Праведное пламя

      Сраные шахматы. Они играют в сраные шахматы, и для того, чтобы сделать ход, Элизабет приходится тянуться вперед и двигаться на край стула. Движения девушки резкие, она изо всех сил пытается скрыть раздражение и испуг. Джон чувствует это, значит, чувствует и Джозеф, рассматривающий помощницу с интересом и одобрением. Креститель помнит, как брат из раза в раз говорил не трогать девочку, приказывал помочь ей и как зло глянул на Джейкоба, когда тот посоветовал разрезать девчонке глотку после того, как она с сопротивленцами перебила двадцать его людей.       Почему-то брат защищал помощницу, но Джон видел ярость и ненависть в глазах Отца после новости о смерти старшего Сида, после того, как им сообщили о гибели Веры тихим солнечным утром. Джозеф с легкостью выдавил бы Лиз глаза, с легкостью раздробил каждый палец на руке тяжелым молотком, разрезал брюшную полость и заставил бы умирающую Портман посмотреть на собственные кишки. Сиюминутное желание убивать, которое старший Сид зачем-то подавил.       «Полюби их, Джон», — сказал Отец, когда узнал о нападении эдемщиков на людей Джеффриса.       «Полюби её, Джон. Она запуталась, как и ты когда-то», — твердил он после того, как помощница сбежала, сорвав собственное искупление грехов.       Элизабет держит спину прямо, Креститель видит это краем глаза, не желает уделять девушке внимания больше, чем это необходимо. Джон чувствует себя странно, скрывая такое от брата, но… но это личное. Это слишком личное, слишком интимное. Младший Сид не хочет рассказывать об этом никому, словно боится, что такое может прекратиться. Тело Элизабет действует на него хуже наркотика, но этому есть разумное объяснение. Помощница – единственная девушка в бункере, молодая, привлекательная, настаивающая на близости сама. Он мужчина, это нормально, что в такой ситуации им руководят инстинкты.       Джон не хочет говорить брату о том, что происходит за стенами его комнаты, потому что отзывчивое возбужденное тело и стоны он считает своей личной наградой. Есть что-то необычное в том, чтобы иметь с помощницей один на двоих секрет, не посвящая в него Отца.       Уязвленная птичка отлично себя контролирует и не показывает, что её кто-то обидел. Когда она смотрит на младшего Сида, то в её взгляде присутствует определенное безразличие. Какая прекрасная актерская игра, удивительно просто, можно ведь действительно поверить её беспристрастности на несколько минут.       — Я знал, что ты начнешь понимать это. Просто нужно время. Методы Джейкоба… странные, я был не всегда с ним согласен, но он понял, что тебя считали инструментом. Как и его, когда бросили подыхать.       Креститель чувствует себя лишним, но не собирается покидать комнату. Он садится на стул, расположенный около стены, подается чуть вперед и упирает локти в колени, смиренно ждет. Брат не просит его оставить их наедине, значит, Джон может послушать, что ответит помощница. Может посмотреть, как она будет себя вести и как будет разговаривать с Отцом. С каждой неделей и каждым днем Лиз нехотя раскрывается перед ним, открывает доступ не только к своему телу, но и к своей голове. Стальные стержни внутри Портман становятся хрустальными, а хрусталь хрупкий, при должном воздействии обязательно разлетится на осколки.       — Он говорил, что я слабая, — тихо замечает помощница. Младший Сид с легкостью может ощутить то давление, которое сейчас испытывает на себе Элизабет.       — Я так не считал, — Отец почти не отрывается и смотрит на девушку перед собой. Они не касаются друг друга, но создается впечатление, что кости помощницы ломаются, когда Джозеф невидимой хваткой цепляется за её плечи, калечит ключицы и сворачивает шею. — Джон тоже.       Мужчина бросает это с легкой небрежностью, словно просто так, после чего слабо улыбается, заметив, как Лиз хмурится и поворачивает голову. Самоуверенность Крестителя мешает ему заметить очевидное, а удивленный взгляд девушки отвлекает от вздыхающего Джозефа. Джон уверяет себя в том, что они поступают скрытно, что их игра незаметна. Рядом со своим старшим братом, избранным Богом, Креститель кажется ребенком, мысли которого Отец читает за несколько секунд.       — Джейкоб ошибся в этом. Как ошиблась ты, примкнув к неразумным грешникам.       Портман старательно себя подавляет, не отвечает резко, прикусывает язык, уничтожая желание высказать то, что думает. Умная девочка понимает, что так себя наедине с опасными людьми не ведут; за месяцы без свежего воздуха она не потеряла способность здраво мыслить. Лиз жутко рядом с ними, и если можно представить, что младшего брата она отчасти способна контролировать, то вот оружия против старшего у помощницы нет.       Девушка хмурится и напрягается, выпрямляя спину и растерянно моргая. Губы Джона растягиваются в улыбке. Он не понимает, с чего это вдруг Портман решилась на откровенную беседу с его братом, но понимает, из-за чего сейчас она посматривает в его сторону так напряженно. Ты что, стесняешься его, Лиз? Может, хотела пожаловаться? Такое в голове Джона не укладывается, он замирает и смотрит на спинку её стула.       Нет, она не жалуется, Джон. Она не стесняется. Она так просит от тебя поддержки и помощи, потому что боится. Это становится ясно после того, как хрипловатый голос Портман нарушает тишину.       — Ваши люди убивали мирных жителей.       Отец глубоко вздыхает и тянется к шахматной доске, переставляя фигуру. Лиз отвлеклась, чуть растерялась, либо просто не настолько опытна в этой игре – Джозеф обыгрывает её, сжимая губы в тонкую полосу.       — Проблема в том, что мирные жители как раз открыли свои души, узрели и прошли обряд Крещения. Они услышали меня и примкнули к моей семье, — спокойно проговаривает мужчина. Портман задерживает свой взгляд на правом плече Отца, на вырезанном «Унынии», а потом смотрит влево, не поворачивая головы. Джон знает её достаточно для того, чтобы сказать, что сейчас она думает о его перечеркнутом шраме, о буквах, которых касается во время каждой близости. — Сопротивление прикрывалось своими мирными жителями. Сначала их использовали как живой щит, но уже до вашего с шерифом прибытия каждому дали по дробовику.       Джозеф сглатывает и расставляет шахматы заново, закусывает нижнюю губу и с силой втягивает воздух в легкие, когда случайно касается поврежденной ноги.       — Самозащита, — уверенно отвечает Портман, а Отец вдруг замирает и хмурится. Он молчит, передвигает первую пешку; специально так получилось или нет, но Сид играет белыми фигурами, а Портман черными. Джон знает этот взгляд брата, поэтому напрягается вслед за ним. Джозеф бесстрастен и спокоен, когда наказывает убийц. С ним говорит Господь, Креститель знает это, вот только когда старший брат впервые перерезал глотку одному из борзых сопротивленцев – это случилось несколько лет назад, когда «Врата Эдема» только зародились – даже Джон задержал дыхание и прикрыл глаза на несколько секунд. Брат продолжил разрезать плоть хрипящему мужчине на глазах у его застывших друзей, испачкался в чужой крови, которой было действительно много. Сопротивленец выстрелил в беременную женщину при попытке бегства, а до этого откусил ухо одному из последователей «Врат», плевался и сквернословил. «Бравый воин» отобрал жизни двоих, но даже не раскаялся.       Разговор был бы другой, не находись они сейчас в бункере. Не привыкни друг к другу в какой-то степени, не растеряй Лиз своей ярости и призрачной надежды на спасение. Джозеф не имел права причинять девушке вред, тем более, убивать её, не имел права ослушаться голоса. Джон говорил себе, что не имел права ослушаться Отца, хотя внутри его головы что-то щелкало, когда он думал о возможном убийстве. Он… он не мог. Какого-то хрена теперь стало невозможно размышлять об этом. С кем бы он остался, погибни девочка сейчас? С Датчем? Шикарный вариант. Обезумевший старикан, мямлящий слово в минуту, прелесть. Джозеф уделял больше времени молитвам и разговору с Господом, чем брату. Упрямая Лиз – самая шикарная сожительница для тебя, Джон, птичка, смущенно засыпающая рядом с тобой на одной кровати.       За убийство Джейкоба и Веры Джозеф мог бы перерезать глотку помощнице. Мог бы приказать разрезать её и выкинуть Судьям старшего Сида, все еще живую и истекающую кровью. Волки будто чувствовали, что их хозяин никогда больше не вернется, стали более агрессивными и неуправляемыми.       Джозеф может расцарапать ей лицо, сломать челюсть, повалить и несколько раз ударить затылком о пол. Он может наплевать на больную ногу – эта боль не сравнится с той, что он уже испытал за всю свою жизнь – может обрушить на девочку свою ярость, вот только Элизабет в долгу не останется. Она юркая и сильная. Она хитрая. Она сожмет больную ногу за долю секунды, вцепится пальцами и заставит его взвыть от боли.       Отец вдруг усмехается. Горько, сломлено, через силу растягивает губы в улыбке.       — А у моей паствы права на защиту не было? — громко шепчет он, «съедая» одну из фигур Лиз. Джон напрягает желваки, хмурится и смотрит в пол, когда осознает, что странное чувство тревоги в нем растворяется. Это странное чувство, это… беспокойство, словно он боялся. На несколько секунд ему показалось, что брат может причинить Портман боль.       С клокочущей яростью Креститель закрывает глаза и позволяет себе отстраниться от происходящего. Отец и помощница продолжают разговаривать, Лиз выбирает точные и прямые ответы, сжигая в себе желание использовать резкие колкие фразы, но Лиз методично проигрывает. Джозеф сильнее. Джозеф сильнее с каждым сказанным им словом, он отвечает спокойно и тихо, делая вид, что не пробирается в мозг к помощнице.       Некоторые слова проносятся мимо младшего Сида, а он изо всех сил пытается подавить в себе странное чувство, непонятно откуда возникшее ощущение. Мужчина знаком с ним, но оно не должно возникать при мысли об Элизабет. Она ему никто.       Никто.       Пустое место.       Что-то внутри довольно усмехается, хрипит, а потом заливисто смеется. Что, правда, Джон?       — Тебе навязали лживую правду. Убедили тебя в ней и заставили за неё бороться. И пока ты истекала кровью тут, те, кто отправил тебя сюда, растягивались вечерами на удобных диванах в огромных особняках и думали, кого бы убить следующим. Как еще обезобразить человечество, и так утопающее в насилии и крови, — Отец вдруг останавливается и делает глубокий вдох. Он собирается с мыслями, чтобы что-то сказать. — Ты же знаешь про заговоры спецслужб? Это до сих пор пытаются выдавать за глупые теории, но ты знаешь, что некоторые теракты в Штатах, некоторые нападения на мирное население в странах Африки и Азии – за этим стоят военные и правительства?       Лиз вдруг моментально напрягается, а Джон может увидеть, как он сглатывает образовавшуюся слюну. Девушка нерешительно моргает, поднимает голову, а её глаза расширяются.       — Ты знаешь это, Элизабет. Потому что твой уровень доступа позволяет просмотреть эти зашифрованные документы, — Портман силится противостоять мужчине, но сейчас она абсолютно слаба и беззащитна. Она не может ничего ответить, потому что это правда. Креститель догадывается, откуда Отец может знать об этом, и почему он решил сохранить такую информацию в тайне. — Так кто чудовище? Я? Джон?       Джозеф поворачивает голову и смотрит на брата как-то обреченно. Джон думает, что видит любовь в его взгляде, поэтому меняется, распрямляя спину.       — Или те, из-за которых во время теракта в Гамбурге погибли триста двадцать человек? За один лишь час?       Старший Сид поворачивается назад и смотрит на девушку перед собой как на чудную зверушку. Наклоняет голову и изучает её реакцию, пока Джон чувствует, как внутри Элизабет что-то в очередной раз ломается. Её естество задыхается и вопит, пока его давят и избивают ногами, бросают в трясину, а сама девушка никак не реагирует, просто поджимает губы.       Разве не этого ты хотел, Джон? Так почему теперь тебе некомфортно?       Сид не знал, где находится Портман, когда направлялся к старшему брату. Он остался, потому что хотел услышать слова Отца, увидеть, что происходит с Элизабет, посмотреть на то, как она ведет себя с другим человеком. Он хотел, чтобы случилось нечто подобное, вот только теперь чувство триумфа разбавляется легкой горечью.       Лиз вдруг напрягает желваки и тянется к шахматной доске, делает решающий ход, не отрывая взгляда от ладьи. Она обыгрывает Джозефа, на лице которого проскальзывает легкое удивление, а скрытая ярость сменяется довольной улыбкой.       — Молодец, — хвалит помощницу мужчина, и это звучит абсолютно нормально, взгляд Отца добрый и понимающий. Вот только эта победа для Элизабет ничего не значит, она не двигается и тихо дышит, никак не реагирует. Джозефу хочется протянуть руки к девушке и оставить поцелуй у неё на лбу. Джозеф чувствует, как она путается, теряется, как рушатся выстроенные внутри защитные барьеры, когда-то поднятые до небес.       Креститель кивает брату на дверь, поднимается со стула и медленно покидает комнату. Он не хочет дышать царящим там воздухом – из-за него дерет горло. Не хочет смотреть на такую Элизабет, становящуюся на несколько мгновений безвольной на манер тряпичной куклы. Его мозгу кажется, что там, перед Джозефом, сидела вовсе не помощница, сидел он.       Элизабет сейчас чувствует то же самое, что ты чувствовал тогда, на реке. «Вы с ней похожи», — напоминает ему голос старшего брата. «Вы с ней похожи», — бормочет нечто, не желая причинять Крестителю боль, стремящееся успокоить.       Пускай Портман развлекается за игрой в шахматы. Не думай об этом, Джон.       Девчонка заслужила все, что с ней происходит. Девчонка осталась жива, чтобы ты с помощью Отца направил её, указал верный путь. Прикрытые кофтой синяки на белой груди – это не страшно, раскрытые на мир глаза и принятие правды – тоже не страшно. Она привыкнет. Лиз не слабая, вовсе нет, она просто недостаточно сильна. Она будет вынуждена жить так, дышать так, не способная найти мощь внутри себя, пусть хоть в попытках обнаружить её изломает ногти до крови и сотрет кончики пальцев.       Джону хочется убедить себя в том, что ему насрать, вот только повторение этого слова в голове ни к чему не приводят. Полчаса Креститель слоняется без дела: лениво проверяет системную панель, работу системы вентиляции и состояние фильтров, борясь с желанием разорвать ту светлую игрушку с комода, принадлежащую Рузвельту. Сиду в голову приходит божественная идея, которая, как он уверен, поможет ему избавиться от мерзких мыслей. Одиночество сейчас ни к чему, общение его развлечет.       Мужчина берет нужный ключ и направляется к спальне Датча, надеясь, что старикан бодрствует и находится в плохом расположении духа. Может, один лишь болезненный вид некогда бойкого Рузвельта поможет Крестителю взять себя в руки и перестать забивать голову непонятной хренью.       — Прекрасное утро, правда, Ричард? — довольно тянет младший Сид, закрывая за собой дверь. Датч сидит за столом, расположившись на древнем светлом стуле, и раздраженно закрывает глаза, когда слышит его голос. Старик видит его краем глаза и пока не собирается поворачиваться. Что ж, его право. Креститель проходит чуть вперед и останавливается, пытается увидеть, что так пристально разглядывал Рузвельт. Поскольку движения старика медленные, он не успевает убрать предмет.       Ох, и тут Элизабет постаралась. Чудо, а не девочка.       Джон прищуривается, делает глубокий вдох, отходит назад и опускается в неудобное кресло. Видимо, одиночество нравилось Датчу куда больше – сейчас старик нахмурился и уставился в столешницу.       — Когда планируешь перестать валяться без дела на кровати?       Сид осознает, что старик тут из-за него: закрыт в одной комнате без возможности посетить другую часть бункера. Но в этом помещении есть туалет, оно куда просторнее, чем часть других, что Датчу вообще может не нравится? Лиз носится вокруг него, рассказывает байки и пытается как-то вылечить. Святая последовательница матери Терезы даже притащила Ричарду фотографии его семьи. На снимке все обнимаются и улыбаются, идиллия какая-то прямо. Интересно, Рузвельт рассказал Лиз про то, что случилось, и как по его вине чуть не погиб его внук?       — Иди… — глубокомысленно изрекает Датч, а Сиду не требуется гадать, какое слово следующее, — в жопу.       — Судя по окружающей обстановке, мы уже здесь, — вздыхает Креститель, откидываясь на спинку кресла. — Ты как-то сам говорил, что мы могли бы стать друзьями.       Рузвельт наконец поворачивает голову к мужчине, окидывая его взглядом. Старик лениво моргает, и по выражению его лица Джон явственно может понять ответ. «А потом ты стал больным мудаком». Вообще, Датчу невероятно повезло с этим вот последствием его инсульта. Джон не знает, что было бы, имей Рузвельт способность болтать как раньше и поливай его говном с утра до ночи. Пришлось бы приковать старика к кровати и заклеить ему рот скотчем.       Креститель не любит, когда выстраиваемый им диалог становится монологом. В случае с Датчем все еще сложнее. Тот то давится словами, то молчит и лениво моргает, то царапает что-то на своих бумажках.       — Надеюсь, что ты скоро вычухаешься, и мы заживем радостно. Иначе придется выбросить твой хладный труп на поверхность и связаться с твоим сыном, но сомневаюсь, что он что-то предпримет. Будем смотреть, как радиация повлияет на уже мертвый организм, — Джон мило улыбается, одаряя Ричарда заботливым взглядом. Старик оглядывает пол, криво усмехается и смотрит Сиду в глаза.       — Как твой… брат? — так же весело отвечает Крестителю сгорбившийся Датч.       Джон выдерживает и не меняется в лице, только чувствует, как металлический носок ботинка со всего размаху бьет его в кадык. Иди в жопу, Датч. Подавись, задохнись, умри, сделай уже что-нибудь, чтобы не потреблять и без того ограниченный кислород, Датч. Задуши себя желтой от пота подушкой, скрути из покрывала что-то, похожее на веревку, чтобы повеситься, избавь мир и себя от мучений.       Младший Сид улыбается и делает глубокий вдох, пока перед глазами возникает окровавленное тело старшего брата. Смертельные пулевые ранения, многочисленные царапины и ушибы, засохшая на белом лице грязь и отсутствие пульса. Дыхания. Джейкоб боролся так долго, боролся с каждым, даже с самим собой. Вставал на защиту Джона, когда Старик Сид хватался за ремень, хватался за топор тогда, когда те сволочи выбежали с горящего дома, где должны были испепелиться, делал все от него возможное, чтобы выжить и спасти семью. В бойне участвовала не одна помощница, против людей Джейкоба вышла большая часть активного Сопротивления Уайтэлл, вот только Джозефу сказали, что выстрел Элизабет предопределил исход. Что она была рядом, пока старший Сид умирал, а потом, измазанная в его крови, сорвала ремешок с ключом от бункера с шеи.       Креститель нахмурился, когда не почувствовал привычной охватывающей его злобы и ненависти по отношению к Портман. Нет, что-то все же было, что-то яростное и желающее услышать её крики, но вот желание расправы исчезло.       «Она – наша семья, Джон».       «Полюби её, Джон».       Больной Датч находит в себе силы усмехнуться. С Джейкобом у старика были ужасные отношения, наверное, именно Рузвельт запускал в тот вечер в небо салют, празднуя свою мерзкую победу над человеком, который был в тысячи раз сильнее него.       Креститель произносит это бездумно, с затаенной улыбкой, тихо, будто делится сокровенным. Что-то в нем хочет разбить Датчу морду, но это ведь слишком просто, правда? Джон знает о своей несдержанности и борется с этим. Порой удается.       — Знаешь, Ричард, — Сид набирает воздух в легкие, а в его голове возникают замечательные картинки, — я её трахаю. Она так мило хныкает, так изгибается подо мной.       Джон даже не думает о том, что делает в отношении Элизабет. Просто старикан считает помощницу своей дочкой, и она единственное, что у него осталось. Племянница подохла, сын послал на хер и сказал, что знать его не хочет, внук его, наверное, вообще не помнит.       Улыбка с лица Рузвельта куда-то исчезает, медленно так, эффектно, пока старый понимает, о ком и о чем говорит Креститель.       — Просит меня жестче, а сама… такая мокрая, — увлеченно рассказывает мужчина, пока образ Элизабет стонет ему на ухо и судорожно шепчет его имя, — как сраный водопад. Я сам удивился. Стоит дотронуться, как она тянется в ответ и показывает, что готова.       Джон спокойно дышит и с радостным блеском в глазах вспоминает, когда Лиз была особенно чувствительна. Её кровь и его сперма, оказавшиеся на безумно розовых возбужденных складках – Господи, да это ему всю жизнь будет сниться. Датч растерянно хлопает глазами, дергается, будто проснувшись, и тянется к листку бумаги. Что-то там выцарапывает, пока Креститель чувствует легкий жар внизу живота. Он еще столько хочет попробовать с красавицей Лиз, посмотреть, как далеко она готова зайти. У девочки точно какие-то проблемы с головой, повторяет себе Джон, своих проблем не замечая.       Спустя три минуты Рузвельт поднимает исписанный листок.       «Как тогда с беременностью Ким?».       Джон открыто смеется.       Около года назад он остановил свой взгляд на жене Ника на куда большее время, чем это требовалось, и безумный мачо расценил такое довольно странно. Джон, в последний раз приехавший с мирным предложением примкнуть к проекту и предоставить в их распоряжение самолет Раев, получил в свой адрес гневное «включи холодный душ и передерни там себе» прямо на глазах своих людей.       Злоба Ника оказалась настолько забавной и ребяческой, что Креститель не сразу нашел, что ответить.       А когда по долине разнеслась новость о беременности Ким, Джону просто стало смешно. Всего лишь стоило пару раз при разговоре с местными вскользь упомянуть, что ребенок девушки именно от него, а не от её неотесанного муженька, как это разлетелось по всему Хоупу. Джозеф, видимо, так и не услышал радостную «новость», а вот Джейкоб пробурчал что-то вроде «хватит заниматься херней».       — Нет, отдачи намного, намного больше. Когда придет, посмотри, как сильно трясутся у неё коленки.       Датч ему не верит. Может, сомневается, все еще думает и просчитывает, но Джону плевать. Креститель встает с неудобного кресла и подходит к Рузвельту, смотрит на старика снизу верх. И этот лысый хрен когда-то срывал им планы? Датч заслуживает вырезанной «Гордости» прямо у себя на лбу, а Сид добавит к этому «Глупость». В случае безумного истеричного старика это уже давно стало грехом.       Ричард не успевает ничего предпринять, когда Джон тянется к фотографиям на столе. Складывает их и убирает в карман брюк, подмечая, как старик багровеет от возмущения.       — Во время выздоровления нужны положительные эмоции. А жевание соплей – это не положительные эмоции, Датч. Отдыхай.       Креститель закрывает дверь комнаты на ключ, ощущая, как по груди разливается легкое приятное чувство. Не жар, нет, не тепло, просто слабая радость, которая ему была нужна с утра. Может, даже со вчерашнего дня, Сид не знает, но отчаянно желает выкинуть из памяти обиженный взгляд Портман и её фиолетовые синяки.       Ему становится интересно, чем там занимается Лиз с его братом. Все играет в шахматы? Книжки девушка читать устала, играть с самой собой в странную настольную игру, которую откопала у Датча, тоже. Крестителю кажется, что через месяц-другой кто-то из них просто начнет биться о стену головой, пытаясь справиться с безнадежностью и скукой. Самым вероятным кандидатом был Датч – слабенький старикашка, оставшийся без своего верного оружия – острого языка. Шутить со скоростью одно слово в минуту – даже как-то жалко.       Сид старается избавить себя от ревности и волнения. Запутанный, он не понимает, кого к кому ревнует, поэтому старается думать об Отце своем и о миссии. Жизнь в округе Хоуп – это лишь подготовка, жизнь в бункере – начало. Они выйдут, когда появится возможность. Он продолжает себя убеждать в том, что не волнуется за девчонку. Джозеф ничего не сделает ей, повторяет Джон, пока перед глазами стоит образ Элизабет-овоща с отсутствующим взглядом. Она ведь такая самоуверенная, довольно сильная, она справится.       После обеда Сид наведывается в хранилище и перебирает целлофановые упаковки, чтобы найти подходящий размер. На этот раз на глаза попадаются черная рубашка и темно-серые брюки. В бункере живут всего лишь четыре человека, так что гардероба хватит на всех, а большая запасенная часть достанется Элизабет.       Креститель хочет отправиться в душ, смыть с себя пыль и пот перед тем, как переодеться. Мужчина забирает одежду и выходит из помещения, закрывает его на ключ и лезет в карман.       Фотография Датча. Наглый старикан. Появившуюся мысль разорвать снимки Сид отметает, решив, что этими изображениями можно потом будет воспользоваться. Датч любит свою семью, которая о нем не вспоминает. Возможно, они даже не начинали его поиски, не придали особого значения новости о ядерных бомбах в Монтане. А возможно, что семья Датча сама лежит разлагается под палящим солнцем. Они вчетвером живут без новостей, не забивают себе головы разговорами политиков и директоров международных корпораций.       Рузвельту на сегодня почвы для размышлений он предоставил достаточно, поэтому Креститель решает отнести фотографии в открытую комнату старика. Элизабет там и взяла их, скорее всего, послушала наставления Датча длиной в десять минут или же нашла сама, пока перебирала вещи. Новую одежду Сид заносит в ванную комнату и направляется дальше по коридору, открывает дверь и включает лампы. Креститель оставляет фотографии на одной из полок стола, в который раз оглядывает разбросанные вещи. Датч – противник уборки и фанат десятисантиметровой пыли, чокнутый старик, верящий в глупейшие теории заговора.       Мужчина разворачивается и идет к выходу, когда его внимание привлекает что-то блестящее и металлическое. Маленькое, лежащее на средней подвесной полке. Сид слабо хмурится и поворачивает голову. Несколько шагов – и он уже рядом, протягивает руку, чтобы внимательно рассмотреть предмет.       Военный жетон.       Джон проводит большим пальцем по выделяющимся буквам и замирает. Картинки, бывшие перед его глазами в комнате Рузвельта, смешиваются в одно целое, пока горло начинает саднить.       Военный жетон Джейкоба они тогда так и не нашли. Сид всегда носил его с собой, и железка была закреплена на совесть. Обронить просто так было невозможно, Джейкоб бы заметил, он дорожит этим предметом. Взгляд расфокусируется, и на пару секунд Джону кажется, что на жетоне выбито имя его брата.       — Какого хрена, — доносится до его ушей злобное шипение. Ядовитая змея, местная гадюка. Джон напрягает желваки, медленно моргает и поворачивается. Элизабет красная от негодования, готовая задушить любого одним взглядом. Она с ненавистью смотрит на него и чуть ли не клацает зубами. Джейкоб рассказывал, какой бешеной она оказывалась в своем приступе, стоило только шкатулке с песней заиграть. Старший Сид заставлял её сходить с ума и убивать немощных. Младший Сид теперь заставляет её разводить ноги и дрожать всем телом, подводя её травмированный разум к опасному краю. Джон усмехнулся бы, если бы мог. — Что ты, мать твою, творишь?..       Элизабет чувствует свою силу и тешится мнимым превосходством. Решается сделать шаг, другой, третий, оказывается рядом. Теперь уже она стоит спиной к подвесным полкам и наступает на Джона. Как страшно. Хочется протянуть руку и взъерошить ей волосы, совсем как мелкой школьнице.       Сид хмурится и прищуривается.       А, точно.       — Уже была у Датча? Как он там? — буднично отвечает вопросом на вопрос, словно ничего не произошло.       Джон изучил практически каждый её сантиметр. Руками разорвал грудину, раздвинул ребра и увидел часть истинной натуры. Она всего лишь маленькая бойкая девочка, оказавшаяся не в то время и не в том месте. А вот в такие минуты Лиз много на себя берет.       — Пошел ты в жопу.       Очевидно, их совместное времяпрепровождение не проходит бесцельно. Скоро Лиз начнет показывать средний палец двадцать четыре часа в сутки, с этим придется что-то делать. Сид ведет себя так, словно ничего не понимает. Он слишком беззаботный для человека, который только что рассказал такой невозможный интимный секрет какому-то лысому деду.       — Ты не имеешь права. Я не какая-то шлюха, — Лиз пытается казаться взбешенной, но на самом деле ей больно. Притупленная боль обхватывает горло и методично давит на солнечное сплетение, но Джону об этом знать не надо.       — Вовсе нет. Какое плохое слово, Элизабет, не стоит его употреблять, — Сид облизывает губы. Помощница рискует и подходит достаточно близко, Джон вдыхает знакомый запах и наслаждается им. — Старикан что, поверил?       Лиз не отвечает, но мужчина чувствует, как она борется с желанием заехать ему в челюсть.       — Он забудет об этом завтра. Ну, послезавтра. Через три дня. Тем более, как можно считать это правдой? — Креститель наигранно хмурится, делает глубокий вдох. Лиз похожа на одну из волчиц Джейкоба, вот только та была светленькой. — Чтобы такой ангелок, как ты, занималась такими делами. Он мне не поверил, а ты, уверен, повела себя как надо. Датчу просто надо было как-то закрыть рот, а тобой он сильно дорожит. Продолжай жить так, словно ничего не случилось.       — Чтобы ты меня и дальше трахал? — ей действительно обидно и больно, но помощница держится, сцепив зубы.       Сид прищуривается.       — Тоже плохое слово. Оно никак не подходит к тому, что есть между нами. Датч уже об этом забыл. Старческая память – вещь ненадежная.       Джон неосознанно сжимает железку у себя в руке. Он замирает, пока кровавые картинки вновь заполоняют его голову. Джейкобу около двадцати, он покрыт чужой кровью, но жив и улыбается. Обнимает Джона, пока ферма новых родителей догорает, а сами родители разрублены на куски. Джейкобу сорок семь, а Джон рядом с ним на коленях, наплевав на то, что вокруг него стоят около семи эдемщиков и переглядываются. Кожа брата холодная, он не дышит уже несколько часов, он не…       Он не осознает, что перед ним Элизабет, он её почти не видит. Слепая ярость затуманивает ему мозг, пока девушка зло цедит слово за словом, крылья её носа раздуваются от возмущения и гнева. У Джейкоба не было отметки греха, старший брат как-то сказал, что вся его кожа – сплошная отметка проступков. Он урод, который не был нужен жизни, но Джейкоб вгрызся в неё зубами и выпил всю кровь, отвоевывая себе право дышать.       — Где жетон Джейкоба? — металлическим голосом прерывает помощницу Креститель. Лиз хмурится и опускает взгляд на его ладонь, замечает светлый предмет и пару букв. — У него всегда был с собой жетон. И в тот день тоже. Куда ты его дела?       Ты давишь её вслед за Джозефом. Ты использовал такое… некорректное слово, Джон, ты вообще выбрал не тот рычаг управления глупым стариком. А сейчас ты просто переводишь тему, так подло, гадко. Но в этом весь ты, правда? Она отняла у тебя брата, а ты отнимаешь у неё нормальную жизнь.       — Иди на хер. Мне плевать.       Младший Сид делает шаг вперед, вынуждая девочку отступить. Удивительно, но сейчас она даже ничего не боится. Гнев затуманил рассудок, совсем как тебе. Жетон – чуть ли не единственное, что осталось от брата после всего этого хаоса.       — Какой мудак его забрал? Где он, твою мать?       В гневе Джон становится безобразным животным, остановить которое не под силу даже Джозефу. Сид шепчет, напрягает желваки и хочет сейчас же услышать ответ, а следом – чистосердечное извинение. Пусть поплачет, пусть хоть опухнет от слез и зайдется в истерике.       За эти месяцы Лиз зализала свои раны, давно сняла швы, смотрела, чтобы увечья заживали хорошо. Безобразные разрезы плоти еще не стали шрамами, нет, но теперь девчонка чувствует силу и напрягается, чтобы дать отпор.       — Я забрала только долбанный бесполезный ключ. Он пытался что-то прохрипеть, но… оказался слаб. Сдох он, а не я, — она делает это специально и намеренно. Бьет в ответ за такое пренебрежительное отношение, за то, что по своей воле связалась с дрянью, хотя сама еще та дрянь.       Лиз не выдерживает и дергается, желая оттолкнуть его, но реакция Джона куда быстрее. Он не понимает, что именно она хочет сделать – наверное, врезать ему кулаком по носу – и прикладывает скопившуюся силу, толкая первым.       Сид не хочет причинять ей боль, нет. Перед глазами стоит образ окровавленного мертвого брата, а в реальности Креститель слышит глухой удар и тихий всхлип. Затылок Лиз приходится как раз об острый край деревянной полки, а сила удара выходит достойной. Джон задерживает дыхание, когда рассматривает её, не понимающую, хватающуюся за затылок и испуганную. Девушка тяжело дышит и часто моргает, видимо, желая восстановить четкость зрения.       Она смотрит на Сида затравленным и уязвленным взглядом, напоминает маленькую невинную девочку. Словно не понимает, за что он так с ней, словно не она чуть не прострелила ему голову из винтовки, не одна сожгла его людей в амбаре. Что-то тянет Джона сделать шаг вперед, чтобы оказаться рядом, что-то требует хотя бы как-то помочь, элементарно уложить помощницу на кровать.       Девочка зажимается и плетется в сторону, пытается заставить свои ноги слушаться, не отрываясь, смотрит на Сида, который будто… сожалеет? Где-то глубоко внутри, он сам точно не может определить источник такого чувства. Лиз держится за стену, крадется к выходу и покидает комнату, пытаясь глубоко размеренно дышать.       Ты испугал её. Ты должен радоваться, а не сомневаться. Она получает по заслугам. Она пакость, и за милым личиком долго скрывать бессердечность не получилось. Прекрати чувствовать досаду, сожаление и зачатки сопереживания.       На что ты променял ненависть к ней, Джон?