. Бледную тень, перебегающую в доме с места на место. Наверное, она и сама хотела что-то с собой сделать, но никак не могла собраться с духом. В воспоминаниях своего младшего нежеланного сына она оставила еле видимый след обиды за то, что не защищала, когда это было необходимо.       Аластор Дункан, чуть ли не самый главный его враг, был и остается огромной частью его жизни. Мужчина говорил называть его отцом, Джон подчинялся. Мужчина поправлял подросшему сыну галстук, воротник рубашки, удостаивая его быстрым взглядом без каких-либо эмоций. На людях Дункан говорил, что гордится своим сыном. После заветного «да», произнесенного Джоном в четырехсотый раз, Аластор посмотрел на него как-то иначе.       «Вырви остатки своей души из рук Дьявола. Возможно, я ошибался, и тебя до сих пор можно спасти. В чем-то ты будешь ущербным, не цельным, но искупишь свои ошибки».       Аластор не пил, не курил, не позволял себе бранных слов и тем более не хотел слышать их от своего сына. Голос мужчины был твердый, низкий, и Дункану зачастую удавалось добиться желаемого, когда он говорил спокойно и беспристрастно. Именно голос побуждал некоторых людей верить лысеющему почитателю Бога.       Часть полезных талантов Джон перенял от папаши. Например, подбирать правильные фразы и играть необходимыми словами.       «Иногда мне кажется, что даже твое появление на этот свет было противоестественным. Ужасной ошибкой. Ты все продолжаешь дышать, но это будет до тех пор, пока Господь не скажет иное. Ты грешник, он таких не принимает. Но тебя он почему-то терпит», — Аластор сказал это за обеденным столом, приступая к первому блюду. В помещении тогда никого не было, кроме них двоих, и отец поведал ему это после молитвы, взирая на бежевую скатерть.       Милая Рейчел Дункан, русоволосая красавица, на двенадцать лет младше своего мужа. Утонченная, приветливая и улыбчивая. Подрастая и терпя сеансы очищения от грехов, Джон смотрел на вилку, лежащую слева от фарфоровой тарелки, и думал, как схватит столовый прибор и нанесет удар в красивый мамочкин глаз. Насадит глазное яблоко на зубчики вилки и потащит на себя, а пока женщина будет кричать от внезапной боли, уже другой вилкой проткнуть её сонную артерию. Будущему Крестителю было интересно, что будет, если вырвать глаз из глазницы. Строение этой области лица он знал только лишь по картинкам в учебнике анатомии, возникало желание проверить, как все обстоит на самом деле.       Джону было тяжело понять самого себя. Казалось, что нанесенные себе глубокие порезы помогут ему постигнуть ту душу, которую отец называл прокаженной. Часть его сущности оказывалась на руках, на животе, на ногах — капли крови друг за другом падали на пол.       Сейчас Сид сильно скучает по той жизни, которая была несколько месяцев назад. По вечеру, когда они с семьей в последний раз собирались у него на ранчо, а на улице стояла невероятно приятная погода, неподалеку пели птицы и горячее солнце постоянно скрывалось за легкими облаками. Округ Хоуп — и вправду райский уголок. Крохотный Эдем на земле.       Вот только теперь он разрушен. И вместо элизийского сада выстилалась выжженная больная земля, не способная дать жизнь.       Младший Сид думает обо всем этом, потому как ему нужен свежий воздух. Он любил проводить время на природе, все быстрее уставая от ритма больших городов, в которых ему часто приходилось бывать. Джону нравилось быть в центре внимания, нравилось крутиться в этом водовороте, который затягивал на дно всех вокруг, боясь причинить вред одному ему, но порой мужчине хотелось обыкновенной тишины. Организму нужен был отдых для того, чтобы через пару дней вернуться в строй.       А еще Крестителю нужна свобода. Он знает, что эти стены давят на каждого, даже на Джозефа, который держится абсолютно невозмутимо. Брат все так же упорен в своих попытках прийти в норму, с каждым новым днем он старается усмирить раздражение и злобу, о которых Джон лишь может догадываться. Увечье давно перестало гноиться, но только чудо может помочь будто бы вырванным мышцам разрастись вновь. В лучшем случае Отец останется хромым на всю жизнь, в худшем…       Поток мыслей прекращается из-за резкого звука справа. Портман, на которую Сид последние десять минут не обращал внимания, закрывает глаза и тяжело вздыхает, в сердцах шепча что-то вроде «Твою мать». Осколки небольшой кружки девушка убирает в мусорный мешок голыми руками, не боясь пораниться. Джон выпрямляет спину, протирает уставшие глаза пальцами и останавливается на висках. Голова вибрирует, совсем как аппараты в комнате управления.       Элизабет догадалась сама, ей не пришлось намекать. Правда, на это ушло несколько дней, но Сида любознательность помощницы даже позабавила. Для расшифровки непонятных символов в комнате управления она предложила свою помощь, сказала, что можно спросить Рузвельта. Конечно, это было бы полезно, если бы Сид не сделал это сразу же через несколько часов после того, как на панели загорелся странный оранжевый символ. Видимо, Датчу на старости лет понравились квесты, потому как никакой расшифровывающей надписи на небольшом экране не оказалось.       Креститель смотрит вправо на часы, располагающиеся на стене. Брат попросил подойти его через минут двадцать, поэтому необходимо следить за временем и не забываться. Портман иногда посматривает на него, и Джону отчасти интересно, знает ли она, что он постоянно чувствует и замечает такие странные признаки внимания. Отношение маленькой Лиз к нему поменялось, это ощущается. Она силится ненавидеть его и презирать, но теперь все чаще терпит неудачу.       — Может, я все же помогу? — интересуется девушка, опираясь руками на поверхность кухонной тумбочки. Последние несколько дней с Элизабет творится нечто странное, но это не особо заботит Джона. На уровень ниже его брат корчится из-за поврежденной четырехглавой мышцы бедра, так что головная боль помощницы может подождать. Рано или поздно пройдет, Лиззи не настолько маленькая, чтобы самостоятельно с ней не справиться.       Сид отрывается от разглядывания обозначений и чтения их расшифровок, поднимает голову и встречается с взглядом темных глаз. Сейчас свет в комнате куда ярче, поэтому глаза Элизабет не кажутся демонически-черными. Белки глаз чуть покрасневшие, и Джон задает себе вопрос, спала ли она этой ночью.       — Я сам, — бросает он коротко и без каких-либо эмоций.       Портман пожимает плечами и рассматривает свои руки. Она не собирается с ним спорить, это ни к чему. Пусть делает так, как решил. Младший Сид не понимает, какого черта у Рузвельта так много буклетов, и какой из этих десяти штук относится к панели, на которой нет никакого обозначения. По меркам Джона оборудование в бункере довольно древнее, но с этим приходится мириться.       Когда минутная стрелка часов указывает на цифру пять, Креститель хватает большой стакан воды и направляется к лестнице, ведущей на нижний уровень. Мужчина прищуривается, когда понимает, что дверь Джозефа открыта настежь. Поскольку сквозняк в этом месте мог бы быть засчитан за божественное чудо, Джон понимает, что брат выходил из своей комнаты. Он оставил его одного на несколько часов, когда Отец попросил время для одинокой молитвы и общения с Богом.       Младший Сид подкрадывается к комнате осторожно, напоминая сам себе пум, обитающих в горах Уайтэйл. Джон постоянно видел их, когда ездил к Джейкобу на машине, оставляя вертолет на площадке в долине. Брат иногда пытался тренировать этих диких кошек, но на них Блажь действовала немного иначе, чем на волков.       Стоит Джозефу попытаться встать и походить, как потом ему необходимо почти целый день валяться в кровати и час за часом рассматривать потолок. Отец откровенно скучает, закрытое пространство и увечье его изматывают, но он старается быть в гармонии с самим собой, осознавая, что это господне испытание. Очередная проверка, выпавшая на их долю.       У Джона на языке вертится фраза «я же просил тебя», но её он никогда не произнесет вслух. Он не смеет делать замечания Джозефу даже сейчас, при явном бессилии Избранника.       — Где ты их нашел? — спрашивает Креститель, едва ступив на порог помещения. Отец старается держать спину прямо, выдыхает ртом и поднимает голову, чтобы посмотреть на брата. Джон как-то пытался научиться играть в шахматы, но постоянно находил себе более интересные занятия.       — В одном из шкафов.       Крестителю непривычно видеть своего брата без желтых очков-авиаторов, которые за несколько лет плотно срослись с его образом. Рубашку Джозеф снял, ему здесь душно. Джон знает, что в другой ситуации брат уже через несколько часов после катастрофы находился бы в клинике одного из лучших хирургов штата — выпущенным по Хоупу бомбам всего лишь нужно было оказаться не ядерными.       — Как ты, Джон?       — Я хотел задать этот вопрос тебе, — младший Сид подходит ближе к кровати и протягивает брату стакан воды, который тот обхватывает непослушными пальцами.       — Господь пока не отвечает мне. Видимо, я и так знаю достаточно, — делится с ним Отец, после чего отпивает глоток. Правой рукой он касается одной из белых пешек и двигает её на клетку вперед. Скорее всего, Джозеф недавно нашел шахматы, либо просто играет уже не первую партию: большинство фигур занимают свои первоначальные позиции. Брат увлечен игрой, но указывает Джону на место рядом с собой, зная, что тот обязательно присядет.       За последние несколько лет братья впервые проводят так много времени вместе. Теперь все совсем как в детстве, когда они пытались выживать в доме ненормального алкаша-отца и безропотной матери, которая боялась даже слово сказать в присутствии мужа.       Джозеф без каких-либо эмоций на лице рассказывает ему о том, что нога болит, как и прежде. Но он выдержит. Судьба изматывает их, чтобы проверить выносливость, сделать сильными и достойными.       — Я говорил тебе, что это Джейкоб научил меня? — Отец хмурится. Одна пешка съедает другую. — Ты был тогда маленьким, а шахматы — одно из немногих развлечений, доступное нам в то время. Тебе тогда было… около четырех. Тебя не интересовали такие игры, и это абсолютно нормально для маленького ребенка.       Джозеф мягко улыбается, чем-то напоминая своему младшему брату Веру. Отец поднимает голову и смотрит на Крестителя ободряющим и теплым взглядом, успокаивающим, насколько это вообще возможно. Джон знает, что люди говорили про его брата. Называли его монстром и Антихристом, Дьяволом во плоти, сумасшедшим чудовищем, которого ожидает газовая камера. Младший Сид не верил этим мерзким словам павших завистников.       Но младший Сид боялся своего брата. Благоговел перед ним, но порой чувствовал, как Джозеф запускает ему в голову длинные тонкие иголки, которые пробивают череп. Джону все кажется, что Отец видит его насквозь, видит каждый грех и каждую допущенную ошибку. Креститель так хочет впечатлить его, и даже спустя столько лет не перестает доказывать, что он достоин быть избранным вестником, из-за чего с опаской делает каждый шаг, задерживая дыхание.       — Я знаю, что с тобой, Джон. Знаю, как ты разрываешься. Но Джейкоба и Веру принял Эдем. Они сейчас рядом с Богом. Ты должен отпустить их.       — Я не…       — Не лги мне, Джон. Не лги себе и не позволяй Гордыне взять над тобой верх. Отвергай Уныние.       Розоватый шрам на груди болезненно тянет, покалывает. Креститель моментально становится серьезным и смиренно опускает взгляд на несколько секунд, закрывая рот. На языке он чувствует слабую горечь. На теле Джозефа много вырезанных букв, складывающихся в названия грехов. «Похоть», «Алчность», «Чревоугодие», «Гордыня» и «Уныние» пересекают кожу рук, спины, живота или груди; почти всегда шрамы были ничем не скрыты для того, чтобы сущность Отца видел каждый.       Джозеф лишь Пророк, Избранный, но он не мнит себя Богом, убеждает сам себя Джон раз за разом.       И именно Джозеф настоял на том, чтобы на коже Джона была высечено лишь «Уныние». «Ибо этот грех отравляет тебя, Джон. Он — единственное, с чем тебе стоит бороться. Все ошибки возникали из-за него, и когда ты освободишь душу от Уныния, исчезнут признаки иных провинностей». Отец запретил ему наносить на тело «Гнев», «Похоть» и «Гордыню», сказав, что он не смирился с грехом, преследующим его еще с детства. Джозеф с тихой ненавистью рассматривал шрамы, оставленные его брату родителями, но ничего не говорил.       Тогда вместо шрамов у Джона появились татуировки на ладони, выведенные его хорошим знакомым. Грехи были выполнены на латинском языке в выбранном Крестителем порядке. Похоть, Чревоугодие, Алчность, Гнев, Зависть и Гордыня. Несмотря на то, что в семеричной системе исчез один из грехов, Джон посчитал нужным его добавить. Для него «Печаль» не была схожа с «Унынием», поэтому именно «Печаль» следовала за «Алчностью».       — Когда-то Уныние чуть не погубило тебя. Вместо того, чтобы попытаться найти нас, ты абсолютно ничего не делал.       Голос Отца спокойный и успокаивающий, но именно эта фраза своей точностью, непоколебимостью и мощью словно дает Джону пощечину, от которой он сильно вздрагивает. Джозеф этого не видит, его глаза закрыты, он глубоко дышит и о чем-то думает, прежде чем продолжить:       — Ты чуть не отвернулся от своего главного предназначения, бездействовал, когда был нужен.       Невидимые руки с ненавистью хватают младшего Сида за волосы и бьют его головой о рядом стоящую тумбу. Вырывают пару прядей и отшвыривают на пол, совсем как Аластор. Но Джон продолжает сидеть на месте, жестоких рук рядом нет, а боль, пульсирующая в затылке и в височных долях, никуда не уходит.       Креститель напрягает желваки, пока его горло царапают несуществующие когти. Он знает, что это — его самая большая ошибка. Самый серьезный проступок всей жизни, самая большая промашка. Он упивался своими печалями, жалел себя, старался оставить прошлое и жить новой жизнью. Джон Дункан не стал искать своих братьев тогда, когда мог. Он предпочел своей растерзанной на части по стране настоящей семье деньги, славу, обожание и работу. Десятки или даже сотни неизвестных ему женщин. Он страдал не только из-за медленно уничтожающих организм наркотиков, но и из-за легкодоступных представительниц другого пола. Сид упивался тем, что они сами прыгали на него, позволяли делать со своими телами все, чего бы он ни захотел, улыбаясь его очаровательной мордашке.       Креститель рано осознал, какой подарок — единственный подарок — ему достался от биологических родителей. Привлекательная внешность. Голубые выразительные глаза. Девочкам настолько нравилось, что они разрешали себя трахать в самых постыдных позах чуть ли не на глазах у всех своих друзей.       — Не терзай души тех, кто нас покинул. У тебя все еще есть задание. Господь верит в нас. Мы не должны его подвести. Если мы не спасем человеческий род, то он вымрет.       — Я не подведу, — шепчет Креститель.       Джозеф вспоминает их прекрасную сестру Веру. Говорит, какой замечательной и сильной, самоотверженной она была, как верила и вдохновляла других. Только на этот раз мягкий хриплый голос старшего Сида Джона не убаюкивает и не успокаивает. Брат минута за минутой вгоняет в него металлические шипы, Джон ощущает боль, пока в животе восходит обида. Глупейшее детское чувство, непозволительное для Крестителя и вестника Господнего.       Младший Сид позволяет себе посмотреть на старшего брата лишь тогда, когда он переставляет последнюю фигурку и тихо шепчет себе под нос «шах и мат». Джозеф играет сам с собой и не придерживается никакой стороны — победа светлых фигур случайна. Здесь под землей они лишены многих возможностей и вынуждены тратить много время попусту. Даже книг — самого очевидного и стандартного — в бункере Датча не так много, да и ассортимент удручает.       Джон не понимает, чего хочет добиться его брат. У него даже мысли нет о том, что Отец может просто играть с ним, пользоваться своим очевидным превосходством. Проходит около часа их разговора, вернее, преимущественно монолога старшего Сида. Креститель желает, чтобы вместе с воздухом из его организма вышли страх, обида, отчаяние, постыдный ропот, чтобы тело очистилось от позора.       Но это ведь так не работает, Джон, помнишь?       Мужчина смыкает губы в тонкую линию и сжимает челюсти. Ему было больно во время неудавшегося Крещения Элизабет, когда брат сказал, что Врата Эдема могут закрыться для него. Ему больно сейчас из-за упоминания об этой постыдной ошибке, чуть не стоявшей ему всего.       Креститель помогает Джозефу вернуться в постель после короткой прогулки до ванной комнаты. Отец ненавидит себя за слабость, но скрывает это, поднимая глаза к темному потолку. Что-то внутри Джона вопит, что такое отношение брата к нему нечестно, что так нельзя, но голос слишком глупый, подлый и унизительный. Сид пытается вернуть себе уверенность и понять, что его ждут дела. Необходимо разобраться с системой и постараться не разнести все тут к чертям.       Этот эпизод из прошлого Креститель никогда не отпускает от себя далеко, воспоминание его преследует по пятам, с наслаждением запуская острые ядовитые зубы в затылок. Ему безумно нравился просторный шикарный офис, нравилось высотное здание и толстосумы, мчащие к нему на поклон с дрожащими пальцами. Они просили помощи и говорили, что вот-вот всему настанет крах, если что-то экстренно не предпринять. Сид отказался от тех времен, когда он донашивал футболки за Джозефом, которые тот, в свою очередь, донашивал за Джейкобом, одеваясь в лучших брендовых магазинах. Да один его костюм стоил больше, чем их жалкая лачуга в Роме.       Он знал, что сможет забраться на вершину мира. Что все дороги перед ним откроются, стоит только продолжать трудиться, держать расстроившихся за руку, имитируя сочувствие, и узнавать грязные непозволительные тайны. Приходившие к нему смехотворные исповедники, для своего удобства иногда зовущие Джона Дункана «другом», были ничтожны. Мерзки. Грязны, почти утопились в ошибках, которые допускали с улыбкой на губах. Они начинали думать лишь тогда, когда в недалеком будущем маячила вероятность тюрьмы.       Будущий Креститель ненавидел их, с легкой улыбкой обещая, что все обязательно будет хорошо. Прощаясь и мечтая, чтобы после перевода денежной суммы на его счет мир покарал подобных тварей со всей жестокостью. Несколько особо частых клиентов были в чем-то похожи на отца Дункана. Одна давняя знакомая, чуть ли не рыдающая в его офисе после долгого разговора касательно дела, настырно и бесцеремонно залезла к нему в штаны, счастливо улыбаясь. Она напоминала ему девочку из школы, которая высмеивала тихого восьмилетнего Джона в окружении своих подружек. Такая же беспардонная наглая зараза.       Он пытался жить дальше и забыть то, что было. Удалить боль из памяти. С нежностью и сожалением вспоминал о братьях, но ничего не делал для того, чтобы их найти. Ни разу не пошевелил пальцем, пока находящийся внутри маленький кусок мрази, созданный папашей, надеялся, что Джозеф и Джейкоб мертвы. Так было бы удобнее. Многие проблемы перестали бы существовать, а угрызения совести испарились.       Сейчас в нем гнев, но гнев очищающий. Гнев, дарующий силу и приказывающий вернуться к работе. Джон не может признать того, что зол и обижен, что хотел бы защитить себя и элементарно противопоставить что-то в ответ, что такая мысль возникала в его голове и держалась там несколько секунд. Он не смел перечить Отцу. Он — его вестник, он должен смиренно слушать.       — Ты разобрался?       Дверь в теперь уже ставшей совместную спальню открыта нараспашку, Элизабет привстает с кресла, слегка смущенно окидывая его взглядом. В руках у неё большое темное полотенце, в области ладоней можно заметить поблескивающие капли воды. Видимо, помощница была в душе. Сид не особо сильно хочет кого-то видеть в данный момент, и Лиз не является исключением. Хотя её любопытство всегда его привлекало и заставляло усмехаться. Наверное, Джозеф прав, и Портман грешна не только в своем гневе, но и в гордыни.       Порой помощницу хочется заткнуть.       Креститель поворачивается и останавливает свой взгляд на полотенце. Наверное, оно хорошо будет смотреться в её настырном рту.       — Нет, — отвечает мужчина через силу. Печально, что бежать некуда — Элизабет в таком случае засверкала бы пятками первой и оставила его в покое. Сид напрягает желваки и глубоко дышит.       «Бездействовал, когда был нужен».       «Мне кажется, что даже твое появление на этот свет было противоестественным».       Ему надо облегчить душу и изничтожить выросший гнев. Пока грех не причиняет вреда, но пройдет несколько минут, и он вцепится мертвой хваткой.       — Дай мне ключ, — девушка размеренно шагает к нему, не опуская головы. Джон долго выдыхает, с силой выгоняя ненужную субстанцию из легких. Его губ касается едва заметная улыбка.       Не надо было так делать, Портман.       — Не чувствуешь, что много на себя берешь? — его голос ровный и спокойный, не выдающий истинного настроения. Ноги сами тянут его вперед, потому что стоять рядом с дверным проемом не хочется. По его венам течет гнев вперемежку с гордыней. Элизабет же отравлена еще больше, для Джона она — сосредоточение греха, один из его главных источников. Грехи помощницы заразны.       «Она — наша семья, Джон».       Лиз останавливается и приподнимает брови в удивлении. Видимо, ничего не понимает. Помощница прикусывает нижнюю губу, быстро проводит по ней языком, делает глубокий вдох.       — Я просто…       Бедняжка Портман даже не знает, что сказать. Для неё подобное поведение Сида является неожиданностью, потому как после посещения своего «Отца» Джон охотно идет на контакт. Она потупляется, не в состоянии изобразить нормальную реакцию.       — Я хотела узнать… мало ли, что там за проблема, — как-то быстро проговаривает девушка. Она немного растеряна, но забывает, что это нужно скрывать. Что Джон легко может прочитать её состояние и даже некоторые мысли по выражению лица и по тому, как она старается не встречаться с его взглядом.       — Нет, ты просто хотела сесть мне на шею.       Портман хмурится, а потом начинает слабо махать головой из стороны в сторону.       — Мы же договорились с тобой. Почти четко обозначили кое-какие права. Закрепили необходимые обязанности. Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, чтобы командовать, — Джон поднимает правую руку и касается большим пальцем нижней губы девушки, оттягивает вниз, пока другие пальцы путешествуют по подбородку. У Элизабет кое-где удивительно нежная кожа. Кое-где грубоватая, в особенности на руках. Наверное, это из-за характера работы и использования оружия.       Ему хочется найти идеальное место для её следующего греха. Джон поможет Лиз освободиться, поможет ощутить себя живой и праведной, достойной покаяния и прощения. Что-то внутри него хочет надеяться, что она в чем-то действительно хороша и правильна. Что Джозеф не зря так сильно её защищает.       «Наша семья».       Джон все силится понять, что в этой девчонке такого особенного, что Отец не вырвал ей язык при первом же подвернувшемся случае, не приказал четвертовать за смерть двух вестников на глазах у её маленьких друзей. Элизабет с самого начала выбрала неправильную сторону, а ведь могла оказаться такой прекрасной и способной девочкой. Она понравилась Отцу, она понравилась бы и Господу Богу.       Помощница хватает его за запястье и кажется, будто бы она хочет убрать чужую руку со своего лица. Но вместо этого Лиз делает шаг вперед и оказывается ближе, чуть приподнимается, чтобы коснуться губ Джона своими. Поцелуй какой-то странный, словно вымученный, слишком спокойный для них двоих.       Джон хмурится, пока в сознании формируется очевидная мысль. Неужели защитница Хоупа Элизабет позволяет себе вот так вот… его успокаивать? Неужели она думает, что справится?       Сиду хочется смеяться от абсурдности ситуации. Он до сих пор спрашивает себя, почему не привязал девчонку к кровати и не сделал на чувствительной коже надрезы ножом. Почему то, что между ними случилось, случилось пока лишь один раз за все время. Неужели ты зачем-то методично пытаешься справиться с желанием, предпосылки к которому появляются каждый раз, когда помощница ныряет в твою кровать и пытается лечь удобно? Элизабет нравится секс, Джон прекрасно это чувствует. Джон также чувствует, что маленькая запутавшаяся девочка безбожно его хочет, и не обязательно лишь сейчас. Непозволительно его разглядывает, разрешает себе прикасаться — наверное, Лиз после такого терпит бешеный водопад в белье, с которым ничего не может сделать.       Почему ты отказываешься от этого, Джон? Почему не берешь то, что само идет в твои руки?       Их языки сталкиваются и ласкают друг друга, соприкасаются губы, дыхание ненормально сбивается и громким унисоном распространяется по всей спальне. Джон медленно возбуждается из-за одних звуков поцелуев — развратных, но отчего-то кажущихся такими верными и необходимыми в данной ситуации. Сид не видит ничего неправильного. На задворках сознания мелькает, что именно так выглядит похоть — с блестящими от слюны губами, с чуть покрасневшими щеками и расширенными зрачками, совсем как у Элизабет. Но для Джона это не похоть, нет. Этот грех давно знаком Крестителю, он владел его разумом тогда, когда в его постели оказывались сразу две хихикающие девицы-однодневки.       Но то, что происходит между ним и Лиз — это не совсем похоть. Не с его стороны. Это необходимость мести.       Сид по-отечески целует её в висок, а потом касается зубами мочки уха. Он довольно сильно прикусывает, потому что Лиз тут же дергается, но отстраняться не собирается. Вместо этого она касается его губами там, до куда может дотянуться. На долю секунды Креститель думает, что так проявляется несуществующая нежность со стороны помощницы. Девчонка хорошо играет. Девчонка без сомнения в глазах расстреливает людей и думает, что поступает правильно.       — Стой, я… — шепчет на выдохе, зачем-то запуская пальцы ему в волосы.       Так нельзя, Элизабет. Неужели ты не знаешь? Помощница слабо порывается высвободиться, отойти назад, но рука Джона на её ягодице препятствует этому. Креститель кусает мягкую кожу шеи — Элизабет дергается. Он ощущает, как дрожь охватывает её ноги, как начинает дрожать живот, как напрягается грудь. Сид хочет, чтобы Портман была обнажена перед ним полностью, чтобы выдала все свои тайны, подтвердила проступки, но пока ему хватит и того, что скоро девочка будет обнажена физически. Ни единого клочка одежды на её вправду прекрасном теле. Дьявол постарался. Может быть, даже Бог, но зачем он тогда наказал вестников?       Дающие силы ярость и гнев постепенно превращаются в нечто другое, еще больше распаляя мужчину. Он не пытается сопротивляться, он с готовностью это принимает, упиваясь сильнейшим желанием, пульсацией разносящимся по организму. Разум Крестителя направляется в небытие, когда похоть сливается со свирепостью.       Эти поцелуи перестают балансировать на грани нежности, они требовательные, животные. Сид желает раздеть её сию же минуту и посмотреть, как сильно увлажняется девочка от одних соприкосновений губ и языков. Лиз отлично учится и повторяет то, что с ней сделал Джон, Лиз обхватывает его губу своими и ласкает её мокрым горячим языком. Помощница бесстыдно возбуждается, краснеет, но не прекращает свои действия.       В череде поцелуев Креститель ощущает, как к его скрытой одеждой подрагивающей плоти прикасается Элизабет. Будто бы невинно, всего лишь накрывает ладонью через ткань, не делает ничего запретного, но этого Сиду хватает. Похоть — самый прекрасный грех. Самый живительный. Он наполняет вены и сосуды невероятной силой, он все быстрее гоняет кровь по организму. Джон чувствует знакомый ненормальный жар, распространяющийся в паху, в животе, и уже один этот жар позволяет ему урвать часть наслаждения и не убирать руку помощницы.       — Я не… — снова шепчет Лиз, а Джон все не обращает на это внимания. После душа Элизабет надевает ту самую толстовку на молнии, поэтому сейчас нужно лишь расстегнуть часть одежды и откинуть в сторону. — Стой…       Он сделает из тебя послушную девочку. Тебе понравится то, что будет происходить с твоей головой, с твоим телом. Оно предает тебя, потому что знает правду. Тебе понравится подчинение.       Лифчик Джон хочет сорвать, но в последний миг наконец расправляется с застежками. Элизабет, наверное, понимает, как ей повезло с личиком и фигурой, тоже использует это на других людях, использует на нем прямо сейчас. Спортивный топ на несколько секунд остается на девушке, пока Сид надавливает на спину Портман, прижимает её к себе. Её напряженные соски он может почувствовать своей грудью, лениво трется о неё, пока руки помощницы не оказываются около его шрама. Лиз расстегивает пуговицы, снимает с него рубашку и откидывает предмет одежды на пол.       Вот только Сид ощущает, что что-то не так. Что девушка ведет себя не настолько уверенно, как раньше, робеет и застывает, все чаще желая отстраниться. Крестителю эта ситуация кажется смешной. Лиз вот уже в который раз сама тянется к подобной близости, сама её инициирует.       Креститель выбрасывает ненужные мысли, сосредотачиваясь на своем дыхании. На слабом болезненном ощущении в области паха, из-за чего тянется к молнии и пуговице, приспускает брюки. Возбужденный взгляд останавливается на полной обнаженной груди девушки, пока тело отчаянно требует коснуться мягкой кожи пальцами, губами и зубами. Это нравится Элизабет, но самое главное — нравится Джону. Центр удовольствия в мозгу распространяет приятное наслаждение, почти что райское, по всему его существу.       Поцелуи все больше напоминают укусы, дарят блаженное ощущение упоения. Громкие и тихие стоны ласкают его уши, будят внутри животное, гордящееся своими успехами. Элизабет — очень способная девочка. Джон хочет добиться от неё слепого обожания, поклонения. Темные глаза без зазрения совести и стыда разглядывают его обнаженное тело, Портман вздрагивает и задерживает дыхание от восхищения. Перекатывающиеся под кожей мышцы, чернильные татуировки, вздымающаяся из-за сбивчивого дыхания грудная клетка и дорожка темных волос внизу живота. В этот раз помощница не отводит смущенно взгляд, рассматривает его полностью, останавливая взгляд на возбужденной плоти.       Ему приходится вновь и вновь грешить, чтобы наказать тебя, Элизабет. Когда-то ты заплатишь за это.       Джон довольно улыбается, чувствуя жар. Словно нет ни единой точки на теле, которая не ощущала бы захватившее его возбуждение. Ему хочется укусить девочку, провести языком по получившимся красным пятнам, поцарапать, оставить свои метки. Сид знает, что помощница будет в немом восторге. Его зубы касаются шеи, плеча, словно вот-вот ужалят, пока Джон нагло забирается в её промокшее нижнее белье. Элизабет без слов выдает ему на это пожизненное согласие, задерживает дыхание и отчего-то…       Его пальцы ощущают ненормальный жар, даже не тепло; ощущают вязкость и странную влажность. Осознание приходит вместе с металлическим запахом, добирающимся до носа мужчины. Креститель хмурится, не желает понимать, смотрит сначала на испуганную Лиз, а потом на свои пальцы. Вместо смазки на подушечках и ногтях он видит ярко-красные блестящие разводы. Это же не…       Картинка вдруг становится ясной. Робость со стороны Элизабет, странная повышенная чувствительность, выраженная в постоянных стонах и дрожи. Нет, твою мать, нет, девчонка не может настолько собой жертвовать. Как же это глупо с её стороны.       Гневный взгляд Сида словно изрезает лицо испуганной помощницы. Её глаза широко распахнуты, Элизабет, наверное, впервые за все время так сильно страшно наедине с ним. Она не рассчитала своих сил, оказалась слишком самонадеянной. Снова думала начать успокаивать его одними поцелуями? Сид пытается навязать себе отвращение, пытается чувствовать ненависть, но не может. Это его удивляет, но не так сильно, как могла бы предположить себе помощница.       — Ты же не боишься крови грешницы? — громко шепчет девушка, не пытаясь усмирить дыхание. Возбужденная грудь с розовыми сосками опускается и поднимается в такт вздохам, втянутый живот подрагивает от испуга и возбуждения. Джон не чувствует омерзения, вовсе нет, это абсолютно естественный процесс в женском организме. Он ощущает лишь похоть. Раскатывающееся по коже, венам, мышцам и даже суставам желание обладать.       Глупенькая Лиз берет его на «слабо», и не совсем понятно, чего она хочет этим добиться.       Сиду смешно. Он нежно улыбается, пока Портман прошибает пот.       — Нет, — отвечает он мягко и тихо, будто готовясь прыгнуть. — Не боюсь.       Нет ничего ненормального в том, что Джон заставляет её избавиться от мешающей одежды. Что сглатывает вязкую слюну, хватает полотенце и кидает его на кровать. Крестителю так хотелось опробовать с готовой на все Элизабет нечто новое, но… это все меняет.       Портман все еще побаивается. Она бесконечно возбуждена, она не может трезво думать и адекватно оценивать ситуацию, она даже не пытается усмирить свое желание. Развязное, греховное, захватывающее, оно раз за разом опутывает и Сида, когда он смотрит на неё обнаженную.       Наверное, он обязан чувствовать брезгливость, — да хотя бы что-то. Может быть, не стоит так зачарованно и яростно смотреть на Лиз в тот момент, как она опускается на кровать и тянет его следом. Джон догадывается, насколько женское тело чувствительно в такие дни, насколько у помощницы слетела крыша, поэтому прикусывает светлую кожу груди. Играет с сосками языком, пробует губами и оставляет один слабый укус — Лиз этого достаточно. Лиз вот-вот взорвется, а Джон последует за ней, утрачивая разум. Креститель целует девушку яростно, не противясь сильнейшему желанию получить абсолютно все, рычит из-за громкого стона и обхватывает член, касаясь теплых складок.       Удивительно, но на этот раз она кажется ему еще уже, хотя проникновение дается намного легче. Удивительно, до какого состояния эйфории он сумел довести помощницу: девушка изгибается в спине и закрывает глаза, с пугающей силой сжимая одеяло.       Это вовсе не нежность. Это жажда. Долбанный живительный эликсир, дарующий одурманивающую мощь. Сид напрягает желваки, двигает бедрами, пока последние мысли испаряются из его головы. Элизабет красива, опасна. Он хочет её такую, хочет иметь её в различных позах — девочка против не будет. Совсем скоро он станет её единоличным хозяином.       Вот только ты не должен чувствовать все это, Джон. Это опьяняет.       Стенки сжимают его напряженный член, пока комнату заполняет запах секса и крови. В ней слишком хорошо, слишком узко, обжигающе тепло. Шикарная девочка Элизабет. Глупенькая птичка, ты делаешь все именно так, как это нужно ему. Ты навряд ли можешь быть творением Дьявола, демона, иначе Сида давно настигла бы кара.       Элизабет тянется, чтобы поцеловать его, вдруг напрягает мышцы внутри и легко улыбается, когда мужчина стонет. Ты не добиваешься своего, ты себя уничтожаешь. Ты разрешаешь делать с тобой то, что обычно делают пары, полностью доверяющие друг другу. Влюбленные супруги, но никак не вы оба, подавляющие свою ненависть ради желания победить и изничтожить.       Сид не жалеет её, заботясь в первую очередь о своем удовольствии. Кровь бухает в ушах, можно прочувствовать, как её выталкивает сердце и как она расходится по венам. Может быть, он даже жесток, может, ей немного больно, но… как он понял, Лиз такое нравится. Девушка замирает, бешено сжимая его член мышцами, касается губами шеи, после чего зовет его по имени будто бы в забытье. Хрипло шепчет и не останавливается.       — Джон… — выдает чуть жалобно, опаляя кожу горячим дыханием. Лиз царапает его спину ногтями, стонет, хнычет. За несколько минут он доводит её до оргазма, заставляя крупно дрожать, но сам не останавливается. Он не способен думать и контролировать себя, ведет себя как животное, упиваясь вожделением и ароматом крови. Из-за выбранной позы мужчина не может видеть, как входит в её тело, лишь ощущает это.       В его голове не было мыслей о сдерживании. В этот раз он даже не подумал о том, чтобы останавливаться. Джон изливается в неё, справляясь с дрожью и пытаясь вновь сфокусировать взгляд. Кажется, что вот-вот он задохнется. Кто бы мог подумать, что девочка вот так вот может его извести. Кто бы мог предположить, что с удержания друг друга на мушке они дойдут до кровавого секса, еле дыша от сильнейшего оргазма.       Лиз распахивает глаза и встречается с его взглядом, смотрит чуть испуганно, но благодарно. Зрачки сильно расширены, глаза почти черные, дыхание надрывное, будто помощница бежала пять миль без остановки. В уголках глаз странные слезы — наверное, её оргазм был слишком сильным потрясением для всего организма. Помощница обхватывает его лицо руками, тянет к себе и слабо целует. Джон выходит из неё, смотрит на кровь на её бедрах, своих бедрах, смотрит на часто моргающую девушку.       Помощница словно осознает, что наделала, пытается сжать колени, пока Джон замечает, как её кровь и его сперма оказываются на полотенце. Тело Лиз теперь его. Полностью. Без сомнений. Девушка сама допускает все это, дает разрешение, тянется к нему первая.       Он сделает то, чего так жаждет твой разрушающийся разум. У тебя появится цель, исчезнет чувство одиночества. Зависимость от него — твое спасение.       Ты — его семья.