Праведное пламя

      Остаток дня проходит в проверках и расчетах. Джон занимается панелью управления, Лиз вновь идет к защитным костюмам и уже во второй раз проверяет их. Ричард сказал ей, что они относительно новые и обошлись Сопротивлению далеко не в один доллар — складывались и Раи, и Фэйргрейв, и тот паренек Лерой, которого она как-то спасла на берегу, даже Драбмен. Вспоминая о странной, острой на язык и громкой женщине, Элизабет не улыбается, а напрягает желваки и прикусывает язык. Аделаида мертва, как и многие другие, почти со стопроцентной гарантией. Никто не успел бежать, а два бункера для спасения были разрушены.       Костюмов Лиз насчитывает шесть, и один из них уже не пригоден для использования, разве что может может быть полезен для чего-то в домашнем хозяйстве. Дырка диаметром в сантиметров пятнадцать Портман встречается без эмоций, ведь другие костюмы уже проверены, и два необходимых она нашла.       Всего лишь два. Для неё и для Джона. Джозеф и Датч остаются здесь, ждать подмоги и помощи, надеяться на лучшее. Лиз изо всех сил хочет увести с собой старика, Лиз за него боится, — поэтому она думала оставить здесь Джона, который по её просьбе мог приглянуть за Рузвельтом. Она бы сделала все необходимое для этого, поклялась бы, еще раз сказала заветное «да» — младший Сид это очень любит. Если она хотя бы немного важна ему, он бы хоть… попытался? Оставлять старика наедине с Отцом — та еще гениальная мысль. Портман до сих пор кажется, что он может убить её голыми руками, отказываясь от своих слов про семью. Что он сделает с безобидным Ричардом, который даже не сможет ему ответить? Лиз знает, что у мужчины есть свои причины ненавидеть Рузвельта, что Датч крупно обламывал «Врата», что его обвиняли во многих бедах, но знание этого лишь усугубляет положение, а не улучшает.       Портман попросту ничего не может с этим сделать, она не в силах что-то изменить. Они выйдут на поверхность с Джоном послезавтра ночью, чтобы не ослепнуть от яркого солнечного света. Выйдут так, чтобы поймать момент, в который заря чуть занимается, освещая природу вокруг. Лиз страшно от того, что она может увидеть. Но Портман еще страшнее оставлять здесь Датча.       В костюм она его не засунет, с собой не потащит.       Либо она остается здесь, и он погибает у неё на глазах, либо она пытается что-то сделать, и дед с вероятностью в пятьдесят процентов живет. Пятьдесят, точно? Сорок от силы. Но это лучше, чем смерть. Любая надежда на нормальную обычную прежнюю жизнь лучше, чем перспектива сгнить под землей. Сколько они тут сидят? Месяцев… пять? Помощница с удивлением для себя отмечает, останавливаясь и прекращая перекладывать вещи, что на самом деле не знает. Она перестала считать. Она не знает, какая сегодня дата, знает только, что с утра был вторник. День недели продолжает существовать, а дата потеряла любой смысл — удивительно для человека, который с самого начала хотел отсюда вырваться. С первых дней своего пребывания здесь помощница разузнала основную информацию, через пару недель вообще завладела ключами на какое-то время, пока Джон Сид удовлетворенно спал на кровати после их первого секса.       Вот только это ничем не обернулось.       Совсем. Совсем. Ничем.       Код оказался измененным, а теперь Джон его наберет прямо у неё на глазах. Она могла бы попросить его сделать это еще раньше, но чем бы мотивировала? Тем, что ей просто захотелось увидеть солнышко? Посмотреть, как там дела снаружи? Сид, изучив один из справочников и раздраженно повздыхав, сообщил ей, что уровень радиации рядом с бункером нормальный для того, чтобы иметь возможность выйти. Что округ Хоуп будет необитаемым минимум сто лет, что тут появятся мутировавшие организмы, Лиз добавила себе сама, горько кивнув.       Джон старался держаться отстраненно, но все это было напускным, Портман видела. Она хотела его изучить, желала узнать каждую деталь, всё; добиться доверия. Когда-то ей это было необходимо для осуществления собственных целей, а теперь… для того, чтобы что-то в груди прекратило так жечь. Нестерпимо и очень больно. Порой жжение сменялось, внутренности начинали колоть и сжиматься. Странная боль, в основном навязанная эмоциями и чувствами, мешала здраво мыслить.       А еще здраво мыслить мешали темные стены, наваливающиеся со всех сторон на голову — укоренялось ощущение, что вот-вот начнется клаустрофобия; мешал перегоняемый раз за разом по турбинам воздух, мешала однообразная пища и недостаток чего-то нового на завтрак хотя бы раз в неделю. Мешал приглушенный свет, из-за чего она давно стала чувствовать себя пещерным человеком — они с Джоном все реже прибавляли яркость, сидели в полутемноте, если не читали и не хотели проснуться. Сид насмешливо замечал, что удивительно, как они вообще до сих пор живы и этот бункер не обвалился к центру земли, на что Лиз отвечала легким смешком.       Когда возможность выйти стала не такой призрачной, буквально за пару дней до того, как она собралась и пошла с мыслями в комнату Джозефа, Элизабет почувствовала облегчение. Без вины и стыда за то, что где-то рядом лежит Датч, которому даже больше, чем просто хреново.       — Нам не следует сразу непонятно куда ехать, — заявляет Джон, заставляя выбраться из размышлений и очнуться. Девушка хлопает глазами и смотрит на широкие плечи, на спину, укрытую темной рубашкой — под тканью не только мышцы, к которым она так любит прикасаться. Пальцы ощущают жизнь и тепло, организм тянется, сердце стучит все быстрее, а в горле пересыхает. Кроме тренированных мышц у Джона роспись шрамами, и это мерзко. Отвратительно, когда знаешь, что большую часть он получил, будучи ребенком. Но Лиз чувствует с мужчиной странное родство, странной любовью ласкает и оглаживает эти безобразные шрамы, которые теперь являются его броней.       У неё есть похожие. И Джон их тоже... любит.       — В смысле?..       — В смысле, если взрыв был ближе к горам, даже если радиус поражения относительно небольшой, то все равно существует опасность… мы не знаем, как долго потребуется ехать до первого заселенного места. Где радиация заканчивается. Где есть хотя бы кто-то, — бормочет Креститель и поворачивается к ней, оставляя правую руку на панели, — мы отправимся в мой бункер. Там позовем помощь.       Хочется закричать и ударить о стенку кулаком со всего размаху, но Портман остается на месте, не издавая ни звука. Время детских игрулек прошло, Лиззи, смотри на вещи здраво. Сид ведь говорит нормальные и умные вещи, прислушайся и пойми, что так необходимо сделать.       Здравый смысл заталкивает обиду и страх куда подальше, но воспоминания не исчезают. Перевязанные черным латексом фигуры, подвешенные к потолку за ноги, выпотрошенные трупы, литры крови, стекающие по направлению к решетке. Комната, в которой она увидела Хадсон, в которой её саму ждала исповедь, из которой Лиз так умно смоталась. Ты вернешься туда, Портман, и с этим ничего не сделать. Просто прими это. Ты взрослый человек. Взрослая девушка, способная думать своей головой и взвешивать риски.       Он не сделает с тобой такого. Нет, не сделает — он теперь смотрит иначе. Его чувства изменились, отношения между вами изменились, и он не станет душить тебя и обвязывать латексом, привязывать к стулу и вновь включать свою тату-машинку, все будет хорошо, Лиз. Успокойся.       Ты ведь такая большая умница, ты теперь даже его… любишь. Старые обиды вылетели из её головы, утратили былую насыщенность: Портман помнит, что что-то такое было, но считает это неважным. Ничего страшного, что когда-то Джон хотел её убить — она хотела сделать то же самое. Ничего страшного, что он вырезал ей уродливый шрам — это еще самое безобидное, что могли предоставить ей его руки. Он стал другим, когда она выслушала, поняла и прижалась к нему, делясь теплом и сочувствием. Все будет хорошо, Элизабет.       Все будет хорошо, Джон.       Это — их последняя ночь здесь. Последняя ночь в этой комнате, больше они сюда не вернутся. Лиз снимает одежду, надевает майку, остается в обычном сером белье и укладывается в постель. Сколько ты уже тут спишь рядом с ним? Сколько недель тебе это безумно нравится, до дрожи внизу живота? Портман чуть приподнимается и замирает, вспоминая, как ближе к тому краю на кровати лежало полотенце, а Джон… решил не бояться и не брезговать. Она действительно смела подумать, что его остановит такое? Что он отринет её и с нескрываемой яростью оставит одну в комнате?       В этот раз она хочет прижаться сильнее, хочет обнять, и Креститель, вроде бы, и сам не против. Он поднимает левую руку, позволяя девушке приникнуть ближе, а Лиз моментально вжимается в мужское тело и закрывает глаза. Перед важными днями она всегда плохо засыпала, поэтому какое-то время приходится недовольно посапывать, ограничивая себя в передвижении. Сид недовольно прищурится и скажет ей отползти на свою сторону, а Лиз ждет совсем не этого.       Элизабет опасается, что делает это в последний раз, что последний раз вокруг них такая тишина и относительная безопасность — она поднимает руку и касается его груди, места, где упорно продолжает биться сердце.       «Новая Элизабет станет матерью детей нового Джона Крестителя. И сможет зачать уже сейчас, если еще не сделала этого».       Она смела подумать, что Сид поведет себя как преданный дурачок и побежит исполнять пророчество Отца. Она… она уже не понимает, чему верить, вот только слова Джозефа Сида порой звучат так убедительно и так правильно. Они много говорили о современном мире и сложившейся системе управления, о сильных государствах с ядерными боеголовками, одна из которых и была запущена в Хоуп, об их влиянии на страны третьего мира и умирающих толпами людей от острого голода; всё говорили и говорили. Точнее, говорил в основном Джозеф, а она слушала. И это ведь… правда. Он говорит правду. Мир почернел и стал богомерзким, безобразным.       «Новая Элизабет станет матерью детей нового Джона Крестителя. И сможет зачать уже сейчас, если еще не сделала этого».       Лиз ощущает напряжение внизу живота, там, куда пару часов назад прикасался Джозеф. Такого быть не может, нет. Джон послушал её, Джон понимает, что это далеко не выход, это… это ужасно и противоестественно — вынуждать ребенка рождаться в таких условиях без света и питания. Но… кто тебе сказал, что это обязательно должно быть здесь и что Джозеф говорил о таком? Что-то внутри отчаянно требует прекратить об этом думать, очнуться и посмотреть по сторонам, но это «что-то» почти умерло. Элизабет напрягает желваки, не желая признавать, что на пару секунд позволила себе представить эту картину, воплотила в жизнь слова Отца.       И ей понравилось. Она бы это… полюбила?       «Новая Элизабет станет матерью детей нового Джона Крестителя».       Она заметила, как тогда изменился в лице Джон, как сильно был ошарашен. Спустя пару секунд его глаза загорелись, он приоткрыл рот и повернулся к ней, а она только и могла, что смотреть в испытывающие голубые глаза его старшего брата.       — Спи. Тебе надо спать перед тем, что случится завтра, — сонно бормочет Сид, видимо, чувствуя её взволнованность.       — Хорошо, — зачем-то соглашается Лиз.       Весь следующий день занят приготовлениями. Расчетами. Проверками. Джон помогает Джозефу подняться на этаж повыше, отводит в комнату управления, показывает радиорубку — когда он доберется до бункера и откроет связь, то обязательно захочет услышать брата. Когда Джозеф совершает свои медленные наполненные болью шаги, то Лиз оказывается на кухне, готовится к позднему завтраку. Она встречается взглядами с Отцом, и он со странным упоением разглядывает девушку, будто бы видит впервые в жизни. Будто бы очарован.       «И сможет зачать уже сейчас, если еще не сделала этого».       Лиз видимо вздрагивает, из-за чего на лице мужчины появляется понимающая улыбка. Когда Джон оказывается на кухне и берет брата за руку, показывая коридоры, Элизабет опирается руками на стол и что есть силы зажмуривается. Джозеф Сид не посмеет причинить вред Датчу, уверяет себя она. Датч спас её тогда и притащил к себе, перевязал раны, отмыл её саму от грязи, сильно выручил и даже дал оружие.       Элизабет наблюдает за братьями издалека и видит на месте Джона бедного искалеченного ребенка. Джозеф первым решил забыть все те ошибки, которые были в их прошлом, и Лиз даже поверила, что может относиться к нему нормально и чувствовать себя спокойно в его присутствии хоть изредка, но его металлический тон вчера заставил её передумать. Сиды не просто так признавались хозяевами Хоупа, Джозефа не просто так многие называли Отцом. Они действительно могущественны и властны. Джозеф при всей физической слабости казался опасным. Лиз вспоминала их разговоры, когда была «в гостях» у Веры, в клетке у Джейкоба — мощный взрыв, превращающий Рай в пепелище, и татуировка жены на руке с рассказом об убийстве собственного ребенка. Инстинкт самосохранения у неё, видимо, отключился, потому что Портман не хочет бежать. В костюме под двадцать кило далеко не убежишь. Джозеф Сид найдет её.       А Джона она бросать не собирается.       Вот только ближе к обеду помощница еле стоит на ногах, отчасти неосознанно плетется к спальне и заваливается на кровать, запуская руки под подушку. Ей снится новенькая детская площадка и брат, каким она его помнила лет в шесть. Сейчас Дэйв выше её на голову, если не больше. Брат куда-то зовет и говорит поторапливаться. Все цветы в парке почему-то становятся белыми, трава приобретает неестественный ярко-зеленый оттенок, а Дэйв вздыхает и поворачивается к ней, протягивая руку.       — Лиз, — слышится ей тихое.       Чья-то рука находится у неё на виске.       Девушка тянется к брату, то ничего не чувствует, летит, не ощущая силы тяжести, а потом после очередного слабого толчка открывает глаза. Осоловелым взглядом она рассматривает Джона, а потом вспоминает о часах. Черт. Черт, черт, черт.       — Я все отнес, — Сид будто чувствует её и читает мысли без каких-либо стеснений. Она хотела проверить Датча, а проспала даже время обеда. Очень умно. — Он спрашивал про тебя.       Элизабет кивает и говорит тихое «спасибо». Несмотря на странную натуру Джона и редкую отстраненность, на то, что она знала о нем до взрыва, он довольно любезен. Он даже порой желает ей доброго утра, оценивающе проводя взглядом по фигуре. Поэтому сейчас Сид расплывается в улыбке и бормочет «пожалуйста». Тошнотворного напряжения, когда-то царившего между ними, давным-давно нет.       Лиз встает и поправляет волосы, покидает комнату, подходит к лестнице и останавливается. Сейчас, скорее всего, будет последний раз, когда она с ним повидается. Последний перед тем, как уйдет отсюда, и Датч должен знать, что именно будет. Она уже говорила ему, что попытается выбраться любыми способами, но не упоминала, что оставит его с Джозефом Сидом.       Ричард лежит на кровати и, скорее всего, просто отдыхает. Спит он преимущественно ночью и высыпается очень даже хорошо. Элизабет чувствует себя не очень комфортно, когда зовет его по полному имени, подходя ближе к постели. Датч кому-то кивает, а затем, после того, как Портман касается его плеча, открывает глаза и выдавливает лишь одно:       — Дэрил?       Внук. Датч не видел его уже года четыре — так ей сказал Джон.       — Нет, это я, Лиз.       Он чуть напрягается и глядит вниз, смотрит на её лицо, но словно не узнает. Спустя восемь секунд в глазах мелькает понимание — Датч слабо улыбается.       — Где?.. — спрашивает обрывисто. Слова неестественно булькают. Руки заметно трясутся, глаза перестали фокусироваться на объектах — Рузвельту плохо. Она из-за него будет использовать все свои связи и гнать потом людей на помощь.       — Прости.       Лиз начинает издалека. Вообще-то, они разговаривали о чем-то подобном недели две назад, но тогда у неё в голове еще не было четкого плана. Элизабет страшно, жутко, но она держится и не показывает это. Осталось сказать, как тебе трудно, только Датчу, Портман — он точно все поймет и оценит твои мучения.       — Я выйду с Джоном, — подытоживает после продолжительного рассказа, — мы приведем помощь.       Старик, кажется, витает где-то в облаках. Помощница зовет его и видит, как тот удивленно хлопает глазами.       — Все нормально?       Рузвельт кивает.       — С ним? — недовольно и тихо произносит он.       — С ним. А ты останешься с Джозефом. Иначе никак, — как глупо и жалко сформулировано. Датч, заслышав имя Отца, закрывает глаза на пару мгновений, после чего вновь смотрит на девушку и вновь улыбается. — Я пыталась что-то сделать, но… они не разрешили пойти одной.       Рузвельт понимающе кивает, а его рука неестественно дергается. Спазмы. Теперь они часто приходят.       — Послед-д-дний… р-р-раз? — шепчет целую минуту он, а она собирает разорванные буквы в целую фразу словно вечность.       — Скорее всего, — сделай хоть что-нибудь. Ответь хоть как-то. Покажи, что тебе не все равно. Тебе же не все равно, Лиз, тебе он дорог. Он больше двух месяцев постоянно висел у тебя на рации и помогал советами, так утешь его, пусть ты сама и не уверена. Девушка садится на край стула и берет старика за руку. Замирает так на несколько минут, закрывает глаза.       Когда она вновь смотрит на Рузвельта, то тот еще раз понимающе кивает. В глазах обреченность. Готовность. Остатки разума Датча понимают, кто этот «Джозеф Сид», помнят.       — Я приведу помощь. Я не забуду, я обещала тебе. Я все сделаю. Хоть вернусь сюда сама, — твердо выговаривает помощница, крепче обхватывая сухую морщинистую ладонь. Лиз привстает и оставляет короткий поцелуй на лбу у Датча, не зная, так ли это необходимо. Но, наверное, правильно. Она находится рядом еще пару минут, рассказывает, что принесет ему часть необходимых припасов. Он теперь будет открыт, замок не будет запирать его в клетке. Умалчивает, что из привычной рутины исчезнет только она и Джон Сид со своими колкими шуточками.       Говорит, что ей пора идти.       Остались часы до того, как они собрались выдвигаться.       Делая шаги по направлению к двери, Элизабет останавливается и закрывает глаза. Поворачивает голову и смотрит на уставшего, похудевшего и осунувшегося старика. Ричард постарел лет на пятнадцать за это время. А прошло около пяти-шести месяцев.       — Спасибо, что спас меня тогда. Что не оставил лежать там, — еще раз благодарит она. Датч смотрит в её направлении, но будто не видит, моргает и смотрит сквозь. Лиз поджимает губы. — Я найду тебе врачей. Я тебя вытащу.       Элизабет не знает, слышит ли эти слова Ричард. Она до конца не понимает, что происходит с его слухом, речью, осязанием и зрением. Все это время она выхаживала его следуя исключительно знаниям, полученным когда-то на подготовке по оказанию первой помощи, вопросам, которые когда-то задавала родителям. В бункере нет интернета и нет медицинских справочников. Портман успокаивает себя и говорит, что все сделала правильно, что у неё много чего получилось: Датч остается живым и может дышать.       Она ведь не могла совершить невозможное — на поверхности за больными ухаживает целая команда врачей, пичкая человека различными витаминными комплексами, которые тут было не раздобыть.       И все равно Лиз чувствует себя виноватой. Но гордость не позволяет признать ей, что переживает она скорее за себя и свое разрастающееся чувство вины, а не за Рузвельта, остающегося наедине с Джозефом Сидом, самопровозглашенным Отцом и Пророком Господним. Девушка набирает полную грудь кисловатого воздуха и выходит, задерживая дыхание. Со своими странными чувствами она разберется как-то потом, сейчас важно сделать все правильно и не подвергнуться критическому влиянию царящей наверху радиации.       Недалеко от костюмов, в неприметной коробке без надписей, Элизабет нашла несколько дозиметров — они обязательно потребуются, когда через пару часов она окажется там… вверху.       Ты действительно хотела пойти одна, Лиззи? Не испугалась бы? Сейчас ты относительно спокойна, понимая, что рядом будет находиться Джон, который поможет в случае необходимости и не будет подвергать тебя опасности, но… куда бы ты пошла, окажись там одна? Как долго бы шла вперед в поиске спасительного транспорта и после какого часа ходьбы устала бы, чувствуя, что с организмом происходит что-то не то? Защитные костюмы не способны работать целую вечность, ты должна была понимать это, Портман, когда мечтала коснуться ногами твердой земли и свалить отсюда как можно дальше, добраться до первого обитаемого города и связаться со штабом первым же возможным способом.       Очень скоро она сможет увидеть маму и папу, и плевать, что перед её отъездом они так некрасиво и глупо поссорились. Она не будет запоминать старые обиды на самых родных и близких людей в мире, которые за неё абсолютно точно переживают. Все эти месяцы отец точно места себе не находит, а мать, возможно, просто смирилась и теперь даже без слез на глазах рассматривает старые семейные фотографии. Может быть, из-за её отсутствия они решили наладить отношения с Дейвом, считающим, что его не понимает весь мир.       Но с ними все хорошо, убеждает себя Элизабет, не разговорившая с семьей около полугода. Интересно, в штабе все покрыто грифом секретности или матери все же сообщили, куда делась её родная дочь?       Портман спускается на минус второй этаж и слышит приглушенное бормотание. Какое-то время она медлит, но потом все же решает пойти на звук, и после десятого шага по темному коридору узнает одну из молитв Джозефа. Помощница различает лишь некоторые слова — голос старшего Сида тихий и глубокий. И с вероятностью в сто процентов она может предположить, что сейчас рядом с мужчиной находится его младший брат. Может, тоже шепчет молитву Господу, Лиз не слышит голоса Крестителя, и с удивлением для себя вспоминает, что за эти месяцы Джон читал перед ней тихие короткие молитвы от силы два раза.       Видимо, общение с Богом больше по части Отца.       Портман останавливается напротив двери и чуть толкает её вперед — скрип отсутствует, поэтому нерадивый механизм местоположения помощницы не выдает. Отец стоит на коленях к девушке боком и чувствует на себе чужой взгляд, поэтому прерывается и поднимает голову, но не открывает глаза. Элизабет сглатывает и ретируется. Ощущает, как противно что-то царапает по горлу, а во рту чувствуется вкус металла.       Ты говорила себе, что ты сильная, Элизабет. Так будь сильной на самом деле.       Она не будет вспоминать это место с потаенной тоской, занимающейся вверху живота, вовсе нет. Портман останавливается в конце коридора и рассматривает темные металлические стены — все отдает закрытостью, но определенным уютом. В воспоминаниях, связанных с бункером, преобладает темно-синий, красный, серый цвет. В этих воспоминаниях много Джона, и на его фоне общение с угасающим Датчем кажется незначительным. Когда-то она бегала к Рузвельту за утешением и расслаблением, но вскоре смогла получить это и от младшего Сида.       Лиззи будто бы не помнит или игнорирует темные и напряженные моменты, связанные с Крестителем. Рана на боку, превратившаяся в темный шрам давным-давно, совсем не болит — а ведь когда-то мужчина надавливал на неё пальцами в намерении причинить Лиз боль.       Существование в стенах бункера — огромный и значительный этап её пока что короткой жизни. Двадцать четыре года, наверное, двадцать пять через пару месяцев. Этот день рождения ты праздновала в гордом одиночестве, отказавшись куда-либо идти со знакомыми по службе. А ведь Стейси, отправившийся в Хоуп вместе с тобой и попавший в плен к Джейкобу, когда-то даже пытался приударить за ней: какие-то намеки, вопросы, минуты, проведенные с ней наедине, но это все быстро закончилось, когда Портман ясно дала понять, что ей он не интересен.       Последний прием пищи перед тем, как выйти — надо съесть что-то стандартное и проверенное, а не устраивать себе шведский стол из консервированных ананасов и персиков. Лиз с Джоном молчат, гипнотизируют взглядами стол и кухонные тумбы. Ты не будешь скучать по бункеру, Элизабет, ты захочешь оставить это далеко в прошлом, но ты навсегда запомнишь, что тут произошло. И того, кто сидит сейчас напротив тебя, ты тоже будешь помнить до своего последнего дня.       Механизмы креплений проверены, а из-за большого веса необходимо, чтобы кто-то помогал надевать костюм. Желтое облачение, больше похожее на одежду из фильмов про инопланетных захватчиков, уже перенесено на самый верхний этаж. Портман старается не задерживать взгляд на коридоре, уходящем вправо — если повернуть и сделать около десяти шагов, то можно упереться в двери комнаты Датча.       Помощница готова и собрана, проверяет наполнение каждого костюма и осознает только спустя какое-то время: за её спиной кто-то находится. Она перестает шуршать и прислушивается к дыханию.       Это не Джон.       — Я тоже долго не принимал свое предназначение, — начинает мужчина хрипло и тихо, — голос впервые заговорил со мной еще в детстве. Сид бил Джона, а Джон плакал и кричал. Я успокаивал своего младшего брата, пока Джейкоб навалился на нашего… отца. Тогда Господь впервые обратился ко мне.       Она знает это. Прочитала в твоей книге, наполненной проповедями и историей семьи, а в процессе чтения часто вздрагивала и замечала, как по коже идут мурашки.       — Ты будешь рядом с нами, потому что так будет необходимо. Будешь и отдавать и получать. Поддержку, понимание, любовь, доверие, — Джозеф подходит ближе — медленно, через силу и не показывая боли. Элизабет разворачивается к нему, чтобы защититься. Это инстинктивно: противника нельзя подпускать ближе к своей спине, даже если ты почти перестала считать его таковым. — Очень скоро ты поймешь. Прикоснешься к своей утробе и ощутишь силу. Станешь могущественной. И перед тем, как возродится наш мир, в нем снова будет жить справедливость.       Голубые глаза наполнены уверенностью в собственной правоте. Джозеф действительно смотрит на неё как отец, отец, наблюдающий за первыми вымученными шагами своего ребенка. Портман хочет что-то возразить, начать отрицать, но на этаж поднимается Джон, хмурится, когда видит брата в опасной близости от помощницы.       Сначала в костюм облачают её. Душно, тяжело, а надетая маска мешает обзору. Портман слышит четко лишь громкие звуки, шепот братьев для неё сливается в сплошной ручей, и девушка пытается прочитать по губам. Джозеф напрягает желваки и подходит к брату, помогает ему, застегивает костюм, а Элизабет чувствует тревогу и внимательно наблюдает за каждым действием и движением.       Джозеф не сделает Джону ничего дурного. Он его брат. Он не захочет убивать родную кровь. Хотя он уже как-то это делал.       Отец говорит что-то Крестителю, а Элизабет не может разобрать слов. Они прощаются и кивают друг другу.       Семь долгих непривычно тяжелых шагов к двери, и правая рука Джона тянется к кнопкам для введения кода. В левой руке у него зажат ключ от бункера, в небольшой сумке, прикрепленной к бедру, находится ключ от его собственного бункера. Комбинация из шести цифр, которая была так интересна Лиз, принимается системой. Они открывают первую дверь, вторую, проходят в небольшой коридорчик и тянут на себя тяжелую конструкцию. Первую дверь закроет Джозеф, приложив часть своих оставшихся сил.       На очереди третья.       Джон вставляет ключ в скважину и проворачивает его несколько раз до громкого щелчка. Лиз зажмуривается, будучи готова вновь увидеть когда-то бывший привычным глазу солнечный свет, но… поверхность встречает их ночной темнотой.       Рассвет совсем скоро начнет заниматься, но такая естественная яркость для Лиз непривычна, как и для Джона. Они выходят на поверхность, касаются обувью испепеленной земли, закрывают за собой дверь и осматриваются по сторонам. Когда Джон делает первый шаг, Элизабет еще раз перебирает в голове правильный код. Естественно, как же она могла не понять? Все было настолько очевидно, что сейчас даже немного смешно.       Месяц апрель, двадцатое число, восемнадцатый год. Дата Коллапса — упавшей на Хоуп бомбы. Как прозаично, Джон Сид, и вместе с тем подло.       Дозиметр показывает допустимый для костюмов уровень радиации. Они двигаются вперед, поднимаются по дороге, и в какой-то момент Элизабет перестает думать о Датче, и родителях, о Джозефе, сказавшем ей те слова. Она смотрит на спину Джона, облаченного в желтый костюм, смотрит по сторонам и сглатывает. Сколько месяцев они были под землей? Сколько дней?       Зеленая трава выгорела и стала желтой, кое-где, словно каплями, вместо растений образовалась выжженная пустота. Взрывная волна повалила некоторые деревья — Лиз вдруг понимает, что им еще повезло, потому что выход из бункера остался незаблокированным. Центр взрыва пришелся преимущественно на область гор Уайтэлл. Остров Датча и долину Холланд задело не так сильно, проговаривает себе помощница.       В такой ситуации правда хочется помолиться.       Некогда райская долина Хоуп, находящаяся в состоянии войны, превратилась в опустевшую погибель для каждого. Десять минут — и Лиз с Джоном оказываются на удивительно как выстоявшему мосту. Четыре трупа эдемщиков в грязно-серых мешковатых одеждах, два трупа кого-то из сопротивленцев. Лиз старается меньше смотреть на высыхающих обезображенных людей, сосуды у которых под кожей полопались и потемнели.       Джозеф во многом был прав, когда говорил о жестокости и тщеславии тех, кто сидит в больших кабинетах и управляет остальными по всей планете. Элизабет не нужен был Джозеф, она и так знала об этом, но развернувшаяся перед глазами картина сейчас заставляет её сглотнуть и закрыть на какое-то время глаза, остановиться. Борись с тошнотой и малодушием, Элизабет, ты видела самое безобидное.       С Джоном они общаются жестами и отлично друг друга понимают. Еще спустя минут двадцать удается отыскать внедорожник на ходу, а на водительском сидении — грузного хозяина с простреленной головой. Джон вытаскивает мужчину из машины и смотрит, на месте ли ключ зажигания. Водительское сидение отодвинуто, поэтому Сиду худо-бедно удается залезть в автомобиль и размять пальцы в желтых плотных многослойных перчатках. Лиз кое-как умещается рядом, понимая, что каждое движение должно быть приправлено обязательной осторожностью.       Водить транспорт в таком обмундировании еще то испытание, но они решают попробовать. Назад все равно пути нет. Внедорожник заводится и рычит поначалу, а Джон старается понять, как будет удобнее нажимать на педаль газа и тормоза. Креститель опасается, что из-за огромной обуви он может сделать что-то не то, поэтому уделяет много времени правильному расположению перед рулем.       Они наконец едут, вот только с небольшими рывками, потому что Сид не вдавливает педаль и постепенно отпускает, не желая разгоняться до большой скорости.       Те, кто смогли сбежать, наверняка сейчас уже мертвы. Они мучились перед смертью и страдали от лучевой болезни. В случае плохой геополитической обстановки и большого количества жертв правительство может воспользоваться официально несуществующим методом решения проблемы, но применяемым довольно часто. Специально созданные группы военных сгоняются к границе территории и не выпускают нуждающихся в помощи. Так сохраняется на глазах исчезающий бюджет и испаряется необходимость расходов на больных.       Креститель объезжает оставленные на дороге автомобили и одинокие тела, лежащие в неестественной позе. Лиз часто посматривает на сосредоточенного мужчину, крепко держащегося за руль и смотрящего исключительно на дорогу. После того разговора в комнате управления, когда она явно дала понять мужчине, что его брат сильно ошибается, Джон ведет себя немного сдержаннее, будто бы о чем-то постоянно думает.       В его движениях, выражении лица, в темно-голубых глазах Элизабет видела разочарование и обиду, а вопрос о том, хотела ли она и вправду его оставить, поставил все на свои места. Нечто внутри девушки согревает грудь, распространяя теплоту по всему телу, в то время как сердце бьется чаще, громче — все эти чувства и вопросы, это ведь не просто так, правда? Джон не смеется с ней и не пытается запутать, не играет. Он на самом деле ощущает это… и Лиз хочет думать, что это чем-то похоже на её чувства. Надеется, что маленькую девочку, испуганную и обозленную на весь мир, кто-то принял и понял.       Дорога ей знакома, а после очередного поворота Портман довольно вздрагивает и задерживает дыхание на шесть секунд. Прямая подъездная дорожка, легкий поворот влево — и они видят нужную дверь, слава Богу, ничем не заваленную. Около бункера ни души: местность заброшена и напоминает декорации фильма-катастрофы. Жутко осознавать, что перед тобой реальный мир, и в том, что наступило, виноваты исключительно такие же, как ты — дышащие и ходящие по земле люди, борющиеся исключительно за свою выгоду.       Джон не может скрыть довольную улыбку, когда покидает машину и снова привыкает к тяжелому костюму, медленно подходит к двери и будто не замечает, что стало с природой вокруг. Она выжжена, уничтожена и покинута. Она начнет пускать корни в телах лежащих на дороге трупов, стараясь выжить и возродиться.       Главная дверь бункера поддается легко, и они заходят в небольшое продолговатое помещение. Включается аварийное освещение — система реагирует на прибытие хозяина. Джон открывает следующую дверь и кивает куда-то в сторону. Здесь им предстоит избавиться от костюмов, а потом быстро проследовать под воду и обработать кожу препаратами, выпить таблетки.       Лиз смотрит влево и читает нанесенную на металл красивую ровную надпись.       «Добро пожаловать во Врата Эдема».       Добро пожаловать назад, Элизабет. Ты так и не смогла убежать.