Праведное пламя

возьми эту ночь и укутай меня ею, как покрывалом, я знаю: меня не простили, но мне нужно место, где я смогу поспать. возьми эту ночь и уложи меня прямо на улице. я знаю, что меня не простили, но все равно надеюсь, что обрету покой. black lab — this night

      Несколько раз он позволяет себе назвать её «Лиззи». Так Портман называли бабушка с дедушкой в далеких девяностых, когда она ползала под столом и очаровательно хлопала своими большими светловатыми глазками с длинными ресницами. У всех детей длинные ресницы, у почти всех при рождении светлые глаза. У Лиз красивая серая радужка потемнела в два года, а к пяти годам она могла похвастаться темно-карими глазами. В сочетании с её пухлым лицом и надутыми губами такая радужка напоминала о старых коллекционных фарфоровых куклах, потому что в двухтысячные фирмы решили наделять игрушки удивительной ангельской внешностью — светлыми волосами и глазами.       Элизабет с её темными глазами и почти черными на тот момент волосами в современную моду не вписывалась, унаследовав черты своей внешности от бабушки. Фотографы предпочитали Лиз её куда более «стандартных» одноклассниц, помещая их на объявления детских конкурсов в младшей школе. С годами волосы стали намного светлее, а вот глаза так и остались темно-карими, почти под цвет черной радужки. В недостаточно освещенном бункере различить едва видимую грань было невозможно, поэтому Джон любил подолгу смотреть ей в глаза, будто что-то изучал.       Когда он назвал её «Лиззи» в первый раз, девушка лишь едва заметно дернулась. Она не могла помнить о том, как дед часто брал её на руки, как до определенного возраста она для всех в доме была «Лиззи», яркой, улыбчивой и любопытной девочкой. Обыкновенным ребенком. Как оказалось, родители недостаточно следили за ней в детстве, недостаточно внимания уделили проблеме повсеместного насилия. Лиз было лет семь, когда по телевизору в ночное время она увидела кровавый фильм ужасов, но даже не дернулась. Нахмурилась и не отводила взгляд, иногда вздрагивала, но досмотрела до конца фильма. Мама тогда уехала в другой город, оставив дочку на уставшего после работы отца. Портман снились кровавые кошмары — детские впечатления оказались довольно сильными — но она…       В голове что-то не щелкнуло в нужный момент, а непозволительная допустимость отложилась в подкорке головного мозга. Лиз семь, когда она с друзьями с улицы видит издалека перестрелку. Дети напрягаются, кто-то замирает, кто-то пятится назад, а Портман оказывается единственной, кто, нахмурившись, топает вперед. Наблюдать за расстрелом человека в семь лет за несколько метров от тебя, пока ты скрыта высокими кустарниками, ненормально. Штат Индиана, как и любой другой штат Америки, страдал от бесконечного насилия. Вместо того, чтобы прекратить его совместными силами, люди все больше и больше утопали в грязи, в непозволительном кошмаре, выхода из которого не было.       Порой на самом деле создавалось впечатление, что мир стоит на краю гибели. Не у Лиз, она тогда была еще очень мала и глупа, но у её матери и отца так точно. В некогда спокойных районах пропадали дети, поздним вечером на одной из освещенных улиц легко могли изнасиловать одинокую девушку, избив её носками ботинок и оставив умирать — на помощь никто не приходил, потому что после семи часов каждый старался спрятаться в скорлупу своего дома или квартиры. Даже благополучные дистрикты переживали напряженные периоды, и если такое происходило в Америке, то стоит ли что-то говорить про другие страны?       Когда Джон позволил себе назвать её «Лиззи» во второй раз, то она резко закрыла глаза и перестала дышать. Девушка стояла к нему спиной, поэтому её реакции Креститель так и не узнал. В голове у помощницы проносились воспоминания, сменяя друг дружку так быстро, что перед глазами начало рябить. Лиз поджала губы и раздраженно выдохнула. При малейшем признаке раздражающих пожирающих внутренности страданий девушка старалась сию же минуту их раздавить. С детства она была довольно серьезной, а выбранная профессия наложила свой отпечаток. Портман не позволяла глупым сомнениям взять над собой верх и зачастую действовала по велению момента. Портман была невероятно умной, раз считала, что такое действительно может помочь. Желание здраво мыслить нивелировалось непонятно откуда взявшейся агрессией.       Наверное, слишком развитый инстинкт самосохранения. Ответ её психики на то, что в свое время пришлось пережить девушке.       — Не надо, — легко просит она, удивляясь спокойному голосу, — не называй меня так.       Настроение у Джона слишком хорошее: это можно увидеть по его слабой улыбке. Порой Лиз позволяет себе думать, что его временная благосклонность — ответ на то, что она пришла тогда к нему первая и… Сид — мужчина, повторяла себе Элизабет, а мужчины зачастую хотят одного и того же. Особенно те мужчины, которые оказываются в запертом помещении с девушкой, испытывая проблемы с контролем собственного гнева.       — Почему? — этот разговор случился через пару дней после того, как она впервые уснула в его спальне. Креститель еле заметно хмурится, поднимает голову, чтобы посмотреть на девушку.       — Хочешь, чтобы я называла тебя «Джонни»? — Портман оборачивается, встречаясь с удивленным взглядом мужчины. Губы Сида растягиваются в доброй улыбке, которая обманула тысячи людей. Лиз кажется, что этот разговор похож на очень странный легкий флирт, и становится немного не по себе. Девушка не опускает головы, а Джон будто бы специально окидывает её взглядом, задевает плечи, локти, руки, останавливается в области пупка. Словно не смотрит на неё, а находится рядом и режет одежду ножом на части.       — Попробуй, — отвечает Сид удивительно миролюбиво. Лиз не дура и прекрасно понимает, что Джон хочет сделать с её телом в данный момент и почему так часто поглядывает на стол. Наверное, Сид все думает, опустить её на деревянную поверхность спиной или грудью, приподнять ноги наверх или заставить обхватить его за талию. Креститель её хочет, говорит об этом одним взглядом и ждет реакции.       Реакция, надо сказать, у Лиз моментальная — она уже давно привыкла ходить с влажностью между ног.       Но тогда отношения с Джоном были другими. Тогда она пыталась убедить себя в том, что, наверное, не было правильным. Тогда она все пыталась отвергнуть навязчивую мысль, любезно предоставляющую ей правду. Это не просто реакция тела на Джона. Это не просто желание наконец почувствовать что-то невероятное, пусть и с невероятным мудаком, нет. Забавно, но сейчас он для Лиз даже перестал быть мудаком. Стал просто… Джоном.       Именно тем Джоном, имя которого она в беспамятстве то хрипит, то стонет. Это как безусловная реакция организма на движения внутри собственного тела: Лиз прижимается к Джону, изгибается в спине и двигает в ответ бедрами, сразу подстраивается под ритм. Это как её тихие всхлипы, стоны, как крики, которые необходимо подавлять. Портман боится, что их услышат, хотя Джозеф находится на этаже ниже, а Датч — выше.       Джон называет её «Лиззи» в третий раз незадолго до того, как отталкивает её от себя, желая то ли влепить ей пощечину, то ли защититься. Портман ударяется затылком об острый выступ полки и до конца дня мучается от головной боли, избегая встречи с Крестителем всеми возможными способами. Она обосновывается в комнате Датча — именно той комнате, где вместо матраса на кровати гранитный монолит — забивается в кресло, притягивает колени к груди и закрывает глаза.       Лиз не видит, что с ней всё не так. Что процесс уже не остановить. Она не понимает, что невозможность назвать в своих мыслях Джона тварью или мудаком как раньше — это очень серьезный симптом. Джозеф давным-давно сказал, что помощь не придет, и для сознания Портман эти слова сейчас действительно плачевные. Ты не справишься с этим сама, Элизабет, поэтому придется страдать. Но тебе ведь положение дел даже нравится, правильно?       «Лиззи» в голове не дает ей успокоиться. Помощница вспоминает об этом именно сейчас, именно спустя несколько часов после того, как ненависть и ярость Джона сменились на легкое удивление и… сожаление? Он действительно может его чувствовать? «Лиззи» звучит голосом дедушки, бабушки, мамы и папы. Даже голосом брата, к которому присоединяется и голос Джона. Но один голос звучит куда громче всех других, куда чаще. Невидимая рука с яростью выдирает пару позвонков, проникает внутрь и обхватывает сердце.       Ты не должна бояться, Лиз.       Это ведь прошлое.       Джон просто не знает, почему тебя лучше так не называть, иначе послушался бы, правда? Сид не захотел бы напоминать тебе о том, если бы знал.       Несколько часов назад он толкнул тебя, а мог сделать что-то гораздо хуже. Или…       Нет, не мог. Он ведь медленно меняет свое отношение к тебе, это заметно даже в прикосновениях, даже в количестве случайно брошенных взглядов. Убеждай себя в этом дальше, Лиз. Может, что и получится. Может, в следующий раз Джон Сид сожмет руки на твоей шее сильнее допустимого, а организм перестанет получать необходимый кислород. И тогда его тоже можно будет оправдать, правда?       Ты ведь хорошая девочка.       Успокойся, Лиз.       Джон просто не знает, кто называл тебя «Лиззи» несколько лет назад. Ты ничего ему не рассказала, а вот он с тобой частью своих переживаний поделился. Тебе же нравится оставаться наедине с Крестителем, признай себе. Портман расстегивает молнию, упирающуюся в шею, и нехотя осматривает свои синяки. Замечательно. Помнишь, как приятно было их получать? Тебе даже нравилось до определенного момента, этот момент произошел в самом конце, Джон просто… он потерял контроль.       Оправдывай его, помощница. Оправдывай и смотри на свои бордовые засосы и укусы — метки будто бы на животный манер. Другие не должны обращать на Лиз внимания, должны понимать, с кем она и кто она: это ты хотел показать, Джон?       «Идиотка», — с вымученной истеричной усмешкой заверяет себя девушка, пряча лицо в ладонях. Шрам «Гнев», что заживал так долго и трудно из-за местонахождения (в теплой одежде под грудью постоянно скапливался пот), синяки, засосы на груди, на животе, даже те небольшие красноватые отметины на внутренней стороне бедра — все ноет и слабо жжет, будто требует вернуться назад к Джону. Портман противится что есть силы.       Ей больно, Джон. Она вот-вот это признает: липкая кислая боль обливает носоглотку, смешивается с обидой и обволакивает внутренности. Лиз не считает себя покорной собачкой или удобной шлюхой. Ты не трахаешь её, Сид. Пошел в жопу, наглая и самодовольная рожа, по которой когда-то так хотелось заехать. Крестителю не помешало бы обновить свой «рекламный» облик кривым носом, может, это добавило ему определенной изюминки, кто знает.       Портман хочет наполнить легкие холодным свежим воздухом. За эти месяцы она и забыла, каково было там, на поверхности. Воспоминания утратили свою яркость и насыщенность, чувства притупились, позволяя апатии и безнадежности разрастаться. От постоянного нахождения в четырех стенах ведь на самом деле можно сойти с ума. Тебе нравится то, что Джон находится рядом, нравятся его прикосновения и взгляды. Зачастую ты их даже жаждешь, потому что это чуть ли не единственное, за что можно держаться в этом приглушенном свете маленьких ламп.       Вдруг вы не выйдете отсюда? Вдруг вы?..       Лиз успокаивает себя информацией, полученной от Рузвельта. В бункере есть специальные костюмы, с помощью которых можно будет оказаться на поверхности и не подвергнуться воздействию радиации, в бункере есть Джозеф с желанием продолжить свою «святую миссию». Отец определенно захочет вернуться в какой-то момент, Портман подозревает, что у мужчины есть план. Был с самого начала: Сиды точно не хотели жить глубоко под землей, будучи уверенными в том, что мир ждет ядерная катастрофа.       Помощница находит в одной из аптечек специальную мазь и наносит её на грудину, поджимая губы. До чего ты позволила довести себя? Почему он так с тобой обращается? Но Лиз, признай, что тебя не волновали бы синяки, не скажи Креститель тех обидных слов Датчу. Что, Джон, для тебя все на самом деле так просто? И неужели ты, Портман, думала и смела надеяться, что что-то будет иначе?       Из-за обиды в горле будто застревает инородный предмет. Элизабет выпивает стакан воды, силясь убрать это поганое ощущение. Джона на следующий день она принципиально игнорирует, встречаясь с ним в коридорах и на кухне, не смотрит на него, не ускоряет шаг и идет дальше по своим делам. Собственная гордость гладит девушку по волосам — так и надо, Элизабет. Это, конечно, что-то совсем ребяческое, но это единственное, что ты можешь сейчас сделать. Не надо льнуть к нему, думая, что только он может тебя понять. Ты жила нормально и до Хоупа, до всех этих разговоров и таких вот… отношений. Разумнее будет держать все в себе. Не надо расстраиваться, Элизабет.       Ты сама виновата в том, что случилось. Просто проглоти и иди дальше. Ты отомстишь когда-нибудь, возможно, даже быстрее, чем ты думаешь, но сейчас тебе необходимо отвлечься от этого.       «Он забудет об этом завтра. Ну, послезавтра. Через три дня. Тем более, как можно считать это правдой?».       Ближе к одиннадцати она идет к Рузвельту и спрашивает про его самочувствие. Старик тяжело опирается на стенку руками и пытается передвигаться по комнате. Когда-то Элизабет было не по себе от этого, когда-то она сравнивала этого Датча с тем Датчем, что спас её тогда от эдемщиков, принес к себе и подлечил. В чем-то Ричарду действительно лучше: руки не так сильно трясутся, речь и движения становятся все четче. В чем-то изменений нет. В чем-то даже хуже. Элизабет поджимает губы и про себя считает, как часто старик лежит на кровати, положив руку на грудь и замерев. Датч говорит, что боли не становятся сильнее, просто они длятся дольше.       А еще он порой «зависает» и ни на что не реагирует. Обычно это длится секунд пятнадцать, но Лиз не может не думать о том, что мужчине нужна срочная специализированная помощь. Им всем тут нужна. Ей в меньшей мере — она себя пытается контролировать и держать в руках. То, что абсолютно все летит под откос, то, что изнутри у неё все разрушается, помощница не ощущает. Она признает, что в чем-то поменялась, но эти изменения считает реакцией на сложившуюся ситуацию. Человек адаптируется, чтобы выжить, а ей такая адаптация не впервой.       «Он забудет об этом завтра. Ну, послезавтра. Через три дня».       «Он мне не поверил, а ты, уверен, повела себя как надо».       Датч на самом деле не воспринимает те слова Джона всерьез. Он вспоминает о вчерашнем инциденте и посмеивается, царапает Лиз на бумажке что-то вроде «этот мудень из тех, кто в средней школе всем говорил, что переспал со всей параллелью». Портман, видимо, действительно ведет себя как надо, усмехается через затаенную злобу, поэтому у Ричарда не возникает никаких подозрений. Абсолютно никаких.       Он просто спрашивает, как Элизабет терпит этого урода столько месяцев. Девушка пожимает плечами и говорит, что рано или поздно привыкаешь ко всему. Что жажда жизни делает удивительное с человеком.       Знал бы Датч, как все на самом деле. Знал бы, что Джон Сид вчера сказал ему абсолютную правду, используя слишком мерзкое слово, словно желая вырвать ей позвоночник.       «Плохое слово, оно никак не подходит к тому, что есть между нами».       Ты сам его использовал, Джон. Когда ты смотришь на неё, ты ведь именно об этом и думаешь, да? Это просто Лиз позволила себе быть глупой дурочкой и подумать, что это нечто большее, чем…       Креститель без зазрения совести рассматривает помощницу, когда она появляется на кухне, даже книжку свою откладывает в сторону. Проходится взглядом по ногам, по ягодицам, по животу, груди, очерчивает плечи. Портман кажется, будто она в один миг стала обнаженной, поэтому она слабо прикусывает кончик языка и быстро возвращается к своим мыслям, не реагируя на мужчину. Сид смотрит ей прямо в глаза, а Лиз никак на это не реагирует, запихивает в себя безвкусные консервы. Любая пища постепенно теряет для девушки свой вкус, даже сладкие фрукты кажутся резинкой с небольшим количеством сахара.       Возможно, она ведет себя как демонстративно обидевшаяся девочка, осталось только надуть губы и демонстративно размазать сопли по лицу. Она имеет на это право, козлина. Ты не имел права говорить это единственному человеку здесь, с которым она может почувствовать себя в безопасности. Портман старательно пережевывает и поднимает голову, без каких-либо эмоций смотрит на мужчину перед собой. Она не может контролировать свои эмоции, хотя думает, что это не так. Джон Сид все прекрасно видит, но сейчас он почему-то не смеется. Креститель прячет свое негодование, глубоко дышит и словно… на секунду кажется, что он даже хочет сказать нечто вроде «прости». Хочет встать и подойти к ней, присесть, вновь схватится за неё и уткнуться ей лбом в живот.       Позволяй себе думать так, Лиз, иначе сойдешь с ума. Ты ведь прекрасно понимаешь, что чувствуешь к этому мужчине, ты не дурочка, чтобы не понимать этого. Признай, станет легче. Перестань с собой бороться, и даже дышать станет проще — здесь, под землей, где воздух состоит наполовину из пыли, оседающей в легких.       Портман сжимает желваки, быстро отодвигается от стола, убирает за собой и покидает комнату.       Подушка Датча пахнет сыростью и потом. Лиз за закрытыми дверьми вот уже пару дней ведет себя как маленький ребенок, даже слезки от разочарования стирает в уголках глаз, желая дать себе сильнейшую пощечину. Убеждает себя, что не понимает, что за херня происходит и почему она происходит именно с ней. Может, во всем виновата температура в помещении? Может, просто то, что она так привыкла лежать в постели не одна, а размеренное дыхание Сида рядом начало… успокаивать?       Портман даже не думает об абсурдности своей мысли: жизнь человека, которого она раньше хотела убить, сейчас каким-то образом стала для неё важной. Она даже прислушивалась к его дыханию, будто одержимая поехавшая дурочка. Как-то похоже себя ведут героини в фильмах, вдруг приходит помощнице на ум. В тех самых фильмах, где все держится на любовной линии, и такие картины девушке категорически не нравятся. Она не хочет чувствовать себя идиоткой, но ничего не может с этим сделать.       Внутри, в груди, в животе, даже в голове до сих пор больно. И если голову можно оправдать небольшим синяком на затылке, то как объяснить другое?       Возможно, было бы проще, реши Джон не спасать её после катастрофы. Было бы просто замечательно, подохни он со своим Отцом, останься Лиз с Датчем под землей и…       Хочется смеяться из-за того, насколько тяжело теперь даются мысли о смерти Джона. Кажется, что при этом с ней происходит что-то неправильное, словно она чувствует боль в солнечном сплетении, словно слышит о гибели дорогого человека. Портман напрягает желваки и закрывает глаза. У неё ужасно болят бока, ей неудобно вот уже которую ночь проводить в этой спальне. Она пыталась уснуть в кресле, но там удобство оказалось еще хуже. Отчего-то болят старые раны, которые начали превращаться в уродливые темно-красные шрамы. Мышцы постоянно напряжены, и после короткого сна постоянно болит в висках.       Элизабет больше жизни хочет домой, чтобы вновь увидеть родителей. Помириться с папой, с которым они расстались не на очень веселой ноте, поговорить с мамой, которая многого не поймет, но постарается помочь. Лиз всего двадцать четыре, но чувствует она сейчас себя на пятнадцать. Сил терпеть ежедневное дробление своего черепа почти не осталось.       Портман словно превращается в разбитое зеркало, теряет себя, начинает испытывать то, что испытывать сейчас категорически запрещено. Она была маминой или папиной девочкой давным-давно в детстве, у неё нет безумно доверительных отношений с родителями, но они единственные, способные успокоить. Хотя бы на несколько дней. Часов.       Помощница долго засыпает, громко дышит, жмурится, будто это поможет быстрее провалиться в сон.       Ей плохо. Пока она силится разобраться с этим, то не замечает, как от неё ускользает нечто важное, то, что никогда больше не вернешь. Лиз чувствует, как внутри головы что-то болезненно стучит, но пытается выровнять дыхание.       «Лиззи».       Два дня он называл её «Элизабет» или же просто «Портман». После того, как она очнулась, сразу же спросил, действительно ли у неё в роду есть евреи. «Ненавижу евреев», — хмуро сказал он. По ошибке врача-еврея его мама умерла во время родов младшей сестры. Помощница помнит все, что с ним связано, помнит буквально целые фразы. Он описывал ей, что увидел в операционной, когда у матери остановилось сердце, а врачи были слишком заняты, чтобы смотреть за посторонними в помещении.       Ему тогда было четырнадцать.       «Одна кровь, Лиззи. Мама не дышала и просто смотрела в потолок, перемазанная кровью. Кровь. Кровь. А из живота у неё быстро вытаскивали такое… маленькое. Неживое. Но оно могло бы выжить, будь врач умнее. Маленькое неразвитое тело сестры, перемазанное кровью, тянущаяся пуповина между ней и её матерью. Оказалось, что даже преждевременные роды тогда можно было предотвратить. А потом оказалось, что этого мудака-врача прикрыл его мудак-главврач. Тоже еврей. Я не Адольф, но такая мерзость жить не должна. Нет, я не мыслю стереотипно, ты хорошая девочка. Даже умница, насколько я понял, исходя из твоей учебы».       «Лиззи», — тихо зовет помощницу его голос, пока она вздрагивает во сне.       Лиззи. Лиззи.       Его сестру должны были назвать Лиззи.       Когда он выслеживал её, то знал лишь фамилию. Имя узнал в подвале своего дома, удивился и даже улыбнулся. Он надежно приковал наручниками к новеньким трубам, для большей уверенности порой привязывал еще и толстой веревкой, особенно на ночь — вдруг у неё получится вырваться и бежать. У Лиз сильно болела голова после удара, первые два дня её страшно тошнило — идиот вколол ей снотворное при нападении и чуть не рассчитал с дозой. Прежде чем покинуть подвал, из которого наружу не вырывалось ни шороха из-за звукоизоляции, закрыть его на несколько замков, он привязывал сначала Лиз, а потом Фиби. Фиби располагалась напротив Элизабет в нескольких метрах, а справа от неё был Зейн.       На третий день Зейн умер у Портман на глазах, а он потом оставил его труп в подвале, сказав, что им придется мириться с молчаливым соседом. Все свое оставшееся время до чудесного «спасения» девушка провела в одном помещении вместе с неподвижным телом.       «Лиззи, ты же меня слышишь?».       С новыми вдохами в организм словно впивается тысяча мельчайших иголок. Пока одни остаются в носоглотке, другие добираются до трахеи, третьи разрезают грудь, живот и ноги. Болезненный спазм охватывает все тело, Портман сильно напрягается, чувствуя, как шрамы на её теле появляются вновь и вновь, словно кто-то «обновляет» крылья за спиной.       «Лиззи».       Кто-то будто всаживает стальные шипы ей в живот. Кто-то сжимает голову и медленно режет шею, позволяя темной крови окрасить кожу.       «Лиззи, мы все умрем».       Портман резко открывает глаза, хватаясь за горло и заходясь крупной дрожью. Она не вскакивает от кошмаров, не кричит во все горло и не падает с кровати. Так часто бывает в фильмах и книгах, в жизни же Элизабет чувствует практически все свои мышцы, чувствует, как нечто всаживает ей нож прямо в грудь. Она трясется и хватает ртом воздух, ощущая, как сильно дрожат пальцы, как внутренности сжимаются и жгут.       «Только ты первая, Лиззи. Сдохнешь в одиночестве».       Запах пота мешает восстановить дыхание, он слишком терпкий и закладывает нос. Помощница вся мокрая, её знобит, ей холодно, в то время как в комнате температура куда выше. Голове так хочется отключиться, чтобы ничего этого не чувствовать, чтобы неприятное ощущение прошло.       В глазах и в носу жжет. Лиз почти плачет.       Боль режет в висках, когда девушка решает встать с кровати, боль режет при каждом шаге и ударяет по ребрам. Ей кажется, что спину облили бензином и подожгли, а она отчего-то не издает не звука. Помощница быстро оказывается в ванной комнате и включает слабый свет над зеркалом, осматривает себя, осматривает красные глаза с темными кругами, неестественную бледную кожу, мокрые на висках пряди, наблюдает за дрожащими пальцами. От страха стучат зубы, от страха по всему телу разбегаются сильные спазмы — её будто кто-то постоянно бьет кулаком.       Сосуды в глазах полопались, зрачки увеличены. Губы отдают непонятной синевой, Лиз проводит языком по гладкой сухой коже и чувствует боль. Наверное, она прикусила себя во сне. Скорее всего, даже не один раз. Девушка тянется к крану и включает теплую воду, опирается на раковину и нагибается, чтобы умыться. Вода греет её замерзшие кончики пальцев, немного успокаивает, помогает прийти в себя. Лиз закрывает глаза и рвано дышит, касается лбом крана и пытается стоять на ногах.       На какой-то момент она забывает, что вода сейчас для них — определенного вида редкость.       Такое случается очень редко. Она просто… это ведь прошлое, его нельзя удалить из памяти, особенно подобные моменты. Каждый проведенный в подвале день она помнит с удивительной четкостью. Помнит стоявший запах крови, мочи и фекалий, запах непонятного смрада, от которого сжимался желудок.       Это все из-за перенапряжения. Из-за нехватки воздуха, из-за неудобной кровати и головной боли. Из-за мыслей перед сном, из-за нехватки оружия для защиты и из-за вкрадчивого спокойного голоса в её голове.       «Будьте осторожны, глазки, с тем, что вы видите. Бог есть над нашими головами, и он смотрит вниз с любовью».       Помощница дергается, сжимается, будто пытается стать в разы меньше, чем она есть. Она сгорбилась и облокотилась о раковину, подсунув руки под теплую воду, закрыв слив, чтобы набрать немного спасительной жидкости. Ей как-то говорили, что главное — дыхание. Дыши, Элизабет. Вдох и выдох, тебе надо успокоиться и осознать, что произошло. Ты сильная, ты сможешь с этим справиться. У тебя получится.       Она вдыхает и чувствует, как её легко бьют по шее. Вдыхает и чувствует, как что-то начинает разъедать трахею, пищевод, как болезненно реагируют мышцы живота. Дыхание не восстанавливается, но боль постепенно отступает. Элизабет наощупь выключает кран и вслушивается в пустоту, закусывает болящую губу, когда пару капель ударяются о водную гладь.       Никто не поможет, Портман. Никто не защитит, если будет нужно. Тебе придется все делать самой. Ты слабеешь. Ты не справишься.       — Лиз, — доносится до девушки откуда-то издалека. Она вот-вот утонет и окажется на дне, никогда больше не всплывет. Этот водоем — самый опасный, потому что в нем она не умрет, будет продолжать давиться собственной кровью и чувствовать, как кусочки внутренних органов оказываются на языке.       Помощнице не хочется ничего говорить. В горле словно застревает инородный предмет, она кашляет, а потом тянется к воде, вновь умывая лицо.       — Уходи.       Так тихо, что он, наверное, даже и не слышит, вот только собственный голос до сих пор стоит у Портман в ушах. Удивительно слабая на самом деле девочка, чего ты вообще ждала?       Что все будет легче, отвечает Элизабет самой себе. Что она сможет и вновь окажется дома, в безопасности. Каждый такой странный приступ уничтожает её на несколько часов, но Лиз знает, что скоро восстановится. Надо просто подождать, может, поплакать. Поплачь, Лиз. Он говорит, что ты мерзко плачешь, а ты плакала ему тогда назло в подвале, пока могла.       Мелкие шорохи Портман не воспринимает. Из-за заложенности в ушах она не слышит, как Джон подходит ближе, но ощущает его присутствие спиной. Она стоит в тех самых коротких жалких шортах и мокрой от пота майке. Печальное зрелище. Сиду, наверное, такое нравится, ведь ему нравится, когда ей больно, правда? Он для этого использовал то слово в разговоре с Датчем. Креститель смог одной лишь фразой залепить ей пощечину и заставить упасть на ноги, показывая, где её настоящее место.       Она как какая-то самка, зависящая от своего вожака. Чувствует, как Сид поднимает руку, замирает, но все же опускает ей на спину. Как пытается… разум отчаянно шепчет голосом умирающего, что Джон просто пришел посмотреть на то, как ей плохо. Девушка не верит этому утверждению. Кроме причинения боли Сиду от неё нужно кое-что еще. Она иногда может видеть это в его глазах, но это чувство Креститель в себе подавляет слишком быстро. Порой кажется, что Лиз просто выдумывает то, что так отчаянно хочет видеть. Что ничего на самом деле нет.       — Я не хотела будить, — Портман подается назад, чтобы не чувствовать лбом кран. Она не понимает, что подается навстречу руке мужчины, что её организм желает и ждет близости. Любой близости. Самой элементарной. Какая ты жалкая, Портман. Самой не стыдно?       — Я не спал, — бормочет младший Сид, делает шаг вперед, чтобы оказаться рядом. Пальцы на её спине напрягаются — Джон отметает нерешительность к чертям. Сейчас он никуда от тебя не уйдет, Портман. Сейчас он, возможно, может почувствовать себя победителем, может убедиться в том, что сильнее. — Что случилось?       Лиз давит в себе истеричную улыбку. Ну, Датч сказал бы, что случилась жопа. А так ничего не случилось, Джон. Правда. Все нормально. Она справится, не маленькая, это не впервые.       — Джейкоб? Вера? — тянет мужчина, кладя правую руку Элизабет на плечо, желая помочь ей выпрямиться. Уходи, Джон, правда. Тебе понравится видеть её такой. Ты не должен смотреть на это. Дай побыть Портман с тем немногим, что у неё осталось.       Лиз все же смеется. Джон не настаивает на том, чтобы она изменила свое положение, даже… поглаживает по спине. Слабо. Невесомо. Наверное, ей это кажется. Младший Сид ненавидит её за то, что она сделала с его братом. Креститель просто пользуется тем, что она так любезно подсовывает ему на красивой фарфоровой тарелочке.       Младший Сид думает, что она боится кошмаров с участием его родственников. Наверное, он и сам их видит порой, вот только Джейкоб не старался его убить, а Вера — свести с ума и довести до передозировки.       — Вера приснилась мне… позавчера, — смешки звучат до безумия вымученно. Наверное, Лиз можно даже пожалеть, задаваясь вопросом, что с ней происходит в данный момент. — Гуляла по торговому центру, а потом купила хомячка.       Но даже в сновидении, наполненном не кровью и не убийствами, а яркими этикетками на прилавках, девушка вела себя безумно. Прыгала, бегала, улыбалась во все зубы, и Лиз казалось, что она вот-вот разорвется. Что внутри этой Веры ведет обратный отсчет бомба, и что через секунду-другую грудная клетка разлетится на части, а сама Портман окажется покрытой кровью и кусочками мяса.       — Это просто… такое бывает.       Так хочется рассказать, правда, Лиз? Ты ведь ни с кем этим не делилась. Ни с приставленными потом к тебе психотерапевтами, ни с друзьями, ни с кем.       — Это был он?       Портман напрягает желваки и открывает глаза, поднимает голову, но не выпрямляет спину. Неведомый Джону «он», про которого Сид определенно хотел бы узнать намного больше. Креститель в нем до сих пор хочет добиться от неё покаяния. А сам Джон… она даже не знает. Она не понимает, чего хочет от неё мужчина и почему стоит сейчас рядом, зачем вообще пришел сюда.       Лиз ничего не отвечает, просто смотрит на младшего Сида в зеркале, пока её тело все еще вздрагивает. Джон понимает, о чем свидетельствует её молчание.       — Как часто такое бывает?       Как часто она просыпается в холодном поту, Джон? Ну, чтобы прямо так — раз в несколько месяцев. Реже, чем пару лет назад.       — Не очень часто. Я думала, что все проходит, — Элизабет медленно распрямляется, чувствуя пальцы Крестителя на своем плече. Он удивительно спокоен, удивительно собран, но он хмурится. Его дыхание все учащается, а взгляд исследует девушку каждую минуту. Так делают люди, когда переживают. Джон Сид мало чем похож на остальных людей, поэтому Портман не может утверждать, что он чувствует в данный момент.       Наверное, он просто играет с ней и имитирует увиденные некогда реакции. Наверное, ему действительно не по себе видеть её такой.       «Плохое слово, оно никак не подходит к тому, что есть между нами».       А что есть между вами, Джон?       Мужчина поворачивает голову, чтобы посмотреть на Элизабет рядом с собой не через зеркальное отражение. Он делает шаг в сторону и оказывается ближе. Левая рука перемещается со спины на плечо, поглаживает открытую кожу. Большая часть шрама скрыта под майкой, но Сид задерживает дыхание, когда смотрит на белесые полосы слева от лямки. Помощница хлопает глазами и силится понять, как давно Джон сменил рубашку и не обманывает ли её зрение.       — Было очень больно? — девушка не знает, что он чувствует, касаясь этих страшных отметин. В первый их раз на лице Джона была одна лишь заинтересованность, сейчас там полный спектр эмоций, который помощница разгадать не в силах. Он словно представляет, каким образом можно это сделать, примеряет, какой нож необходимо взять. Сид замирает, и теперь может показаться, что ему жаль. Что он сочувствует и ощущает часть той боли, что когда-то терпела она.       Сам же Джон перенес куда больше боли, Лиз, разве ты не помнишь? У каждого его шрама своя история, обезображенная болью и слезами. Ты же сильно расцарапала ногу, падая с велосипеда, и визжала на всю округу лет в пять.       — Это продолжалось почти день. Он… он даже уходил обедать, ужинать, оставлял меня так. Говорил, что сложно работать без эскиза. Он… — Лиз сильно вздрагивает, из-за чего Джон поднимает голову. Смотрит ей в глаза, а руками старается унять сохраняющуюся дрожь, словно все хочет обнять девушку со спины, но не решается. — Перед тем, как делать, он все обработал. А потом ничего не трогал. Все это заживало несколько месяцев, гноилось.       Элизабет начинает часто моргать, чтобы согнать подступающие слезы. Опускает голову, не желая встречаться взглядом с Джоном. В его светлых глазах она почему-то видит горечь. Возможно, ей просто кажется, но об этом Лиз даже не задумывается.       Что-то приятно загорается у неё внутри. Маленький, слабый огонек надежды и благодарности.       — Было больно. Очень.       Лиз поднимает дрожащие руки и кладет ладони на темные синяки на грудине. Её слабо потряхивает, и, задыхаясь в своих ощущениях, она не видит, как Джон поджимает губы, наблюдая за этим её жестом. Оказывается, за эти несколько дней тихой обиды и вражды в Сиде проснулась совесть. Вина. Оказывается, Сид действительно может что-то чувствовать.       Он вовсе не психопат, нет, Лиз давно это знает. Психопаты ничего не ощущают и имитируют эмоции, психопаты не любят никого, даже членов своей семьи. Они их умело используют, прикрываясь несуществующей заботой и легкой улыбкой. Они могут чувствовать только ярость.       Лиз видела и знает — Джон любит своего названного «Отца». Боится, но любит, даже больше, чем человек любит члена своей семьи. Джон любит Джейкоба, испытывает невероятную боль, когда вспоминает о том, что с ним случилось. Джон поэтому толкнул тебя тогда, Лиз. Ты решила отомстить за разговор с Датчем, но на мгновение забыла, кто перед тобой.       Травмированный человек. Не психопат. Убийца и садист, но не психопат. И ты принимаешь его таким, какой он есть. Ты… ты относишься к нему иначе. Тебе теперь не хочется, чтобы он страдал, правда? Ты многое понимаешь из тех крупиц, которыми Сид с тобой поделился. Ты теперь ценишь его доверие и неосознанно ловишь каждый взгляд. Ждешь и жаждешь прикосновения.       — Я… я возвращалась домой, когда это все случилось. Меня только недавно назначили на это дело, мы просто должны были… как практика. Людей не хватало, поэтому посчитали, что лишние головы не помешают. Хотя бы с бумагами разберутся, — Портман часто замолкает. Ненадолго, но прерывается, набирая ртом необходимый воздух. Думает, что сказать. Думает, как не упасть на пол и слиться с болью в солнечном сплетении. — Он оказался сильнее. Он оказался совсем не тем, на кого думали.       Лиз усмехается, не замечая, как напрягается Джон. Крылья его носа раздуваются из-за глубокого дыхания.       — Старше. Ему было около… сорока пяти. Его звали Сэм. Штаб предполагал, что он как-то связан с администрацией города, но… — ей то и дело хочется улыбаться, поэтому Лиз не сдерживается. Она перестает водить по синякам и следам укусов, надавливает на них пальцами, ощущая слабую боль. Креститель тянется и убирает её руки, аккуратно обхватывает запястья пальцами и оставляет их на уровне живота. Портман чувствует его горячее дыхание кожей шеи. — Он работал с технологиями. Писал коды. Знал, как взламывать базы. Никто этого будто не замечал. Никто так и не догадался. Потом же оказалось, что его покрывали помощники главного медицинского эксперта, с которыми мы работали. Удаляли все файлы и заметали кое-какие следы на трупах.       Джон осторожно обхватывает её плечи и вынуждает чуть повернуться. Видимо, ему важно видеть её лицо, а не отражение в зеркале. Лиз моргает, чувствуя, как пальцы робко касаются шеи. Сид молчит и не хочет её перебивать. Сид внимательно слушает.       — Я проснулась в подвале без света. Шесть дней почти ничего не ела, от всего жутко тошнило. На третий день он насильно начал запихивать в меня еду, — воспоминания появляются отрывками. Ясными, яркими и живыми, но не последовательными. — Когда я очнулась, там уже были люди. Мужчина. Зейн. Лет тридцати. И Фиби. Ей было семнадцать. Мы разговаривали, когда могли. Ну, когда он не заклеивал рты скотчем.       Она все продолжает вздрагивать, но страх уходит. Исчезает, стоит Джону прикоснуться и нарисовать что-то на коже пальцами. Лиз поднимает голову и смотрит ему в глаза, боясь увидеть реакцию. Желая, чтобы он понял и что-то почувствовал. Чтобы хотя бы выслушал, кивнул, не оставил её сейчас одну.       Креститель не отводит взгляд, не убирает руки. Девушке кажется, что он её принимает. Что не отпихнет, как поганую грязную собаку.       — Он чем-то отравил Зейна на третий день. Он заставил нас смотреть на то, как Зейн задыхается, а потом оставил его рядом в подвале. Никуда не унес, — Лиз сглатывает, — и принес вместо него Лору. Ей было около тридцати, она сильно боялась. Он не знал, когда забирал её. Он… у Лоры случился выкидыш, а он ничего не сделал, просто метался по подвалу и говорил, как сильно она его подставила. Что так нельзя было.       Портман замолкает, чувствуя, как прежние ощущения возвращаются. Дрожь, легкая тошнота смешиваются со страхом, получают подпитку из начинающейся истерики. Младший Сид хмурится и касается её подбородка.       — Почему Сатанинская Библия? Почему Майн Кампф?       Лиз громко дышит, часто моргает и еле держится на ногах. Младший Сид помогает ей, одновременно погружая в еще большую пучину. Она рассказывает, почему. Почему Сэм был чудовищем, чудовищем куда большим, чем многие. Почему напрягался при упоминании евреев и почему, возможно, выбрал её среди всего отряда. Сэм был падалью, мразью, никем. Одиноким монстром, которому не было оправданий — отец вырастил его в любви и достатке, когда мальчик остался без матери, не пил и не приводил домой странных женщин. Дал сыну хорошее образование. Сэм вообще мало говорил при своих пленниках, выплевывал или бормотал только самую нужную информацию.       Очень много Элизабет узнала уже после того, как очнулась в больнице с перевязанной спиной и ногами. Болезненные царапины на внутренней стороне бедер зажили довольно быстро.       Портман вот-вот заплачет, но рассказывает про недоношенную девочку, про кровь, про белую пену изо рта Зейна, про выкидыш Лоры и то, как женщина умирала на глазах у неё и у Фиби от потери крови. Про смрад, царящий в помещении, и про расплакавшегося Сэма. Он не был верующим, он ненавидел Бога. Он убивал, потому что мог, и если сначала хотел очистить мир от «скверны», то потом выбирал тех, кто казался ему легкой добычей.       — Он называл меня «Лиззи», когда обращался по имени. Так хотели назвать его сестру. А один раз он пришел поздней ночью и сказал, что она ему приснилась. Что я ему приснилась. Что он просит прощения за то, что я умерла и что умерла мама. Он просто… — Портман колотит изнутри. Она сильно дрожит в руках Джона, который смотрит на неё с пониманием и состраданием. Который обхватывает руками её лицо и не отрывает взгляда. — Он сказал, что их мать верила в Бога. И что она с мертвой Лиззи стала ангелом, — глаза Портман округляются, — взял нож, заклеил мне рот и начал резать крылья.       Слезы жгут девушке глаза. Лиз сглатывает слюну, пытаясь унять подрагивающие руки, понимая, что будто стоит обнаженная перед ним. На этот раз действительно полностью, нет ни одной невысокой стены, за которой она могла бы прикрыть свои секреты и страхи. Креститель удивленно смотрит на её слезы, словно видит нечто такое впервые, касается капли большим пальцем и растирает её по скуле.       Его рука забирается под майку, поглаживает кожу, останавливается на спине. Джон с жуткой нежностью прикасается губами к её щеке, виску, мочке уха и уголку губ. Он почти обнимает её, словно готовится поглотить и вот-вот уничтожить, напитаться её силой.       Лиз видит, как пот блестит на его лбу и висках, стоит Джону чуть отстраниться. Он почти соприкасается с ней, сливается, смотрит в глаза, и это вдруг вселяет в девушку странную уверенность. Совсем немного, чуть-чуть решимости. Благодарность, что теперь плещется в горле, даже радость. В голубых глазах она старается увидеть то, что ей так необходимо. Думает, что наконец находит это, и слезы постепенно перестают жечь, постыдно уходят, сменяясь абсолютно нелепым безумным счастьем, которое Портман держит в себе и не показывает.       — Тебя больше никто не тронет, — шепчет Джон, касаясь её лба своим. Он глубоко дышит, и отчего-то счастливая помощница принимает стук собственного сердца в ушах за стук сердца мужчины. — Никто не посмеет. Я не позволю.       Он шепчет твердо, а указательный палец начинает выводить на спине Лиз фигуры. Креститель смотрит на губы помощницы, на то, как она задерживает дыхание, когда видит блеск в его глазах. На этот раз он действительно обнимает её, прижимается до невозможности близко, словно хочет слиться с телом. Касается носом её уха, целует шею.       — Я буду рядом. Я всегда буду поблизости. Буду вечно находиться внутри тебя, — касается губами виска, накрывает левую грудь, спускает руку на живот, касается низа живота, обхватывает между ног, из-за чего помощница резко дергается. Показывает, где именно она будет ощущать его, где уже ощущает, затуманивая разум девушки еще сильнее. — Никто не посмотрит, если я не позволю. Ты ведь знаешь, что ты моя, Лиз. Давно знаешь. Ты сама хотела этого.       Лиз нерешительно обнимает его, приникает, не веря тому, что происходит. Маленькая девочка внутри неё довольно улыбается и еле дышит от нелепого восторга. Она не чувствует, как ломается последнее, что сдерживало девушку, не чувствует, что это последний необходимый шаг, после которого будет невозможно вернуть все назад. Портман хватается за Сида как за спасителя, ощущает дрожь по всему телу, закрывает глаза и изо всех сил сдерживает нелепую слабую улыбку.       Она понимает, почему ей так важны эти слова.       Понимает, почему Джон говорит именно их. Иначе он не может, но ей пока и не надо. Она верит, что это правда, что знает его, что понимает и истолковывает каждое слово верно. Джон Сид завладел её сознанием. Он почти победил, но этого девушка не видит, думая, что все еще может чем-то управлять. Портман немного напрягается, когда Креститель поднимает её майку, но теплое дыхание, согревающее плечо, её успокаивает. Нейтрализует.       — Иди в душ. Я принесу одежду.       Сэм испаряется из её головы, придушенный неизвестной силой. Дыхание Лиз не выравнивается до конца, но слез, давящих на горло, больше нет. Противное «Лиззи» исчезает из ушей, нож больше не чувствуется в области лопаток, мышцы живота расслабляются. Спустя две минуты Сид слабо отстраняется, прищуривается, когда смотрит ей глаза, после чего стягивает мокрую майку, пока помощница, будто кукла, поднимает руки. Креститель разглядывает её ключицы, отмеченные слабыми метками, вновь и вновь изучает начавшие сходить засосы.       Элизабет слушается его, стягивая с себя трусы и оказываясь в душевой кабине, когда Сида в помещении уже нет. Под теплой водой девушке становится проще, она быстро моет голову, распутывая с помощью шампуня некогда заплетенные пряди, позволяет себе прикрыть глаза на несколько мгновений. Дышится чуть легче, но дрожь внутри сохраняется — что-то посередине, рядом с сердцем, скрытое ребрами, мышцами и кожей.       Она выходит из душа и вытирает волосы, когда Креститель открывает дверь и делает несколько шагов в её направлении. Его взгляд надолго останавливается на обнаженных ягодицах, а глаза начинают довольно блестеть. Портман кажется, будто бы он так улыбается — не задействует губы, улыбается одними глазами. Мужчина оставляет одежду на одной из небольших полок и подходит ближе, кладет руки на обнаженные бедра и сжимает. Он не собирается ничего делать, нет, он просто хочет прикоснуться. Утыкается носом в шею, пока Лиз замирает и прекращает протирать длинные мокрые пряди, резко выдыхая. Они стоят так с минуты три, и Джон закрывает глаза, оглаживая пальцами мягкую кожу.       Вдруг он будто бы просыпается и быстро хватает её за плечо, быстро поворачивает к себе лицом, не причиняет боль, но заставляет чуть испугаться. Джон убирает волосы со спины, смотрит на белесые нити шрама, изучает странные крылья. Сид проводит указательным пальцем по одной из длинных линий.       — Это было испытание. Твоя личная проверка. Трудность, посланная Господом в желании понять, насколько ты достойна его спасения, — мужчина зачарованно поглаживает нарисованные на коже крылья, хмурится, будто разглядывает картину. — Он умрет в муках, а ты будешь жить. Он шел против Бога, а ты делаешь попытки его выслушать. Его ждет то, что он делал с людьми, а ты можешь быть спасена. Он больше никогда тебя не тронет.       Сид говорит это скорее самому себе, чем девушке. Креститель чуть наклоняет и поднимает голову, чтобы увидеть в зеркале нижнюю границу крыльев. Джон о чем-то думает, и Лиз пока не может прочитать эти мысли. Он будто… гордится. Радуется тому, что видит, еле заметно улыбается.       — Я знаю, — бормочет Лиз, вдруг нарушая тишину и заставляя Джона оторваться от изучения шрама.       — Что?..       — Он меня не тронет, — впервые за долгое время пустота в груди становится приятной. Лиз чувствует прилив сил, желание распрямить спину и посмотреть на Джона точно так же, как он смотрит на неё. Пусть продолжает отрицать, что почти такая же, как младший Сид — это все равно ничего не изменит. Креститель хмурится, лениво моргает. — Я его убила.       Глаза Джона округляются, а сам мужчина больше не сдерживает улыбку. Это на самом деле гордость: как-то похоже на неё смотрели родители, когда она с отличием окончила школу.       — Как? — Сид дотрагивается до её лица с нескрываемой надеждой в глазах. Ему безумно интересно, он даже не пытается спрятать свою увлеченность и одобрение.       — Фиби сумела выпутаться и освободила меня. Вечером на шестой день. Он спустился в подвал ближе к полуночи, как делал всегда. Она напала первой, побежала, но он успел отреагировать и засадил ей ножом в живот. За несколько часов мы смогли найти спрятанные в одном из шкафов старые кухонные ножи. Наверное, он даже не думал, что кто-то освободится, поэтому и оставил их там, — она рассказывает это впервые, без каких-либо изменений в истории и замалчиваний, — я смогла подскочить сзади и ударить ножом между позвонков. И… когда он начал оседать, я ударила ножом еще раз. И еще. По ногам, по открытым рукам, после того, как он упал — по груди. Двадцать четыре ножевых ранения. Сил хватило, он ведь кормил меня, чтобы оставить в живых.       Большой палец Джона останавливается на нижней губе девушки и немного оттягивает её вниз. Он моргает, пытаясь осознать, все рассматривает её открытое обнаженное тело, останавливает взгляд на губах, поднимает голову и смотрит девушке в глаза.       В идеальном плане кое-что не вяжется. Лиз знает, почему мужчина щурится и открывает рот, раздумывая над формулировкой вопроса.       — Это превышение самообороны. Как тебя допустили к дальнейшей службе?       Она чувствует приближающуюся радость, сглатывает слюну, волнуется. Почему-то приятно поделиться с Джоном этой тайной, правда? Тебе безумно нравится одобрение в его голубых глазах, его легкая улыбка, его гордость за тебя. Безумно нравится, что он вновь дотрагивается до тебя и делает это без желания принести сильную боль.       Он почти полностью сломал тебя, а ты этого не чувствуешь. Ты ощущаешь лишь легкость. Как же самонадеянно все вышло, Элизабет.       Джон делает шаг вперед и проводит рукой по её правому боку, бедру, добирается до ягодицы и легко сжимает кожу пальцами. Понятия «непозволительно близко» давно уже не существует в голове Лиз при мысли о Крестителе. Обнаженным телом она вжимается в ткань его одежды и не отводит взгляда.       — Фиби профессионально занималась спортом. Тоже была правшой. У него не было камер в подвале, не было ничего, что могло бы помочь понять, что случилось. Просто было необходимо… убрать свои отпечатки и воспользоваться уже теряющей сознание Фиби. Я выбралась из подвала спустя час. Спустя два часа позвонила в полицию.       — Никто ничего не заподозрил? — уголки губ Джона довольно приподнимаются. Он смотрит на девушку так, словно наблюдает за редким явлением, за рождением новой звезды далеко-далеко в космосе, за образованием новой вселенной. Красные и синие цвета для Лиз сливаются воедино, а тело трепещет. Так же, как ей нравится взгляд Сида, коже нравятся его прикосновения.       — Нет. Никто и ничего, — Сид проводит по её губе указательным пальцем, довольно усмехаясь. Всем своим видом он хвалит её, радостью в глазах говорит «молодец», а тяжелым дыханием выказывает полное одобрение. Джон ведь тоже очищает мир от такой погани. Джон не осуждает её и никогда не осудит.       Он целует её в лоб и щеку, вжимает в себя и касается языком кожи под ухом. Девушка отвечает, чуть привстает на носочки и чувствует поцелуи на плече. Джон словно зализывает блестящие белесые полосы крыльев, сжимает одной рукой её ягодицы, а второй надавливает на спину, не давая отстраниться, чего она никогда не сделает.       Она больше не будет сопротивляться.       Тебе даже не придется говорить ей вернуться в твою спальню — Лиз все сделает сама. Она ведь умная девочка. Она не захочет, чтобы сковывающие тело и разум кошмары повторились.