Праведное пламя

светло ли там, где ты сейчас? и разве люди изменились? твоя странность делает тебя счастливее? в самый опасный для тебя час я уберегу пламя тайны. мы наблюдаем за миром, уничтожаемым болью. the smashing pumpkins — the beginning is the end is the beginning

      Этот взгляд его преследует и не дает нормально сосредоточиться: глаза нуждающейся в нем молодой девушки, что появляются почти каждый раз, стоит закрыть глаза, мешают слушать Отца и молиться вместе с ним. Джозеф свято уверен в том, что его избрали, после предсказанного Коллапса и Ада, воцарившегося на поверхности, он не сомневается в том, что Бог поделился с ним своими планами. Его младший брат не сомневается в нем, вкладывая ему в руки ложку и ожидая, пока Джозеф позавтракает и пообедает. Отец отчасти с грустью рассказывает о ком-то из своей паствы — Джон не всех знал по имени, зачастую в этом не было необходимости, вот только Отец постоянно добавляет, что сейчас души в лучшем месте. Они не ушли бы, если бы Господь не принял их. Старший Сид мало говорит о Вере и Джейкобе, будто не хочет их тревожить. Джон слышал грязные слухи, распускаемые погаными сопротивленцами про Джозефа и Веру, слухи, которым мало кто хотел верить, но Креститель слишком слеп, чтобы открыть глаза и увидеть, каким сожалением наполнены глаза Отца при упоминании их сестры.       Вместо того, чтобы уделять внимание Пророку, Джон вспоминает горящие в слабом свете глаза Элизабет, суховатую от недостатка витаминов и питания кожу, заживающие отметины, оставленные им же, руки, что девочка постоянно к нему тянула, и… Место в его голове и груди теперь специально отведено этой странной девочке, чей грех красуется под левой грудью. Джон старался сделать буквы ровными и аккуратными. Лиззи, скрытая тогда под мешковатой грубой одеждой, ему показалась безумно притягательной и необузданной. Знал бы ты, Джон, пару месяцев назад, какая эта Лиззи без одежды, то надежно запирал бы её комнату в своем бункере.       Креститель смиренно молчит, когда Отец прикасается к своей груди, укрытой мелкими красноватыми пятнышками. Джон не говорит это вслух, но за прошедшие пару недель Джозефу стало хуже — он мало ест и его часто тошнит, несмотря на то, что при ходьбе (скорее, переваливании с больной ноги на здоровую) уже так не устает. Ему нужны лекарства, младший Сид это понимает. Отец тянется к жизни, Отец играет в определенную игру, но этого Джон не замечает. Он доверчив. Он — вестник Избранного.       — Много людей оставалось у тебя в бункере? — вдруг спрашивает Джозеф, закрывая глаза и выдыхая следом.       — Ты приказал отправить сорок моих человек за подмогой в соседний штат за пару дней до перестрелки. Другие обосновались около ранчо, но их было немного. После того, как сопротивленцы расстреляли один из районов и подожгли жилые дома, в долине людей осталось мало. Возможно, кто-то успел добраться до бункера, — только учитывай то, Джон, что ключ от главных дверей бункера есть только у тебя и у Джозефа, а главные двери блокируются, когда система реагирует на опасность. Для того, чтобы впустить людей в бункер, ты должен был быть рядом. Спаситель. То, что, как ты думал, тебе было предначертано. — Если кто-то и остался, то только группа грешников.       Привязанные цепями и веревками без возможности выбраться. Без пищи и воды они сто раз подохли. Бункеру не привыкать — он стал домом для множества трупов, от которых за неделю до катастрофы избавились. Печати из-за смерти вестников оказались сорваны, и многие из людей Джона переглядывались и напрягались, когда думали о том, что очень скоро им предстоит спуститься под землю, чтобы переждать Коллапс. Трупы по соседству кого-то определенно не радовали.       — Жаль, что у нас не осталось врачей, — шепчет Джозеф.       Бог послал ему испытание, но человеческое тело — всего лишь жалкая оболочка для души — не стремится слушаться его беспрекословно. Джозеф не отвергает развитие злобного мира, он понимает, что Господь больше не хочет помогать ему с увечьем.       Необходимо уповать и на свои силы.       Брат продолжает бороться.       Джон сглатывает, когда вспоминает о том, что большая часть врачей погибли при нападении на бункер Джейкоба. Они были переброшены туда для того, чтобы помогать раненым бойцам, но подорвались из-за чертового Сопротивления. Эмилия, Джек, Барбара, Тесса — невинные рабы Божьи, которым была дарована возможность излечивать, умерли рядом со своими пациентами. Новость о смерти Джейкоба дошла до них слишком поздно, да и мало кто думал, что такая серьезная и укрепленная подземная постройка может обратиться в пепел.       После обеда он останавливается около прежней комнаты Датча и, закатив глаза, заходит внутрь. На полки, о которые головой ударилась Лиз, он смотреть не хочет принципиально. «Она сама виновата», — подсказывает ему внутренний голос, воскрешая в памяти слова помощницы о старшем Сиде. Джон закрывает глаза, поднимая голову к невысокому потолку, и мысленно говорит самому себе «нет». Лиззи должна страдать, он пока не отказался от этой мысли, Лиззи должна очиститься, но точно уж не таким способом.       Младший Сид замечает между книг небольшую плотную стопку, и протягивает к ней руки, вытягивая её из плена. Около дюжины фотографий, цветных и насыщенных, на которых Хоуп запечатлен во всей своей красе. Округ бы продолжал цвести и оставаться райским местом, если бы не обозленные на весь мир люди, находящиеся во власти Дьявола. Сволочные правители, думающие только о себе и наживе, корпорации и их владельцы, считающие себя выше остальной части населения планеты. Деньги развращают и отнимают разум. Алчность — страшный грех, за которым обязательно идет Гордыня.       После произошедшего утром Элизабет сразу же отправилась в ванную комнату, вернее, её туда сопроводил Сид, наблюдая за дрожащими ногами. Тело помощницу не слушалось, но девочка с усилием это отвергала и прятала глаза, чтобы не смотреть на Джона и не признавать свою слабость окончательно. Твое существо так рьяно и самоотверженно стремится к нему, словно маленький испуганный мотылек летит на спасительный источник света. Джону это очень нравится, поэтому Джон, помогая снимать единственный оставшийся на теле предмет одежды, майку, скользит взглядом по формам Портман, гладит безумно храбрую и способную Портман по щеке, и выходит.       Девочка, видимо, приходит в себя за то время, пока он находится у брата, поэтому топает к своему лысому дедку, стараясь улыбаться хотя бы в двадцать из тридцати двух своих зубов. И раз она продолжает к нему ходить и не выбегает оттуда в слезах, значит, словам Джона Рузвельт не поверил. Вот только на этот раз девочка возвращается еще более понурая и грустная, чем обычно, возвращается куда позже, чем привык Сид. Лиззи бормочет, что хочет есть, и топает на кухню, и Джон приходит туда через несколько минут, спрашивая себя, как давно он перестал следить за временем, которое помощница проводит у Датча.       Портман стоит рядом с кухонной тумбой и открывает консервированные овощи и рыбу, потерявшую свой вкус еще несколько лет назад. Джон проходит к ящику и достает Элизабет жестяную банку с ананасом, ставит на стол, не сказав ни слова. Лиз на Крестителя пока не смотрит, устало моргает и громко вздыхает, иногда чешет глаза костяшкой пальца. Она оборачивается и сглатывает, смотрит на старую столешницу, а потом на Джона, смотрит и прищуривается, прежде чем сделать глубокий вдох и поднести вилку с едой ко рту. Бедная Лиззи после сегодняшнего утра, возможно, несколько часов вспоминала, как правильно ходить, думает Джон с легкой улыбкой. Не будь к ней так строг.       — Сядь, — советует он, не убирая из своего голоса легкий оттенок приказа. Портман храбрится, тушуется, но делает пару шагов вперед и приземляется на стул. Пару часов назад она была как раз на этом столе, изнывала и просила, чтобы он её дотронулся. Долго терпела, шипела сквозь зубы, смотрела на него и определенно хотела вцепиться зубами до тех пор, пока он не удовлетворил её потребности.       Сид присаживается напротив и откидывается на спинку скрипящего стула. Есть ему пока не хочется, а вот лишний раз понаблюдать за растерявшей всю свою непоколебимость Элизабет — пожалуйста.       — Ему хуже. Значительно, — вдруг бормочет Портман. Конечно, древний рассыпающийся старикан. Её бодрое утреннее настроение куда-то испарилось именно благодаря лысому Ричарду Рузвельту. — После того приступа некоторые… — девушка выделяет следующее слово, истерично усмехаясь, — функции организма… Он сильно сдает. И я не знаю, что делать. Я не проходила курсы по восстановлению больных после инфаркта и инсульта.       Джон разочарованно выдыхает, но тщательно скрывает свои эмоции. Лиззи незачем знать, что он как-то… его это как-то трогает. Какой-то части мужчины важно её настроение, состояние, в то время как Сид взбешен сердобольностью помощницы. Она на что-то надеялась?       — Нужна медицинская помощь. Срочно.       Её не будет, Элизабет. Вообще ничего не будет. Датч скоро-скоро встретит свой счастливый и долгожданный конец и отойдет в мир иной. Точно уж не к Богу, потому что на предложение искупить свои грехи старикан обматерил Крестителя, его людей, а потом еще и пригрозил дробовиком. Удивительно миролюбивая персона.       — Зачем это все тебе? — задает мужчина интересующий его вопрос, подбирая нейтральные слова. Лиззи реагирует незамедлительно, но теперь уже не так агрессивно: она поднимает голову и впервые за эти минуты встречается с Крестителем взглядом. Белки глаз красноватые из-за полопавшихся капилляров и кажутся воспаленными. Но веки и лицо не красные, значит, Лиз не плакала, по крайней мере, Джон хочет на это надеяться.       — Потому что я ему должна. Я бы погибла, если бы не он, — она вновь пытается укоренить это в сознании мужчины, выговаривая свою фразу обреченно. Элизабет свою надежду не потеряла, Сид знает, что она все еще теплится в области её груди, там же, где теплится сделанный им шрам. Девочка сильно устала.       Креститель кивает и смотрит на то, как Портман ужинает или пока что обедает, а потом смотрит на свои пальцы, покрытые чернилами, и вспоминает о своем прошлом, которое хотел бы с корнем удалить из памяти, о прошлом Элизабет, которым она с ним поделилась, вспоминает о лишениях, с которыми столкнулись Джозеф и Джейкоб. За минуты относительной тишины (к работающей системе вентиляции они давным-давно привыкли) Портман успокаивается, заканчивает есть и тянется к стакану воды. Джон тянется к банке с ананасами и ставит её перед помощницей, давая понять, чего он хочет, без слов.       — Я наелась.       — Большей частью положенной тебе еды ты обычно делишься с Датчем. Поешь еще. Не будет лишним.       Сначала девушка сдержанно поджимает губы и делает пару глотков жидкости, но спустя какие-то жалкие три минуты внимательного взгляда Джона она сдается: слабо кивает и протягивает руку. Она берет свою вилку и протыкает один из ананасов, уничтожает почти треть банки среднего размера, и кажется, что с каждым сладким кусочком Лиз более-менее приходит в себя.       До конца дня Портман постоянно занята, а её взгляд потерян, словно она где-то далеко отсюда. Сид тоже был бы не против наконец вылезти из этой парилки, вот только считает, что это невозможно. Джозеф сказал, что Господь укажет на нужное время, которое будто бы никогда не придет.       Младший Сид ничего не может сделать со своей тягой к Элизабет, она множится и разрастается корнями сильного дерева по его грудине. Девушка уходит в спальню пораньше, и Джон предоставляет ей личное пространство. Джон слушает тишину и думает, что же ему делать, как поступать с собственным будущим и что именно его там ждет. Он верит Отцу, но не представляет, как можно будет надеяться на что-то спустя месяц-другой. Креститель мнит себя сильным, но ясность разума сохранять очень и очень трудно в такой обстановке. Мужчина заходит в спальню спустя два часа, и видит Элизабет, сидящую на кровати и спрятавшую лицо в ладонях. «Не спится», — оправдывается она, хотя цифры на панели показывают без двадцати полночь.       В одной постели с ним Портман копошится минуты три, после чего вновь приникает ближе и каждым своим действием просит раскрыться, но прячет взгляд и молчит. Сид кладет правую руку на её плечо, обхватывает его пальцами, в то время как Элизабет прижимается носом и лбом к его левой руке, и засыпает. Удивительно быстро, почти за несколько минут, начиная глухо сопеть. Джон же еще какое-то время меряет взглядом потолок, который и так знает почти наизусть. Пару раз ему даже «повезло» уснуть в удушливых объятьях Холли, из-за чего Сид просыпался и не спал весь оставшийся день. При мысли о том, что, скорее всего, Холли давным-давно мертва, Джон жалеет, что больше не увидит свое ранчо, кроме как на фотографиях.       Утро похоже на любое другое, вот только на этот раз Креститель просыпается из-за тепла в области живота. Лиззи, свернувшись калачиком, устроила голову почти что у него на ребрах, и продолжила спать как ни в чем не бывало. Очевидно, это все было во сне и девочка не отдавала себе отчет, подсказывает себе Джон. Хотя после того, что случилось вчера на кухне, он уже не так уверен. Спустя десять минут мужчина аккуратно встает, не желая будить помощницу. Та продолжает спать в позе эмбриона, чуть повернув голову влево и посапывая.       Один из вентиляторов, мигающих оранжевым на панели, удается настроить заново, но после этого начинает выделываться система охлаждения. Сид раздраженно дышит и проводит языком по зубам, перечитывая загоревшиеся на табло указания, из-за чего хочет немедленно привезти сюда Датча. Черт бы его побрал с коробкой раций с извлеченными аккумуляторами, он не мог потратить деньги на то, что нужнее априори, да ведь?       В отведенное для завтрака время младший Сид идет к лестнице с необходимым провиантом в руках — если этих продуктов недостаточно Элизабет, то можно представить, насколько в разнообразии нуждается организм Джозефа. Джон замирает на ступеньках, когда видит Отца, прислонившего спину к стене и смотрящего в потолок. Старший брат пару секунд игнорирует его, а потом встречает слабой улыбкой и кивком. А ведь когда-то ты видел в его взгляде сплошное неодобрение и разочарование. Времена поменялись, и теперь ты — чуть ли не единственная его опора.       Передвижение дается Сиду лучше, вот только нога постоянно ноет и покалывает: об этом можно судить по тяжелому дыханию брата и закрытым глазам. Джозеф научился не показывать свои слабости, как и Джон. Отец считает своего Крестителя преданным, что помогает младшему Сиду верить и точно знать — Джозеф ничего от него не утаивает. Джозеф даже делится с ним своей болью, которую привык скрывать.       Пока старший брат присаживается на кровать и берет в руки столовые приборы, младший включает несколько дополнительных ламп. В воздухе летает пыль крохотными душными кристаллами, которые оседают в носоглотке и легких. Он считает это место клеткой и заточением, в то время как оно постоянно и бескорыстно спасает их всех от радиации и быстрой смерти. Звук работающих вентиляторов — наверное, Креститель нажал все же не ту последовательность тогда на табло — аккомпанирует тягучему и спокойному голосу Джозефа. Свои ответы Джон слышит словно по громкоговорителю, каждый вздох похож на резко надвинувшийся ветер.       Он не сразу замечает, что Отец вдруг выпрямляется и смотрит в сторону двери, потому что занят разглядыванием ножки стола, «оживает» только тогда, когда брат произносит её имя.       — Я ждал тебя, Элизабет.       Джон старается вести себя насмешливо и непринужденно, пока его сердцебиение учащается, а по спине ползет неприятный и липкий холодок. Портман только с ним может ничего не бояться, только ему открылась, напоминает самолюбие, когда глаза разглядывают её похудевшую фигурку. Шорты намеренно чуть приспущены, чтобы при малейшем движении никто не увидел шрамы, вместо майки футболка, скрывающая крылья, а поверх футболки сымпровизированный кардиган — кофта на молнии большего размера.       Креститель ненавидит себя за имеющиеся слабости, но зачем-то увеличивает их список именем Элизабет раз за разом. Лиззи спокойно спрашивает, как ведет себя сыпь, как будто ей это вообще интересно. Джозеф будто бы игнорирует брата в присутствии девушки, а сам Джон этого не замечает, полагая, что ничего странного и отрицательного в этом нет. Отец делает неудачную попытку встать, собирается с силами, и оказывается на ногах, с силой выдыхая. На нем нет рубашки, и он куда выше Лиз, которая словно в прошлой жизни надевала на него наручники и вела до вертолета. Мужчина отвечает на поставленный вопрос и сжимает губы в тонкую полоску, чуть заметно прищуривается. Волосы Элизабет волнами лежат у неё на плечах, на груди, а сама девочка пусть и немного, но чувствует себя неловко.       На «нормально» старшего Сида она отвечает кивком головы и шагами вперед для лучшего осмотра. Наверное, Лиз не так давно встала — она все еще сонно моргает и даже подавляет зевоту. Для Элизабет сыпь «нормальной» не выглядит, но она смиренно проглатывает и не пытается переубедить. Креститель склоняет голову вправо, задерживая взгляд на её икрах, зная, что девочка точно что-то задумала.       Она волнуется, бегает глазами по комнате туда-сюда и напрягает мышцы.       — Я хотела поговорить, — издалека начинает она.       До добра это определенно не доведет, Лиззи. Джон приподнимает от удивления бровь и смотрит на брата, хотя испытывает нестерпимое желание посмотреть на неё. Проверить, сможет ли он вот так вот прочитать её намерения и понять тему разговора. Дело определенно как-то касается Датча.       Джозеф вздыхает и кивает, делая пару шагов в сторону к столу. Порой он сам себе делает необходимые уколы, и делает это куда чаще, чем может представить себе Джон. Он борется с болью всеми доступными и возможными методами.       — Мне нужна помощь, — уверенно проговаривает помощница, поднимая подбородок. Так Лиззи кажется более убедительной, и она сама это понимает, поэтому часто использует подобный прием. Джозеф слабо удивляется — что-то подсказывает Джону, что он ждал чего-то такого. — Тебе тоже нужна.       Отец заносит больную ногу для неровного шага, но останавливается и поворачивает голову к Портман.       — Ты уверена? — спокойно и рассудительно спрашивает он, будто бы она еще раз должна взвесить каждое свое слово.       — Тебе нужны врачи. Я не знаю, что это за сыпь, но это может свидетельствовать о заболевании или отказывающих органах.       — Она у меня давно, — поправляет Джозеф. Органы не могут отказывать несколько месяцев кряду.       — Раньше она была другая. Скорее всего, аллергия. Теперь пятна изменились, — гнет свое девушка. Она выжидает пару мгновений, набирает в легкие кислорода, чтобы продолжить. — Я хочу выбраться наружу. Позвать на помощь.       Джозеф хмурится, но не замечает, как Джон слабо меняется в лице. В его глазах мелькает осознание и понимание — так вот зачем Портман были нужны ключи именно от той комнаты. Именно туда она пару раз ходила и проверяла в том хламе что-то часами.       — Наверху радиация, — Джозеф смотрит на неё как на неразумного ребенка, предпринимая попытки образумить и отговорить. Он просто не знает того, что знает Лиз. Что знает Джон.       — Тут есть защитные костюмы. Они помогут, — выдает первый аргумент Элизабет. Джозеф вновь сжимает губы и все же делает шаг вперед, потому что хочет дойти до стены. Хватаясь за спинку стула и ничего не отвечая Портман, он вдруг меняет свой план и теперь уже намерен пойти назад, в сторону выхода из комнаты.       — Я не особо силен в таком, но… существуют же различные частицы. Там была бомба, дитя, — Отец выше, а его голубые глаза — пронзительнее. Он словно начинает давить Лиззи на голову, хочет, чтобы та захлебнулась и перестала показывать свою излишнюю самоуверенность, но помощница к этому готова. — И защитные костюмы могут не помочь.       — Они помогут. Взрыв не был большим. Бункер далеко находится от его центра.       — Но масштаб поражения большой.       — Если найду подходящий транспорт, то успею выехать за пределы, — Портман этому определенно обучали. Джон смотрит на неё и вновь видит уже не маленькую девочку, а рассудительного бойца, делающего все, чтобы осуществить свою мечту. Лиззи была одной из лучших в классе и училась преимущественно на отлично. В современных условиях военных обучали этому, потому что они — первые, кто может оказаться и вероятно оказывается в зоне взрыва или рядом с ней.       — «Найду»? Думаешь только о себе? — Джозеф останавливается в метре от девушки. Джону хочется встать и увести её отсюда, прошипеть «одумайся» и успокоить Отца.       — Они весят около двадцати килограмм. Ты не сможешь передвигаться в таком костюме. А Джон не захочет тебя оставлять, — Лиз не удостаивает его взглядом, но, когда произносит его имя, смотрит в пол и прикусывает щеку изнутри.       Отец предстает сейчас перед ней в своем прежнем облике, хоть и без очков-авиаторов и собственной книги в руках. Он силен, в нем видится мощь, хоть его тело и слабо.       — И как мне знать, что ты вернешься? Что позовешь помощь и не бросишь? Ты ведь только встала на путь искупления, Элизабет. Многое тебе еще предстоит пройти.       — Тут останется Датч. И я точно пришлю помощь. Скажете, как, и я свяжусь с вашими людьми.       Мышцы Джозефа напрягаются под тонкой загорелой кожей, что приобрела нездоровый цвет из-за болезни. Он чувствует боль, но встречает её с достоинством и не стискивая зубы. Уже привык. В глазах Джона он словно молодеет и становится тем Джозефом, который нарек себя Пророком и дал своему младшему брату смысл жить. Который спас и вернул из водоворота гибели, из трясины, откуда выход почти закрылся.       — А твои люди?       — Я смогу запутать следы. Скажу, что вы погибли, и вы успеете бежать. Мне поверят, я знаю, как именно это сделать, — маленькая Лиз кажется сейчас властной, сильной. Джон со скрытым удовольствием смотрит на неё, пока внутри, в центре грудины, что-то с оглушительным скрипом и воплем рушится. Неужели ты позволил себе подумать, что ты сможешь оставить её рядом с собой? Неужели ты вообще смел об этом подумать?       Джон гневно отмахивается от последнего вопроса, считая его слишком гадким. Да, он смел, потому что эта девочка — его. Она должна остаться рядом. Она должна жить, наконец признает младший Сид, сглатывая вязкую слюну. Во рту отчего-то слабый привкус горечи, а тот пятилетний глупый мальчишка в нем снова готов ныть. Так легко отмахивается от тебя. А ты чего ждал?       — И как же твоя дальнейшая карьера? За ложь тебя могут наказать куда серьезнее, чем просто увольнением.       — Это не будет выглядеть как ложь, — Лиз отчего-то тяжело. Джон не смеет тешить себя надеждами — тяжело уж точно не из-за него и не из-за такого изложения своего решения. Может, она снова использовала тебя вчера утром и все же изобразила ту подлую влюбленность?       Джозеф медленно кивает несколько раз подряд, думает, прежде чем усмехнуться. Его взгляд и настроение перестают нравиться Элизабет, и уже давно не нравятся какой-то части Джона. Вероятно, той, которая не хочет, чтобы девочке причинили вред.       — И ты даже так просто бросишь… — Отец вдруг поворачивает голову и смотрит на младшего брата, — его?..       Элизабет мгновенно теряет треть уверенности и хмурится. Силится изобразить, что не понимает, что… нет, нет, нет. «Да», — звучит в голове младшего Сида.       «Он обо всем знал».       — Что? — в этот раз у Элизабет получается играть не так правдоподобно. Кончики пальцев подрагивают, и это замечает Джозеф Сид, улыбаясь и делая шаг вперед.       — Ты бросишь Джона? Хотя так смотришь на него. Ты желаешь Крестителя, выбранного Богом, но так просто от этого откажешься?       — Я не…       — Не лги.       Темные глаза Элизабет с удивительной быстротой оглядывают Джозефа с ног до головы. Девушка часто моргает, видимо сглатывает, втягивая в себя живот и наполняя грудь пыльным воздухом. Её губы чуть приоткрываются — те самые губы, которые ласкали вчера Джона, которые молили, и которые теперь решили отказаться. Элизабет выглядит как пойманный в силки зверек, и наконец смотрит на Крестителя, встречается с его напряженным гневным взглядом. Маленькому мальчику в очередной раз больно, и это боль не от плетей и ремня, хотя сила в чем-то схожа. Эта боль просто другая и… она будто увеличивается в размерах с каждой секундой, выходя за пределы тела. Джон чувствует злость и старается на время забыть про проницательного брата. Он знает, что виноват за то, что скрывал это от Отца. Но Отец видел, он все и всегда видел.       — Ты наполнена пониманием и любовью к нему. До сих пор это отрицаешь? Думаешь, что это незаметно? — Джозеф вдруг искренне и открыто улыбается, делая очередной шаг и оказываясь рядом с помощницей. Он кладет руку ей на щеку, и успевает перехватить другой рукой плечо еще до того, как Элизабет вздрагивает и делает шаг назад. Вернее, хочет сделать: хватка мужчины сильная, из-за чего девушка только дергается. Джон, чувствующий, как слабые болезненные разряды тока проходят по его организму, распространяясь от ног до шеи, находит в себе силы встать. Джозеф и Лиз стоят меньше, чем в двух метрах от него, чуть слева. — Помнишь, что я тогда говорил про предназначение? Что еще не время. Но сейчас оно пришло. Бог раскрыл мне его не полностью до момента Коллапса, но вот уже столько недель я вижу его явственно. Слышу. Понимаю.       Сердце в очередной раз громко бьет в ушах Джона Сида. Он не может скрыть своего интереса и смотрит, как шевелятся губы брата, хочет услышать тайну раньше, чем любой другой. Мощный орган, перекачивающий кровь, который Креститель так долго травил всякой дрянью, словно поднимается и оказывается в гортани. Будь терпелив, Джон.       «Вокруг тебя есть любовь, Джон. Прошу, увидь это», — сказал ему после смерти старшего брата Отец.       Креститель подавляет в себе желание сжать кулак, когда большой палец брата с неприсущей ему, Джону, нежностью, касается щеки, поглаживает кожу. Старший Сид смотрит в темные глаза Элизабет и чувствует, что за его спиной находится Господь. Он помогает и направляет. Он знает. Он сказал ему о судьбе.       — Знаешь, кем была Элизабет тысячи лет назад? Матерью Джона Крестителя, крестившего после в святой воде Иисуса Христа, — Портман все хмурится, но бросает попытки отстраниться. Она напугана такой близостью с Джозефом, к которому ходила довольно часто все эти месяцы, с которым оставалась в одном помещении на час-полтора. Которого думала, что изучила. — Она зачала в преклонном возрасте. Но история повторяется не с превосходной точностью. Новая Элизабет станет матерью детей нового Джона Крестителя. И сможет зачать уже сейчас, если еще не сделала этого.       Глаза помощницы Портман округляются, губы то размыкаются, то смыкаются, а сама она не может найти достаточно кислорода и выглядит безумно ошарашенной. Словно пытается проснуться от непонятного жуткого сна, поработившего её разум, словно пытается вынырнуть из толщи воды и понять, что эти слова — плод её воображения. Это не может быть настоящим. Джон размыкает губы следом за ней, переставая дышать. Пару секунд тишины он хмурится, прокручивая в голове слова Отца раз за разом, хватаясь за каждое слово, изучая его, пытаясь найти иной, кроме прямого, смысл.       И не находит.       В его груди, животе, в горле — везде заходится сильнейший пожар, не имеющий силы уничтожения. Из-за этого огня он вновь становится сильнее, вновь становится преданнее брату, которого предал своим молчанием, но который от него не отвернулся. Из-за огня в его груди всходят зеленые стебли будущих цветов, а по сосудам разливается власть и решимость.       Голубые глаза Отца блестят, как и карие глаза Элизабет, вот только если Отец свободно дышит и чувствует, как его тело будто бы обновляется, как рядом находится Господь, касающийся его затылка, то маленькая Лиззи чуть ли не плачет. Мужчина отнимает руку от её лица и медленно оглаживает плечо, идет вниз, касается напряженной груди, ребер, скрытых под тканью, пока наконец не останавливается внизу живота. Пальцы сжимают тонкую материю, словно желая изорвать её и добраться до обнаженной кожи, а глаза Джозефа рассматривают тело помощницы, пока та дрожит и резко выдыхает от шока.       Она смотрит на Джона, но видит только затаенную обиду и повиновение. Отец не может ошибаться, только не в таком. Отец чувствует и знает, он озвучил слова Господа Бога, а Господь Бог предопределил все заранее.       — Убери руку, — сипло выдыхает Элизабет, переходя на шепот. Она вздрагивает и пытается справиться со слезами. — Иначе я сломаю тебе пальцы.       Он ненавидит её за обман и молчание, за то, что не поделилась этим с ним. Ненавидит за то, что сделала с ним, но почему-то ощущает гордость — сейчас девушка не выглядит как испуганная спрятавшаяся в уголке птичка с обрезанными крыльями. Она не понимает, кому это говорит, но Джозеф лишь расходится в улыбке. Он не зол. Он позволяет ей быть такой.       — Я пойду с ней, — вдруг отзывается Джон, не узнавая свой твердый и непреклонный голос, — я приведу помощь, чтобы тебя спасти.       Брат поворачивает голову к нему и кивает, смотря с благодарностью и радостью. Он удовлетворен и обрадован поведением своего Крестителя, словно не собирается его наказывать за проступок. За вновь вскрывшийся грех, похоть.       Элизабет не в состоянии спорить или что-либо отвечать. Она поджимает губы и все смотрит то на пол, то на Крестителя, сделав пару шагов назад и защитившись от Джозефа, смотрит и желает услышать что-то, получить поддержку, понять, правда ли то, что происходит. Она касается ладонью шеи, отступает, пока не касается спиной стены. Желая услышать опровержение услышанному, помощница смотрит на братьев, громко дышит и покидает комнату быстрым шагом.       — Она осознает. Тебе нужно было время, чтобы понять. Мне нужно было время, чтобы поверить. Она тоже будет верить, дай ей немного времени, — нарушает старший Сид тишину спустя несколько минут. Он переваливается с ноги на ногу, устав от напряжения и боли, возвращается к кровати, которая расположена в нескольких шагах.       Он знает, Джон.       Он все знает.       «Новая Элизабет станет матерью детей нового Джона Крестителя. И сможет зачать уже сейчас, если еще не сделала этого».       Он знает даже это — увидел в их взглядах и стремлении огородиться друг от друга в его присутствии. Креститель винит Элизабет, потому что уверен в том, что сам делал все безошибочно. Но его брат — не просто человек, он узнал бы и так. Мужчина виновато склоняет голову.       — Джозеф, я не сказал…       — Про неё? — Отец стоит к нему спиной и не поворачивается, не смотрит в глаза, но чувствует все то, что чувствует младший брат. — Да, это твоя вина. Но это не грех. Это не похоть, Джон.       Пророк хватается за спинку кровати и оседает на постель, напрягая желваки. Больно, Джон. Ему больно. Ты должен сделать все, чтобы унять эту боль.       — Она создана для тебя, была послана сюда специально для тебя. Ты не согрешил и не согрешишь, если будешь с ней одной. Твой грех — на твоей груди, — эту фразу Джозеф повторяет ему уже в который раз, и впервые она не чувствуется пинком под дых. Джон поднимает голову и смотрит на брата, на своего Отца, за которым согласился пойти и быть преданным ему до последнего дыхания.       Он не может быть не прав. Он может судить, потому что с ним говорит судящий Бог.       — Иди к ней. Там ты нужнее.       Младший Сид преданно кивает, опуская в почтении голову. Он сделает все, как велит брат. Он будет верить ему и не поставит под сомнения его слова. Джозеф уберег его от гибели, а он поможет Джозефу побороть болезнь. Он никогда не предаст, потому что ты — единственный, кто никогда не приставлял нож к горлу. Сид шагает быстро и уверенно, догадываясь, куда могла пойти Элизабет. Даже если он не найдет её там, ничего страшного. В бункере мало мест для пряток. Сбежать отсюда нельзя.       — Джон, — зовет его Отец, когда нога почти касается порога. Креститель останавливается и разворачивается. — Ты почти сделал это. Врата вновь откроются для тебя, брат. Проведи её до конца дороги искупления.       Джон кивает, и воздух вокруг больше не чувствуется затхлым и отвратительным. Каждый вдох приносит все больше радости и желания жить, бороться. Каждый шаг вновь имеет смысл, еще больший, чем прежде. Джон виновато покидает комнату Отца, в которой холоднее, чем на этажах выше.       «Новая Элизабет станет матерью детей нового Джона Крестителя. И сможет зачать уже сейчас, если еще не сделала этого».       «Врата вновь откроются для тебя, брат».       Элизабет он находит в комнате управления читающей что-то на панели. Она сжимает пряди в руке и перекидывает их на одну сторону, оставляет за спиной, чтобы длинные волосы не мешались. Девочка чувствует его присутствие: об этом свидетельствует и напряженная поза, и дрожь, и выпрямленная спина, когда он останавливается в дверях. Рукой Сид чувствует легкую прохладу от металла.       Ему хочется задать единственный интересующий его вопрос, но Лиззи начинает первой, так и не поворачиваясь к нему лицом.       — Он неправ.       Когда-то он тоже так думал, Лиз, и поплатился за свое невежество и неверие. Тебя ждет искупление. У тебя будет будущее, которому все станут завидовать, ты будешь невероятно сильна. Ты будешь рядом с ним. Обязана быть. Ты сама поймешь это очень скоро.       — Я не… ничего нет. Мы были осторожны. У меня недавно были месячные, а потом… — Портман замолкает и делает глубокий вдох. А потом он не кончал в тебя, да, Лиз? Но это еще не значит, что Отец неправ. Сопротивленцы говорили, что он сумасшедший мудак, когда Джозеф предупреждал их о катастрофе и Страшном Суде, что вот-вот обрушится на них. Бог не пощадил грешников.       — Ты не обязана верить каждому слову, — Креститель подбирает красивые слова, облекая в них ложь. Ты можешь не верить сейчас, но ты поверишь, Лиз, поверишь обязательно. Портман вздрагивает и наконец поворачивается к нему. Большие карие глаза блестят, веки покраснели и немного припухли. Всем тяжело дается понимание своего предназначения. Мать Иисуса Христа была обязана смотреть на мучения сына ради того, чтобы потом были спасены миллионы жизней.       — И этого не будет? — голос звучит жалобно и надрывно, словно девушка сама не понимает и не верит тому, что произносит. Не будет ли он бездумно исполнять волю Отца прямо сейчас, сию же минуту? Но это не его воля. Это то, что, скорее всего, произойдет. Никто из них не просил своей судьбы, Джозеф не просил, чтобы его избрали, но именно на него указал Господь.       Элизабет тоже лжет ему, сама этого не понимая. Какая-то часть её хочет, чтобы «это» было.       — Нет, — врать оказывается удивительно просто, потому что он все еще чувствует боль. Джон делает четыре шага вперед и оказывается рядом, смотрит в глаза, но не касается её тела. У него есть вопрос, на который тебе надо ответить. Ты же должна объясниться, Лиззи, правильно? — Почему ты не сказала мне? Почему хотела бросить?       Испуганная и ошарашенная Элизабет не сразу реагирует на его слова, словно не слышит их сию же секунду. Она хмурится и поднимает к нему голову, округляет глаза и смотрит тем самым взглядом. Опять. А еще Сид может видеть жалость и смущенность в её движениях.       — Ты бы отказался его оставлять и не пустил бы меня. Времени все меньше. Надо выбираться, — шепчет девушка, после чего облизывает губы. Она видит, что Джон не настаивает на близости, не хочет даже элементарно прикоснуться. Ей тоже больно, он это видит. И она не дурачит, по крайней мере, так хочется верить Джону. С ним она другая, без панциря, который надевает перед тем, как оказаться рядом с Джозефом. Элизабет на секунду прикрывает глаза. Джон делает глубокий вдох. Второй вопрос ему важен больше. Ответь на него.       Её глаза сильно увлажняются — опять слезы, с которыми Портман старается справиться.       — Я не хотела бросить. Я хотела сделать все, чтобы ты жил, — поясняет маленькая Лиззи тихо, сглатывая и выдыхая.       Она смотрит Крестителю в глаза, и спустя четыре секунды Джон чувствует нерешительное прикосновение к своей руке. Элизабет рассматривает его лицо, переплетая их пальцы, хватаясь за него. Ей нужна ваша близость больше, чем тебе, пытается убедить себя Сид, но не выходит. Она не будет его бросать. Она сама не хочет.       Она говорит правду. Наедине с ним Лиз не лжет, и это разливается по телу теплом, остающимся в центре груди. Тепло становится искрой, а искра — огнем. Он сильнее её. Но он не будет уничтожать, оставит рядом — Элизабет сама этого жаждет.       «Ты почти сделал это. Врата вновь откроются для тебя, брат. Проведи её до конца дороги искупления».       Он сделает всё, Джозеф. Он окажется в Эдеме.