Праведное пламя

вопреки убийственному наслаждению, твоя любовь красива и опасна. ты играешь по правилам и сохраняешь мне жизнь, все продолжая свою месть. ocean jet — vengeance

      «Можешь дать ключ от хранилища?» — спрашивает как-то в обед Лиззи, и Джон останавливается, прекращает пить воду, но не поворачивается и не смотрит на девочку, все стоит к ней спиной. Помощница сидит за столом и сжимает в руке вилку, того гляди и согнет её пополам. Столовые приборы в бункере Датча такие же старые, как и сам Датч, мельхиоровые и давно утратившие свой блеск. Чем он вообще занимался здесь все это время? Строил заговоры, раскрывал заговоры, координировал сопротивленцев и почитывал «Плэйбой» еще двухтысячных годов? Сид видел в закромах порядка пяти выпусков и надеялся заметить склеившиеся страницы, но Рузвельт, видимо, марать фотографии не хотел. Объяснять все тягой к аккуратности Джон не стал бы — даже Джейкоб Сид, побывавший хрен знает где за свои долгие почти пятьдесят, был куда более чистоплотным, чем лысый старикан.       Ключ от хранилища, Джон. Развернись и посмотри, каким умоляющим взглядом на тебя смотрит девочка, тебе ведь такое нравится. Когда Сид спрашивает, зачем это ей сдалось, Лиз не долго думает и отвечает «мне надо кое-что проверить, это может нам помочь».       «Острый нож?» — так и хотелось спросить версии Джона месячной давности, но теперь его отношение поменялось. Как и отношение маленькой ставшей кроткой Элизабет — девочка большую часть времени послушна и не действует ему на нервы. Сид делает новый глоток — вода утратила любой вкус за прошедшие недели и воспринимается как жидкость с запахом песка и угля — и ничего не отвечает, но разворачивается и пожимает плечами.       Сразу ответа Лиз не дожидается. Джон приходит к ней с необходимым ключом спустя пару часов, даже не проверяя содержимое той комнаты, которая ей так нужна. Девочка навряд ли планирует организовать покушение, не хватит силенок и банальной выдержки. Она не играет, когда старается быть ближе и ложится рядом в кровать — расстояние между ними сокращается с каждым днем, вот-вот исчезнет совсем. Лиз будет самой большой дурочкой и гениальной актрисой, если действительно захочет там найти что-то, что убьет его. Джон станет самым грандиозным придурком, если подобные предположения окажутся правдой, но ему отчего-то хочется посмотреть, что случится. Вечером Элизабет не приходит к нему с ножом, ночью он не умирает во сне. Утром Портман без капли стеснения переодевается, стоя к нему спиной — Джон просыпается и смотрит на обнаженные ягодицы, спину, на блестящие шрамированные крылья, часть которых скрыта под прядями. Она не будет его убивать. Она хорошая и послушная.       Креститель все чаще смотрит на свое похудевшее лицо в зеркало, пальцами старается причесать бороду, пока в голове крутится один-единственный вопрос. Что он будет с ней делать дальше? Вернее, почему он не хочет прекратить это сейчас же? У Джона есть сердце вопреки всему тому, что там думали участники Сопротивления. Мужчине кажется, что жизненно важный орган превратился в рассадник тупой боли — это происходит каждый долбанный раз, когда он отвергает свои чувства по отношению к Элизабет. Организм почему-то не соглашается и бунтует, требует прекратить думать о том, как его татуированные руки ломают Портман шею, и девушка падает безмолвным трупиком к ногам. Так неправильно, Джон, и ты это знаешь. Тебя поражают, удивляют и завораживают её темные глаза, наполненные доверием, стоит Лиззи посмотреть на тебя. Интересом и желанием помочь, а не препарировать на столе лаборатории и бросить в мусорку с пометкой «опасные отходы».       Помощница продолжает читать «Слово Джозефа», уделяя книге все свободное время. Если учесть, что обязанностей у неё здесь не так много, то можно сказать, что почти все время бодрствования. Лиз читает о Джейкобе — Джон знает содержание и может сказать, чему или кому посвящена та или иная глава. Креститель ждет вопроса, который у Портман обязательно появится, не может просто не появиться — она девочка умная и сразу все заметит.       «Почему ты не начал искать старшего брата тогда, когда смог?».       Лиз читает про себя, делает небольшой глоток и терпит сосредоточенный взгляд мужчины. Почему ты молчишь, Элизабет? Неужели не интересно? Когда девочка отвлекается от чтения, то Джон встречается с понимающим взглядом, взглядом… нет, не может быть. Хотя, разве не этого тебе надо, Сид? Любящий взгляд от маленькой глупой девчонки, которая как-то хотела тебя на американский флаг порезать, а теперь делится сокровенным, спит в одной с тобой постели и так послушно пускает тебя между своих ножек?       — Ему стало хуже, — говорит Элизабет следующим вечером, оказываясь в постели и ложась на бок, поджимая колени к груди. Её взгляд бессмысленно бродит по лежащей рядом подушке, оказывается на прикроватной лампе и застывает. Лиззи и раньше переживала за своего старикана, но на этот раз Джон дергается и играет желваками. Почему он чувствует себя настолько неудобно, будто сам в этом виноват? Это ощущение даже нельзя растоптать, Креститель беспомощен как с этой странной виной, так и с тем, что не может помочь Датчу, следовательно, маленькой Лиззи. Одна его часть одиноко радуется тому, что Рузвельту, видимо, не так много осталось. Удивительно, как дедок протянул так долго. Другая представляет, что случится с Элизабет, что случится с ним, если вместо живого лысого нахала Портман вдруг начнет ходить к бездыханному трупу.       Радости мало. И пока Креститель в нем доволен болезнью врага, Джон Сид расстегивает пуговицы на рубашке и откидывает её на стул, оставаясь перед Элизабет в штанах. Джон подходит ближе и присаживается на кровать, не понимает, зачем это делает, как вдруг тонкая ручка Лиззи хватает его за руку и сжимает. Пальцы гладят чернильную кожу, но девочка даже на него не смотрит — уставилась невидящим взглядом в стену.       Его близость успокаивает её. Помогает. Может быть, даже дает силы. Джон отбрасывает очередной свой барьер, когда признается сам себе, что подобное работает и в случае с ним. Теплая и понимающая Лиззи, слушающая внимательно его короткие рассказы насчет «Врат» во время чтения «Слова Джозефа», все больше и больше становится нужной его организму. Мозгу. Телу. Сознанию и самому существу. Это может быть от долгого пребывания в замкнутом пространстве, повторяет себе Сид. Может быть, но не без твоего желания, добавляет он.       Некоторым очевидным вещам сопротивляться не имеет смысла. Становится проще, когда он признает это и перестает себя одергивать, будь то нахождение в одной постели и поглаживание щеки Лиз, пока девушка спит, или же совместные завтраки, что зачастую проходят в тишине и оглядывании друг друга.       Портман просит еще один ключ — Сид следует до двери вместе с ней и смотрит, как Лиззи открывает замок и заходит внутрь. Он скрещивает руки на груди и наблюдает за девочкой, копающейся в завалах. Портман хочет найти лекарство, которое навряд ли лежало бы где-то кроме аптечки, но в её натуре и интересах перерыть все. Лиз бормочет, что дед спас ей жизнь, не упоминая, что больше всего благодарна за то спасение из реки, когда за ней и маршалом гнались люди его, Джона, и Джейкоба. Если бы не Рузвельт, Лиззи оказалась бы в бункере младшего Сида куда быстрее.       Джозеф с довольной улыбкой встречает помощницу, которую не видел уже несколько дней. Брат не привык жаловаться на здоровье, поэтому даже немного удивляется, когда Лиз сама, без просьб и указаний со стороны Джона, спрашивает о состоянии Отца и смотрит на то, как он вымученно передвигается. На этот раз старший Сид вновь оказывается без рубашки, но помощницу это никак не смущает. Она прищуривается и разглядывает в слабом свете с коричневым отливом грудь мужчины, подмечая никак не исчезающую красноватую сыпь.       Джон видит её обеспокоенность и догадывается, чем именно она вызвана. Он действительно не в праве требовать что-то от Элизабет, потому что она военный, а не врач, и лучше пусть уж Джозеф поправляется медленно, чем чувствует ухудшение из-за неправильно подобранных препаратов. Брат не жалуется, но Креститель знает, что красные точки порой чешутся и болят, а Отец старательно это замалчивает.       Старшему Сиду интересно, как себя чувствует Элизабет, что она делала и почему не приходила. В присутствии младшего брата Джозеф напрямую интересуется у девушки, не обижает ли её Креститель, из-за чего Лиз на секунды неловко замирает, а потом оборачивается и удивляется. Джон ведет себя так, будто ничего не было, будто он вообще не слышал этого вопроса, ведь Отец сейчас общается не с ним. Он отмечает, что даже по прошествии нескольких месяцев Элизабет не привыкла к подобной заботе в свой адрес. Джозефу была важна его паства, он задавал такие вопросы многим, утешал многих, успокаивал в объятьях, и Лиз не является особенным исключением.       «Она — наша семья, Джон».       Он знает, Отец. Он принял это. Убедился в правдивости твоих слов и повиновался, ведь так угодно Богу.       — Я молюсь за то, чтобы ты пришла к искуплению, — громко шепчет Джозеф, и Лиз вдруг поджимает губы и опускает голову. Она несколько раз слабо кивает и поворачивается к столу с разложенными на нем аптечками и медикаментами. Лиззи борется с собой, чтобы не посмотреть на тебя, Джон, и не выдать вашу маленькую тайну. Вторую тайну. Третью. Твое искупление уже началось, хоть ты идешь и медленно, но ты на верном направлении. Ты будешь сильна и прекрасна, тебя не сломают.       Джозефу не нравится игнорирование, он прищуривается и смотрит Элизабет на затылок. Кончики пальцев Джона будто бы леденеют — он знает такой взгляд Отца, он видел его достаточно, чтобы понимать, что обычно за ним следует. Вот только старший Сид, видимо, не намеревается принуждать Лиз к разговору, поэтому переключается на брата, наблюдая за помощницей, разбирающей лекарства. Джону приходится сказать, что медикаменты не для неё, а для Датча, но Портман на это никак не реагирует. Джозеф рано или поздно узнал бы о том, что старику становится хуже, так зачем скрывать от него это?       Лиззи поджимает губы и выдыхает, поворачивается к братьям и опирается на столешницу. Джозеф ненадолго замолкает, после чего приподнимает голову и предлагает помощнице помолиться вместе с ним. Девушка усмехается и поджимает губы, пока Джон чувствует, как внутри неё что-то летит вниз из-за усталости и разочарования.       — Я говорила, что не умею.       — Можно научиться, было бы желание. Если ты откроешься, Бог услышит, — вторит ей Отец. Взгляд Лиз мечется из стороны в сторону, но потом она все же решается посмотреть Джозефу в глаза. Джон сглатывает, вновь чувствуя нечто странное. Желание вступиться и защитить, элементарно переманить внимание на себя. Почему-то ему важно, чтобы нерадивая Элизабет не стала похожей на Ангелов Веры, не улыбалась блаженно его брату и не проводила с ним так много времени.       Неужели это ревность, Джон?       Как бы не так.       — Я как-то пыталась. Меня никто не услышал.       — Тогда в тебе не было веры, — любяще отвечает Джозеф, из-за чего в грудине у Крестителя что-то дергается. Фраза словно… словно он догадывается. Словно знает. Сид откидывается на спинку стула, стараясь вести себя непринужденно, встречается с ясным взглядом брата. Отец смотрит в самую душу, вытаскивает из неё грязные тайны, секреты, которых между ними не должно быть, но Джон отчаянно сражается за свое личное пространство, никак не показывая это внешне. «В тебе не было веры». Младший Сид вспоминает кровь Элизабет на своей плоти и бедрах, появляющееся из складок светлое семя, что смешивалось с кровью; вспоминает свою сперму на животе, на ногах Элизабет и довольное лицо девушки, пережившей невероятные моменты наслаждения.       Джозеф словно видит все это вместе с ним. Джозеф запускает клыки и когти в его голову и снимает скальп, дробит черепную коробку.       Этой ночью Лиззи снова приникает к Крестителю, касается лбом плеча и закрывает глаза, не настаивает на ответной близости или хотя бы на том, чтобы он её принял. Девочка жаждет тепла, понимает Джон, но улыбаться не желает. Элизабет, поняв, что ей тепло никто не подарит, сама начала предоставлять его задаром. Сиду из недалекого прошлого каждое её действие было бы на руку. Сиду из настоящего кажется, что точку невозврата они уже давно перешли, возможно, даже сломали самые высокие и крепкие стены, и в какой-то момент он даже мог сделать решающий шаг, просто сказав «оставайся сегодня тут, в моей спальне». Как давно это было?       Как давно ты уже не думаешь о том, чтобы привязать помощницу к стулу и начать пытать, наказывая за убийство вестников?       После пробуждения они остаются в кровати около десяти минут, прикрывают глаза, чтобы отвлечься от приглушенного жужжания в бункере. Этот звук почти стал родным за прошедшие дни и часы. Лиззи переодевается и плетется за ним в комнату управления, пусть и не вприпрыжку, но с высоко поднятой головой и непоколебимой решимостью. Помогает ему проверить показатели, щелкает на кнопки, вдруг спрашивает, зачем по всему Хоупу десятки людей висели на перевернутом распятии.       Джону смешно. Девочка умеет выбирать интересные темы для разговора.       — Ты знаешь, что значит этот символ? — Сид несколько раз перечитывает слово «показатель», не сводя глаз с поцарапанной черной кнопки. Благодаря периферийному зрению мужчина знает, что помощница внимательно рассматривает его профиль и чуть наклоняет голову вперед.       — Сатанизм, — выпаливает девушка почти сразу же.       — Еще одна выдумка для того, чтобы управлять сознаниями масс. Когда-то людям просто потребовалось на кого-то свалить вину, и они решили воспользоваться чем-то, что уже было известно.       Элизабет ведет себя тихо и смирно. Возможно, через несколько месяцев она даже захочет пройти Крещение, и на этот раз Джон постарается, чтобы все прошло без ошибок и нареканий. Портман молчит и лишь приподнимает брови, показывая, что слушает дальше.       — Это крест Святого Питера. Он попросил распять его именно так, потому что считал себя недостойным участи Христа. Это не символ Сатаны, — Сид поворачивает голову к Лиззи и нахмуривается, словно учит ребенка очевидным вещам, — это символ основателя Католической Церкви. Видела когда-нибудь трон Папы? Там есть этот крест. Думаешь, в Ватикане сидит главный сатанист?       Джон не очень-то уважает Папу, считая его недейственным способом популяризации испорченной современным миром религии. Ради того, чтобы соответствовать стандартам возникшей всетерпимости, сидящий в Европе старик оправдывает все, что может. Неудивительно, что планета пришла к Коллапсу с такими людьми и их желанием всем угодить.       — Там висели люди Сопротивления? — задает очередной вопрос Элизабет, но Джон знает, что именно ей интересно. «Это делали твои люди?». «Это делал ты?».       — Изначально там висели лишь грешники, которые обнаглели настолько, что начали ловить наших людей и готовить им такие же распятия. Они лишали жизни тогда, когда Бог запрещал это делать.       — А вы? — помощница не боится ступать по краю. Джон чувствует к ней неведомо откуда взявшееся уважение: своим тоном и вопросами Лиз показывает, что просто хочет побольше узнать. Она немного испугана, она не желает обвинить его в чем-то или оскорбить.       — А мы пытались спасти людей и указать им правильный путь, — младший Сид не видит своей неправоты. Он слеп вот уже несколько лет, с того момента, как Отец избрал его своим вестником и нарек Крестителем, дал силы жить и помог искупить вину. — Какие-то люди отказывались от спасения. Какие-то презирали свое предназначение, какие-то отказывались помогать, когда сам Бог просил их об этом и говорил о спасении человеческого рода. Кто-то каждый день вопил, что Джозеф сумасшедший, что все мы давно свихнулись.       Портман понимает, на кого конкретно намекает мужчина. Она тяжело вздыхает, но взгляд в сторону не отводит, хотя, кажется, вспоминает что-то, случившееся еще до взрыва.       — Громче всех кричали в Сопротивлении, — твердо продолжает Креститель, — и что? Где это Сопротивление сейчас?       Лиз хмурится и смотрит на свои руки, располагающиеся на панели. Её пальцы подрагивают, и Креститель видит это. Правда внутри девочки борется с ложью, которую ей так отчаянно вбивали в голову до помутнения рассудка.       — Святые говорили что-то о прощении врагов, а не об убийствах, — нерешительно тянет она. Девочка хоть и шагает по тонкому льду, но знает, как избежать падения в ледяную воду, которая потом утянет её уставшее тело на дно. Креститель видел несколько таких случаев: запутавшимся и ищущим искупления нужна была беседа, объяснение. Джон Сид умел убеждать, особенно когда свято верил в то, о чем говорил.       Кому приплетать убийства, как не тебе, да, Элизабет? Джон горько улыбается.       — Тогда речь не шла о спасении человеческого рода от проблем, которые они сами создали. Тогда не существовало ядерных и водородных бомб, никто не угрожал уничтожить другого за считанные секунды. Были войны и большие потери, но сумасшедшие не оставались у власти на такое долгое время, — Джон выключает подсветку панели и оглядывается на Лиз. Девушка медленно топает к выходу из помещения, разглядывая стены и окружающие вокруг предметы и думая над достойным ответом.       Но аргументов у помощницы почти не осталось. Она не слаба, нет, просто в её голове многое меняется. Джон видит перед собой её настоящую, практически полностью обнаженную душу, что принимает решение тянуться по направлению к истине. Они выходят из помещения, которое Джон уже давно не закрывает на замок. Да и зачем? Нормально передвигаться могут только они двое, и никто из них не одержим желанием умереть раньше отведенного срока.       — Не мы устраивали резню в округе, не мы подрывали запасы и пускали снайперов следить за жилыми домами, — продолжает Сид. Кражу продуктов у жителей и нападения на пославших «долбанную секту» куда подальше преступлением или грехом Креститель не считает.       — Ваши люди ходили с оружием, — напоминает Портман, следуя за мужчиной на кухню. Возможно, сейчас они позавтракают сами или отнесут завтраки Датчу и Джозефу — как покажет стрелка на часах. Отец обычно поздно ложится спать и поздно встает, хотя спит по шесть-семь часов. До Коллапса старший Сид любил просыпаться в шесть-семь часов и уделять время молитве и собственной пастве, но в бункере солнце не светит, а день и ночь возможно определить только по четырем цифрам на дисплее.       — Вроде бы, Сопротивление тоже. Вы же изучали Вторую поправку на занятиях, Лиззи? — он все чаще и чаще называет её так, чтобы вытянуть страх прошлого из тела и разделаться с ним. «Лиззи» порой недовольно смотрит на него, заслышав такое сокращение своего имени, но постепенно смиряется. Кошмары больше не будут беспокоить тебя, девочка, только если ты не решишь пойти против Господа и поднять руку на его Пророка и вестника. — Ношение оружия в личных целях разрешено.       Креститель не видит нарушения логики в своем повествовании. Всякое спасение требует жертв. Искупление и прощение не могут существовать без боли. Джон достает два стакана и наливает немного питьевой воды, пока Лиз закусывает нижнюю губу и открывает шкафчик, чтобы вытащить сегодняшний завтрак. За прошедшие здесь месяцы треть припасов испарилась, будто её и не было. Сид закрывает глаза и винит во всем нерадивого деда, который не постарался позаботиться хотя бы о своей дорогой жопе. Неужели Ричард перестал относиться к возможной катастрофе серьезно?       — В целях защиты, — вдруг бубнит Лиз, подходя к обеденному столу с консервами и вилками. — Дозволено обороняться, а не начинать перестрелку.       — Мы и оборонялись. Защищали самих себя, свое имущество, семью, детей, которым было уготовлено жить в обновленном мире. Они бы жили правильнее всех нас и не лишали самих себя пропуска в Эдем.       Девочка потупляет взгляд и растерянно хлопает глазами, рассматривая маленькую точку на столешнице. Джон слышит, как она сглатывает образовавшуюся слюну, видит, как помощница напрягается и резко выпрямляет спину. Для того, чтобы открыть консервы, нужно взять консервный нож, который находится за спиной у Джона, лежит на столешнице.       — Видишь, в этом и проблема, Лиззи. Тебя перестают понимать, когда ты отказываешься подчиняться властям и закрывать глаза на проводимую ими политику. Ты ведь знаешь, как много обвинений выдвигают неугодным и невиновным людям? — на этой фразе помощница заметно вздрагивает и набирается сил, чтобы посмотреть мужчине в глаза. Она останавливается в жалких десяти-двадцати сантиметрах от него и поворачивает голову, так и не протягивая руки за ножом. Через немое повиновение в Лиззи пробивается несогласие и совсем немного осуждения: она хочет открыть рот и возразить, но не знает, как. Её губы дрожат, и Джону это не нравится.       Что-то внутри умоляет не исполнять только что возникшее в голове желание. Джона просит голос, обычно говорящий разумные и правильные вещи, но просит надрывно и как-то тихо. Значит, его можно не слушать. Значит, можно продолжать. Ты ведь так хотел уничтожить её, Сид, а теперь дрожишь и ведешь себя как последний идиот-сопляк. Благодаря медленным движениям девушки и округлившимся глазам Креститель понимает, что сейчас она невероятно уязвима. Для него это замечательная возможность. Нельзя не воспользоваться ей, чтобы сказать то, что так сильно задело в нем обиженного ребенка.       — Но порой среди ангелов прячутся демоны. Они носят маски и ждут своего часа. Знаешь, сколько таких мы видели? Но самое первое предательство случилось после переезда в Хоуп, когда нам удалось спрятать от мира свои слабости, чтобы он окончательно нас не уничтожил. И когда-то… я даже считал его другом. Знал еще с университета, он был на четыре года старше и на то время обладал куда большим количеством связей. Он попросил принять его, а потом нанес мастерский удар в спину. Никто такого не ждал, а я оказался виноватым, потому что убедил братьев довериться ему, — Портман замирает и почти не двигается, даже не моргает. Джон умело использует свой голос каждый раз, когда требуется, но тут он не играет. Рассказывает правду. — Мы выследили его в районе реки Хенбейн, когда он уже собрался уезжать, узнав, что его раскрыли. Он там и остался. Джейкоб сначала предлагал отдать труп волкам, но Отец не разрешил, наблюдая, как счастлива была Вера, собирая цветы для того, чтобы отнести к кресту. Мы не можем судить, мы выполняем лишь Божьи указания. Он был распят на кресте, совсем как Святой Питер, вниз головой. Потому что был недостоин и ждал кары Господа. Суда. Наказания или прощения.       Лиззи не надо говорить все, он быстро думает, анализирует и понимает. Удивление, смешанное со странной горечью, отображаются на её лице — девушка видит, что Креститель не врет, ценит то, что он решается поделиться с ней и как нелегко это ему дается.       — Ты его?.. — помощница не договаривает, поэтому Джону остается догадываться, каким должно быть следующее слово. «Убил», «распял», «выследил» или «повесил»? Сам мужчина предпочитает думать об этом как об очищении земли от скверны. История повторяется и перекликаются события, которым уже тысячи лет. Джозеф тогда назвал бывшего «друга» новым Иудой, а Джон принципиально не говорит вслух его имени.       Элизабет ждет ответа, но Сид лишь выпрямляет спину и смотрит девочке в глаза. Мужчина задерживает дыхание, не говорит ни слова — Лиззи должна все понять. Она ведь умная, может догадаться. Джон растягивает губы в вымученной улыбке, когда замечает в темных глазах Лиз сожаление.       Какая-то его часть просит не делать этого и напоминает, что он может все разрушить. Другая требует задать вопрос и посмотреть на реакцию.       — Я не просил этого. Я был выбран среди многих других Богом, как и мой брат. Порой кому-то необходимо нести бремя, чтобы другие были свободны и могли спастись. Но мы не могли терпеть предательства, из-за которого чуть не потеряли все.       «Друг» почти выдал план действий федералам и почти украл все деньги со счета Джона, подделав бумаги. Редкостная гнида, превратившаяся в усохший труп и продолжающая висеть вниз головой на перевернутом кресте. Младший Сид рассек ему живот и вытащил кишки наружу, пока «друг» был еще жив. Внутренние органы давным-давно склевали вороны, а вот тело с скрытым под тканью лицом постоянно украшала цветами Вера. Единственный труп, ради которого девушка позволяла себе срезать красные и желтые розы, приносить полевые цветы и украшать крест цветущей гирляндой.       — Опасно греть змею на груди, — тихо выговаривает Джон, не отрываясь от глаз Элизабет. Ему нужна её реакция. — Опаснее лишь пускать её в свою постель и смотреть, как она тебя дурачит.       Сид приподнимает брови и сжимает в руке стакан с водой. Отпивает глоток и видит, как Лиззи хмурится, уловив, что эти слова не относятся к тому самому «другу».       — Что?..       Эмоции сменяют друг друга, неверие перекликается с удивлением, удивление со страхом. Лиззи слабо махает головой, потому что понимает — это он о ней. Он её называет змеей и полагает, что храбрая и стойкая Элизабет способна обманывать.       — Ты не за этим пришла тогда в мою спальню, в первый раз? Не для того, чтобы получить ключи?       Джон гордится собой, когда видит, что глаза Лиззи немного округляются от шока, а сама помощница сглатывает и хлопает глазами. Тебе не нравится правда, сказанная в лицо, да, Элизабет? Девочка не успевает следить за своими эмоциями, теряет над собой контроль, и Сиду кажется, что она еле ощутимо дрожит.       — Нет, — наконец шепчет помощница, поворачиваясь к нему всем телом и забывая про консервный нож, про завтрак, про то, что хотела навестить больного Датча пораньше и продолжить искать лекарства. Может, удача ей улыбнется, и Лиз сумеет найти хотя бы немного нужных препаратов.       Но в данный момент удача её точно оставила.       Джон чувствует на языке горьковатый привкус и делает еще один небольшой глоток воды. Портман стоит слева от него, такая смущенная, удивленная и не понимающая того, что произошло, все махает головой как заведенная игрушка, не способная смотреть в глаза. Лиз часто моргает и опускает голову, но, словно что-то вспомнив, вновь выпрямляется и смотрит на Крестителя. Да, Элизабет, нежелание смотреть собеседнику в глаза часто расценивается как способ защитить свою ложь.       — Правда? И все делала по собственной воле?       Лиззи будто вот-вот расплачется от несправедливости.       Чтобы ты знала, дорогая, ему тоже не по себе. Даже… больно? Сид старался забыть об этом, утопая в стонах Элизабет и её понимающем взгляде, в моментах той ночи, когда она ему призналась. Это искупление было особенным для Сида, потому что ему не пришлось ничего делать в процессе — ни привязывать, ни грозить, ни думать над словами. Он долго старался, чтобы этот момент наступил, и чувствовал себя окрыленным, когда девочка прижалась к нему в ответ.       Помощница делает нерешительный шаг вперед. Если она снова хочет воспользоваться волшебной силой прикосновения или невинного поцелуя, то это не сработает.       — Первый раз может и да. А потом все изменилось, — Лиз смотрит на него своими большими темными глазами, которые в приглушенном свете кажутся черными, прямо под цвет зрачка. Джон вновь и вновь подмечает это, не способный оторваться и перестать смотреть на девочку. Она уязвлена, но злости и гнева больше нет — их заменили робость и согласие. — Разве нет, Джон?       Портман выделяет его имя, делая перед ним паузу в несколько секунд. Сид отставляет стакан с водой на кухонную тумбу позади себя и тоже поворачивается к Элизабет, подходит ближе. Так он чувствует себя еще увереннее — разница в росте и возможность смотреть на помощницу сверху вниз посылает теплые импульсы по его рукам и ногам. Лиз очень красива, и это вовсе не внешняя красота — кажется, что она набирается смелости для чего-то, что принимает единственную верную правду и больше не собирается лгать.       «Убеди её», — вновь слышится в голове.       Пришло время Элизабет его убеждать. Сид протягивает руку к щеке и делает знакомый жест — убирает прядь волос с глаз, заводя её за ухо.       — Покажешь мне, что именно изменилось? — шепчет с улыбкой он, чувствуя зарождающееся возбуждение. Лиззи не выглядит загнанной в угол без возможности сопротивления зверушкой, она гордо поднимает голову, хоть и сбивчиво дышит, стараясь справиться с удивлением. Тайна раскрылась, необычно, правда? Ты когда-нибудь призналась бы ему сама, Лиззи?       Джон хочет услышать от неё заветные слова, хочет услышать что-нибудь, что подтвердит его догадки и слова самой Элизабет, сказавшей, что «все изменилось». Младший Сид не знает, что именно это будет за предложение, но уверен, что помощница его удивит. Лиз облизывает розовые сухие губы и смотрит на его шею, ключицы, на шрам, что частично виден в вырезе рубашки. Джозеф сказал, что мир должен видеть его грех, но Джон уверен, что при взгляде на его отметину Элизабет вспоминает о своей. Её щеки чуть заметно розовеют, из-за чего Креститель прищуривается.       Легкие волны возбуждения путешествуют по его организму, зарождаясь в животе и в паху, расходясь по ногам, груди и горлу. С постоянно готовой Элизабет он просто не может этого не чувствовать. Особенно когда она так близко и так открыто смотрит.       Но Джон не ждет того, что происходит буквально через секунду — теплая рука тянется вперед и накрывает его плоть через штаны, заставив вздрогнуть. Теперь уже его время удивляться; Элизабет чувствует дрожь и слабо улыбается, скрывая маленькую радость. Левая рука оказывается на груди Джона, пальцы любовно касаются «Уныния», будто бы это не что-то постыдное и противоестественное, а нужное и красивое.       Сид долгое время стыдился своей неровной отметины, которая, несмотря на постоянную обработку, заживала довольно долго. Он набрался смелости и показал остальным свой грех, но иногда линии щипали и побаливали, как только что нанесенные. Он не может игнорировать то, с какой нежностью Лиз касается некогда потревоженной кожи и как смотрит на позорное слово.       Возбуждение проходит по позвоночнику раскатом теплоты, когда Элизабет двумя руками расстегивает пуговицы. Сид перехватывает её запястья и вынуждает посмотреть на себя. Противный голос, требующий отмщения, давно испарился. Голос, который просил не делать этого, не усложнять, теперь куда громче — он предполагает, что лучше остановить Лиз. Джон никогда не отказывался от близости и брал то, что само шло к нему в руки. Глупо и смешно, но сейчас он не хочет так поступать.       — Я хочу показать, — шепчет девушка твердо и смотрит на него своими блестящими глазами. Её шея напряжена, как и грудь под майкой: Джон видит очертания возбужденных сосков и сглатывает слюну. Эта девочка когда-нибудь его доведет. Мужчина молчит и испытывает её взглядом, безмолвно спрашивая, уверена ли она. Удивительно, что она сделала с тобой, Сид. Теперь ты останавливаешь и спрашиваешь, как же все стало тяжело. — Я правда хочу.       Ладно, Элизабет. Ладно, раз уж ты так хочешь и смотришь на него таким взглядом, ненасытная маленькая девочка. Лиз расстегивает пуговицы до конца, аккуратно стягивает с мужчины рубашку, не отрывая взгляд от его лица. Умница Портман тоже наблюдает за его эмоциями и отмечает, когда и как он их прячет, а когда нет. Сейчас точно второй случай. Джон не думает, что вместе с возбуждением и острой похотью он может предоставить девушке что-то, что надежно скрыто у него под ребрами.       Элизабет разглядывает татуировки, очерчивает кожу пальцами с короткими ногтями и прижимается к нему, касаясь губами груди. Лиз осыпает её легкими поцелуями, касается кончиком языка соска и возвращается к ключице. Сид, все еще справляясь с дыханием, тянет девочку на себя — целует, проникает языком в её теплый мокрый рот, осторожно водит по нёбу и касается её языка, обхватывает ладонями лицо помощницы, не дает отстраниться.       Их носы соприкасаются, когда девушка подается чуть назад, открывает глаза и довольно смотрит на него. Завороженно, словно он чудо какое-то, находящееся в паре сантиметров. Джон знает этот взгляд и знает слово, которым его можно описать. Влюбленный. Элизабет влюблена, может быть, даже любит, он точно не знает.       И ты только понял это, Джон, твою же мать. Сид застывает, легко улыбается, отдается занимающему его тело вожделению, пока Лиззи переплетает их пальцы и приникает к шее. Опускается к плечу — знает ведь, что там кожу закрывает рубашка — и оставляет засос. Ощущения от физического контакта добавляются к тому, что он сейчас ощущает — к смятению, недоверию, упоению, эйфории, радости, восторгу и по-детски наивному смущению. Маленький мальчик в нем ликует. Это не первый раз, когда он видит нечто похожее в глазах девушки, в её поступках, но с Элизабет это иначе. С ней все, мать его, иначе.       Девочка поворачивает его и заставляет упереться ягодицами в край кухонной тумбы, пальцами поглаживает кожу, невесомо и аккуратно, чтобы вызвать легкие ответные мурашки. Лиз целует его грудь, пока рука Джона находится у неё на спине. Девочка медленно ведет пальцами к дорожке темных волос, легко прикусывает сосок, поглаживая область ниже пупка. Член требовательно дергается, а в паху все быстрее разгорается долбанный пожар, поднимающийся к центру живота. Элизабет слишком быстро учится и многое замечает, за все разы она изучила часть необходимых точек, чем теперь с готовностью пользуется.       Ласки нежные, но настойчивые и действенные — Джон уже хочет избавиться от мешающей ему ткани. Хочет содрать ненужную одежду и с Лиз, но вновь и вновь возвращается к тому завороженному взгляду, задерживает из-за этого дыхание и закрывает глаза. Горячий язык и разносящие приятное тепло ласки переходят на живот, пока младший Сид вспоминает, стараясь сконцентрироваться на этой мысли. Лиз очень тихо стонет на выдохе, захватывая кожу губами.       Ты разве не этого хотел, Джон? Обожания и подчинения от наглой помощницы, её отзывчивости и согласия. Этот взгляд переворачивает абсолютно все в его голове — Сид с силой выдыхает воздух, освобождает легкие и чувствует, как голова отключается. Перед закрытыми глазами все стоит преданный и влюбленный взгляд маленькой Лиззи, которую он не так давно хотел убить. Она не просто так делает сейчас все это. Она чувствует то, чего ты так хотел, пусть и подсознательно.       Решительные пальцы забираются под резинку штанов и спускают ненужный предмет одежды. Сид хочет подтянуть Портман повыше и поцеловать, прикусить порозовевшую губу: девочка так замечательно потом смотрит на ставшие красными губы в зеркало и недовольно сопит, думая, как она это будет объяснять Датчу. Вот только сейчас в планах у Элизабет совсем другое — губы вдруг оказываются чуть ниже пупка, и Джон, временно лишенный возможности слышать любой шум из-за легкого звона в ушах, резко открывает глаза.       Его встречает изучающий взгляд карих глаз — Лиз без слов опускается на колени, из-за чего он несколько раз моргает, не веря тому, что видит. Портман стала худее, но её мышцы никуда не исчезли: руки напрягаются и оставляют резинку брюк на икрах. Джону нужно около двадцати-тридцати секунд, чтобы принять происходящее и справиться с удивлением. Он сглатывает, когда тяжело дышащая Элизабет облизывает губы и поднимает руки к белью. Он видит в её взгляде довольную улыбку, неуверенность и радость. Пальцы обхватывают плоть через ткань, гладят, и Джон себя совсем не узнает — он не девственник и это точно не его первый оральный секс. До Портман были десятки других, как безумно опытных, так и не очень. Он реагирует слишком остро и нетерпеливо, словно вот-вот взорвется, хотя девочка вообще еще ничего не сделала.       Помощница не спешит переходить к главному сразу же — она вдруг прижимается к его ногам и целует внутреннюю сторону бедер, закрывая глаза и наслаждаясь секундами. Лиз действует по наитию, облизывает кожу и останавливается на несколько секунд: подушечки пальцев оказываются на белесом шраме, доставшемся от Аластора Дункана. Джон опирается рукой на верхнюю панель тумбы, не в силах закрыть глаза. Ему нужно наблюдать за каждым её движением, видеть, как она относится к меткам, зарубцевавшимся на всем теле.       Тепло превращается в жар, а жар обжигает мышцы, распространяясь через кровь. Сид напоминает себе юного неопытного паренька и даже не пытается это исправить — Лиззи ведь нужна отзывчивость. Она действует осмысленно и решительно, исследует и отмечает чувствительные участки кожи, её глаза подернуты дымкой, вот только похудевшие щеки остаются розовыми. Неужели так волнительно, помощница?       Умница Лиз чуть отстраняется, когда её пальцы ныряют под резинку белья. Их взгляды встречаются — нетерпеливый и жаждущий сталкивается с довольным и смущенным. Лиззи освобождает плоть от мешающей ткани, спускает предмет одежды ниже и опускает голову, раскрывая блестящие губы. Пальцы касаются бедер и пробегают выше, и Элизабет осторожно обхватывает возбужденный орган рукой, смотря в эти секунды Джону в глаза. Нравится то, что видишь, девочка? Она проводит указательным пальцем по напряженной вене, а потом словно что-то вспоминает: подносит ладонь к лицу и касается себя языком, размазывая слюну.       Удивительно умная девочка. Джон вновь вспоминает, что, возможно, не он научил её этому, что у Элизабет уже был опыт, что до него она была с кем-то другим. Ревность перемешивается с возбуждением, а в животе сладко жжет. Лиззи вновь обхватывает его своей ручкой, приникает чуть ближе — Джон дергается и резко выдыхает, поднимает голову, когда влажные губы касаются головки. Лиз чересчур способна и умна, и для Крестителя, не ожидавшего подобного напора и не получавшего таких сюрпризов с самого утра довольно долгое время, все кажется в разы острее. Джон закатывает глаза, когда язык касается головки, напрягается сильнее, когда Элизабет обхватывает её губами, когда он чувствует тепло и влагу её рта. Сид почти себя не контролирует и позволяет девочке видеть реакцию на то или иное прикосновение, ощущает дрожь в животе, когда слышит слабый хлопок — Лиз выпускает плоть изо рта и чуть наклоняет голову в сторону, проводит языком до самого основания, обильно смачивая слюной. Одной рукой Портман касается бедер, мягко лаская кожу, другой не прекращает необходимые его телу движения. Организм отзывается и льнет к девочке, возбуждается сильнее, а Джон чувствует нестерпимое желание поцеловать её, коснуться шикарного чувствительного тела и лишний раз увидеть, как она сжимается и вздрагивает. Убегающий разум услужливо подсказывает, что придется выбирать — прекращать ли эти ласки и заставлять Элизабет подняться или позволить девочке доказать её чувства.       Ты ведь сам попросил показать, что изменилось. Так чувствуй это.       Джон тихо рычит, когда Лиз доходит до мошонки, сжимает пальцами столешницу и ощущает сильные волны удовольствия. Оно не сконцентрировано в одном участке тела, оно разливается в крови и достигает сердца, словно умножаясь с каждым ударом, которые Джон слышит в ушах. Его глаза, наверное, тоже подернуты дымкой, Сиду плевать — прекрасный ротик помощницы заставляет конечности сладко неметь. Он слышит тяжелое дыхание и не сразу понимает, что оно принадлежит ему, а сердце набатом раздается в черепной коробке.       Порман меняет ритм, ласкает иначе — тело отзывается и молит не прекращать.       Портман вновь обхватывает его губами, приникает ближе, глубже — внутри мокрого рта удивительно приятно, из-за чего перехватывает дыхание. Наслаждение, зарождающаяся эйфория, удовольствие: Джон не думает ни о чем другом. Сейчас есть только Лиззи, её удивительные губы, рот, руки, сжимающие и тянущие на себя, совершающие уверенные приятные движения. Джон насилу открывает глаза и смотрит на девушку — Лиззи оттягивает кожу от головки, касаясь кончика языком, а потом проходится по крайней плоти. Мужчине кажется, что его ног касаются сотни теплых приятных иголок, причиняющих одно лишь удовольствие.       Элизабет посасывает, ритмично сжимает и двигает рукой, пару раз приникает ну очень близко — ему кажется, что на какую-то секунду он касается её горла, но девочка быстро отстраняется. Джон играет желваками и словно находится в тумане, он не полностью контролирует себя, когда тянется рукой к её лицу, запускает пальцы в волосы. Он шепчет ей что-то, не слыша половины сказанных слов, говорит, что ему безумно хорошо. Она замечательно показывает то, что изменилось между ними, она не должна останавливаться. Креститель кладет руку Элизабет на затылок и осторожно руководит её движениями — контролирует себя секунд сорок, а потом ощущает, как силы его покидают. Он подчиняется маленькой умелой Лиззи и её ласкам, шикарным развратным звукам, её стонам, от которых сносит голову.       Девушка почти засасывает его, создавая вакуум и заставляя младшего Сида шипеть. Наслаждение приливает к паху, заставляя мужчину начать двигать бедрами — инстинктивное желание, которому он повинуется неосознанно и которыми контролирует не в полной мере. Креститель больше не сдерживается, поэтому громко дышит, рычит, стонет, силится запомнить каждый стон Элизабет, что раскаленной сталью разносится по его венам и оседает глубоко внутри. Эти моменты близости останутся с ним до последнего вздоха, как и тоненькая, но сильная рука Лиз, хватающаяся за его предплечье перед сном.       Ты золото, Лиззи. Как он раньше мог этого не видеть?       Юркий и гибкий язык ласково касается головки, все разжигает в теле удовольствие, вынуждая все мышцы напрягаться. Портман, хоть и обладая завидной решительностью, вовсе не похожа на его опытных партнерш, которые все делали поразительно технично и слишком выверено. Джон закрывает глаза и снова видит перед собой тот влюбленный и довольный взгляд, шипит, рычит, замирает на долю секунды, когда в голову приходит невероятная догадка. Просто посмотри, как она следит за твоей реакцией и как действовала в самом начале будто по написанной памятке — неужели ты действительно думаешь, что когда-то она была готова сделать подобное для другого?       Вспомни, сколько ей лет, Джон.       Вспомни, насколько она моложе тебя.       Джон приглушенно стонет и вновь запускает пальцы в волосы девушки. Нажимает на затылок, задает нужный темп, показывает, как правильно: сейчас для него становится важным только собственное удовольствие. С девочкой ничего не случится, если на пару секунд она лишится возможности дышать, ведь кислород все еще остается в её легких.       Он словно медленно погружается в огненную негу, дарящую наслаждение вместо боли. Мышцы сокращаются во всем теле, напрягаются ноги, и Сид совсем не нежно сжимает её волосы в кулак — Лиззи стонет, но это больше похоже на стон удовольствия, а не сопротивления. Он чувствует, как желание волнами устремляется к плоти, как напрягается живот — Элизабет вновь мучает его, облизывая и посасывая. Она ощущает приближающийся финал и хочет отстраниться, но Джон не позволяет. Открывает глаза и смотрит вниз, встречается с большими карими глазами помощницы, удерживает за затылок и судорожно выдыхает, когда чувствует оргазм. Это больше похоже на долбанный ураган, сметающий все на своем пути — мужчина пытается вдохнуть необходимый организму воздух, пока абсолютно все мысли исчезают из головы. Лиззи упирается руками в его бедра, но не расслабляет губы — он изливается ей в рот.       Ты тоже такого не ожидала, Элизабет? Он одержим странной мыслью оставить на тебе свои метки, и вот это — самый очевидный способ, никогда не задумывалась? Джон позволяет ей отстраниться, но не убирает руки с головы — поглаживает темные пряди и слабо растягивает губы в улыбке. Он нескоро придет в себя, но вид маленькой покорной Лиз ему нравится. Она ведь не только слушается, она понимает его, согласна с ним в чем-то. Она его даже… любит? Элизабет навряд ли стала бы становиться на коленки только ради того, чтобы запутать. Не делала бы это с таким усердием и не смотрела бы на него с таким обожанием.       Лиз выпускает его плоть, еле держит у основания горячей рукой и… сглатывает. Принимает его полностью и без отвращения, словно так и должно быть. Она облизывает языком розовые губы, и вдруг будто бы понимает, что делала все эти минуты — заливается краской, часто моргает и смотрит в сторону, избегая встречаться взглядом с мужчиной.       — Лиз, — шепчет Джон, большим пальцем оглаживая скулу, — ты умница, Лиз. Сделать со мной такое в свой первый раз.       Портман резко хмурится и поднимает к нему полные удивления и негодования глаза. Темные глаза, подернутые сладостной дымкой, возбужденные и молящие о продолжении. Как он узнал, Элизабет? Ты оставила достаточно подсказок и намеков.       — Ты большая молодец, — он хвалит её, как ребенка в детском саду, который правильно выполнил задание. Глаза Лиззи горят, блестят в слабом свете ламп — она осознает, что это был не укол, а благодарность. Это не «сойдет для первого раза», которое могло показаться поначалу. Джон протягивает ей руку и помогает подняться, бесцеремонно и резко увлекает в поцелуй — Лиз даже опомниться не успевает. Он чувствует в этом поцелуе и свой вкус, улыбается сильнее, принимает эйфорию и образовавшуюся зависимость. Он ведь избран Богом, Лиз, и ты не могла поступить иначе, верно? Мужчина обхватывает её ягодицы и сжимает, слабо стонет и залезает рукой под шорты, касаясь обнаженной кожи. Знаешь, какую сумму он может поставить на то, что ты в который раз намочила свои несчастные трусики, Портман? Будет ведь прав и сорвет куш.       Его разум затуманен, но способность мыслить постепенно возвращается. Движения снова могут быть резкими, хоть в голове и шумит. Его пальцы накрывают шею, не сжимают и не придушивают, просто касаются бешено бьющейся жилки под кожей и помогают посчитать до десяти. На пять Элизабет обхватывает его лицо руками, на шесть он посасывает её нижнюю губу, из-за чего девочка еле слышно хнычет. На восемь Джон разрешает себе прекратить поцелуй, а на десять ощущает крошечный прилив сил. На что-то грандиозное его не хватит, но сейчас это и не требуется.       Мужчина наступает на Элизабет, вынуждая её пятиться назад, спускает шорты и белье — скоро он тебя от них избавит вообще. Лиззи слушается, когда ощущает влажный поцелуй на своей ключице, дрожит, когда Джон касается языком кожи за ушком и напрягается. Он не может оставить тебя просто так, он знает о необходимости отдавать. Лиз открывает глаза, когда её голые ягодицы касаются обеденного стола, хмурится, когда Креститель слабо подталкивает её в живот, а после не совсем осторожно опускает на ровную поверхность. Закрытые консервы летят на пол, за ними следуют столовые приборы, пока Сид обхватывает девочку за ягодицы и подталкивает чуть дальше, чтобы ей было удобнее. Белье на самом деле оказывается мокрым в промежности — прежде чем стянуть одежду, Джон с наслаждением рассматривает пятно, после чего глядит на помощницу. Она не краснеет, просто тяжело дышит и напрягает руки, не понимая, чего ожидать.       Ей и не должно быть стыдно, Джон. Она ведь такая для тебя, она вся для тебя. Маленькая умница с влюбленным взглядом, который будет преследовать тебя теперь постоянно. Креститель облизывает губы, ощущая вкус долгого поцелуя, завороженно смотрит на девочку и откидывает одежду куда-то на пол. Возбужденные под майкой соски постоянно привлекают его взгляд, но темноватый треугольник между ног важнее, поэтому Джон склоняется, касаясь пальцами низа живота. Ткань он приподнимает до ребер, но не открывает «Гнев». Сейчас здесь царит другой грех: он и только он управляет разумом.       Сиду не шибко нравится та власть, которую имеет над ним шикарная Лиз. До этого он всегда чувствовал себя главным, контролировал движения, ритм, вынуждал брать себя слишком глубоко и не беспокоился о том, нравилось ли это тем довольным особам. Креститель понимает, что помощница знает об этой своей способности, осознает её достаточно долгое время, вот только почти не использует.       Стоя на коленях перед ним и обхватывая губами его напряженную плоть, Элизабет была главной.       — Я почти не касался тебя, Лиз, — шепчет он, не отрывая взгляда от её лица, — а ты все равно потекла. Невероятно чувствительная девочка.       Помощница резко выдыхает, замирает, после чего втягивает живот и открывает рот. Яркие из-за её усердий губы похожи на розы, которые выращивала одна из приближенных Веры. Он опускается, не разрывая зрительного контакта, и касается языком низа живота. Обхватывает кожу губами, чуть прикусывает, всасывает, чтобы Лиззи дернулась и немного прогнулась в спине. Пальцами она старается ухватиться на гладкую столешницу — возможно, были бы у девушки ногти, она бы начала царапать ими по поверхности.       Поцелуи остаются на животе, на пупке, на косточке, что ощущается под кожей. Сид опускается к бедрам, поглаживая ноги, касается губами внешней стороны и уже хочет перейти на внутреннюю, но Лиззи вдруг стискивает коленки и сопит.       — Разведи ноги, — командует Креститель, обхватывая Элизабет чуть повыше коленных чашечек. Проходит около двадцати секунд, прежде чем Портман слушается. Сид не намерен делать это прямо сейчас, нет, она и так чувствует себя очень свободно. Ему так хочется дотронуться до неё там и посмотреть, как Лиззи будет извиваться, но… позже. У них еще много времени. Он пытается контролировать свое медленно возрождающееся желание. Надо отдать должное, девушка действительно довела его до высшей точки, воспользовалась элементом неожиданности, воспользовалась ощущениями Крестителя и заставила его стонать. Тепло грозит превратиться в пожар, а пожар — в неконтролируемый поток огня, который снова снесет ему голову.       Джон касается языком внутренней стороны бедра, целует будто бы в губы, все поднимается и поднимается к изнывающему месту, но испытывает темноволосую бедняжку, переходя ближе к коленям. Ты умеешь отдавать, Джон, она это знает, поэтому так стонет и хнычет под тобой каждый раз. Но сейчас ты самого явного желания Лиз не исполнишь.       Сейчас ты хочешь немного помучить её.       За мучающейся Лиззи наблюдать одно удовольствие, особенно сейчас, когда она будет страдать не от боли и страха.       Оставив невинный поцелуй на коленке, Джон отдаляется и смотрит Лиззи в глаза. Девушка разглядывает потолок и сбивчиво дышит, иногда закусывает губы. Шикарное зрелище. Креститель почти накрывает её тело своим, склоняясь, но тут помощница действует быстрее — притягивает его к себе и целует, запускает язык в его рот и выгибается, чтобы коснуться своим животом его тела. Целуется Лиззи теперь, кстати, куда лучше, чем несколько месяцев назад. Что-то переняла у Джона, чему-то научилась сама, но времени зря не теряла. Сид делает то, чего она так просит: касается мокрых складок, гладит, пальцами чувствует густую смазку и улыбается. Такого шикарного искупления грехов не было ни у кого, а Элизабет рискует стать самым ярким опытом в его жизни Крестителя. Он касается чувствительного клитора и прерывает поцелуй, осторожно сжимает точку пальцами — девочка напрягает желваки и резко втягивает в себя воздух.       Джон отпускает и осторожно массирует, выполняет круговые движения, увеличивает темп, и когда чувствует, что тело Лиз начинает подрагивать, то замирает. Так продолжается около трех минут, и девушка уже понимает, чего именно он добивается. Она стонет и хныкает, закрывает глаза и изгибается в спине. Этих ласк ей недостаточно для разрядки. Она не железная, она чувствует все намного сильнее, чем многие его бывшие вместе взятые. Она так сильно возбудилась, лаская его на коленках, а теперь вынуждена терпеть небольшую игру. Помощница напрягает желваки, сжимает губы в тонкую линию, не сдерживается. Своими стонами она просит его продолжать и сжалиться над ней.       Джон ощущает силу, власть. Чувства пьянят и смешиваются с похотью. В голове у Крестителя один план сменяет другой, а потом и вовсе испаряется. Тело требует подчиниться и не отвергать желание, но мужчина держится, цепляется за мысли об обиде и о том, что Лиз хотела его использовать.       — Ты же хочешь кончить? — его шепот отражается от темных стен и оседает в голове у девочки, которая где-то внутри себя хочет ему заехать. Взгляд Лиз грешен, она возмущенно хмурится и облизывает губы. Сид рассматривает её лоб, уши, рассматривает красивые темные волосы, которые без солнца утратили насыщенность и блеск. Он приподнимает бровь и касается пальцами пряди. Ближе к корням волос запряталось небольшое перышко из подушки, и Джон, вновь начиная массировать клитор пальцем, забирает это перышко себе, улыбаясь и радуясь, как маленький мальчик.       Сейчас оно ему понадобится.       Лиз вопрос намеренно игнорирует, пытаясь двигать бедрами, усиливая таким образом ощущения от ласки.       Её темные волосы разметались по столу, радужка словно слилась со зрачком — глаза выглядят как два уголька, шея напряжена, губы кажутся краснее из-за цвета ламп, и такая Элизабет просто прекрасна. Она хнычет, когда Джон касается её кожи перышком, то убирая палец со складок, то вновь совершая круговые движения.       — Хочешь? — еще раз спрашивает он, и не надеясь услышать ответ.       Перышко касается ребер, живота — мурашки бегут по всему телу девушки, а Джон снова чувствует прилив возбуждения. Майка поднята над грудью, и перышко касается розовых ареол, пока мужчина рассматривает до ужаса напряженные соски. Лиз постанывает, мечется, не забывает двигать бедрами, сохраняя свой энтузиазм и цепляясь за веру. Она тебе понадобится, Элизабет.       Перышко оказывается между ног, чертит линии на внутренней стороне бедра, по шрамам, оказывается внизу живота, оказывается около пупка, а потом Джон тянется к ступне и слабо проводит по коже, касаясь клитора пальцем. Элизабет переживает незабываемые ощущения и даже не знает, что делать, потому что стоны и тихий плач не помогают. Не дождавшись ответа, Джон отстраняется, делает шаг назад, а умная Лиззи, не теряя ни минуты, вдруг касается себя между ног своими пальцами, размазывает смазку по подушечкам и вводит в свое тело сначала один палец, а следом и другой. Все происходит за секунд пятнадцать, но Джон намеренно это позволяет. Мужчина хватает её за запястье и тянет наверх, не давая себя ласкать. Когда-то Элизабет занималась таким в душе, а теперь у неё есть он. Скажи одно слово, глупая, и все будет хорошо.       — Я не разрешал, — шепчет он, сглатывая слюну. Лиззи вот-вот заплачет. Он касался губами и языком её тела, прикусывал, вновь оставлял мелкие засосы, его пальцы были у неё между ног, из-за чего девочка закатывала глаза и так сладко выгибалась, а теперь он намеревается оставить её ни с чем.       Он ласкает её и словно издевается одновременно — оставляет поцелуи и массирует клитор, чувствует, как её мышцы сжимаются, использует сраное перышко, ликует, улыбается. Отстраняется, когда понимает, что Элизабет осталось всего ничего. Её влюбленный взгляд не покидает его головы, её покорность и готовность, с которой она оказалась перед ним на коленях, снова заставляют рычать.       Лиз хныкает и дрожит.       — Да, — выдыхает она спустя три минуты, — да.       Сид шипит сквозь сжатые зубы, когда слышит заветное слово — все доходит до него будто через вату. Он реагирует буквально через несколько секунд, проникая в неё пальцами, входит совсем не медленно, но аккуратно, чувствуя сильный жар, когда Портман снова начинает двигать бедрами в ответ. Он опускается ближе и проводит языком влажную дорожку, пробует на вкус оставленный собою шрам, пока Лиззи дрожит и жалобно стонет. Джон быстро ласкает соски, не уделяя им должного внимания, возвращается к ребрам.       Ему нравится подобная абсолютная близость, тело и душа жаждут и требуют постоянного повторения. Они жаждут Лиз, раскрытую перед ним, обнаженную и удивительную со своими грехами. Она так смотрит только на тебя, Джон, так увлажняется тоже ради тебя, гладит и целует шрамы, рассматривает их, становится на колени, позволяет брать себя абсолютно везде, даже на старом обеденном столе. Сид жаждет, чтобы такой она оставалась только для него одного. Он не позволит уйти, не отпустит. Внутри её тела мужчина чуть раздвигает пальцы, растягивает, а Лиз бьет рукой по столешнице и стонет. Чувствовал ли ты такое когда-либо, Креститель?       Он чувствует нужный момент всем телом, напрягает желваки — мышцы Элизабет сжимают внутри его пальцы, напоминая о тесноте, а сама девочка выгибается, запрокидывает голову и стонет на выдохе. Темные глаза медленно открываются спустя какое-то время: помощница, как и Креститель, долго приходит в себя, долго справляется со спазмами, охватывающими тело, долго приводит дыхание в порядок. Раскрасневшаяся Лиззи, наконец-то получившая то, чего так сильно хотела, обхватывает пальчиками его руку и гулко выдыхает. Хватается, как за последнюю надежду, и из-за этого в памяти Сида всплывает та ночь в ванне и кровавое признание молодой девочки.       Джон тянет её на себя, обхватывает, мешая завалиться назад. Она двигается ближе и касается его носа своим лбом, закрывая глаза от испытываемых чувств. Сладкая истома разносится как по его, так и по её телу — Креститель снова чувствует возбуждение, но Лиз поможет ему. Шикарная влюбленная в него Элизабет, готовая доказать любыми способами свою правоту.       С того дня действительно многое поменялось. Почти все, и Джон это знает.