Праведное пламя

не сломай. освяти мое тело болью, освяти любовь, которую ты так жаждешь. и я совсем не буду стыдиться. освяти мои грехи, пока молюсь. kera kwan — sanctify

      Ослепляющая и оглушающая горечь, с остервенением царапающая все внутренние органы, цепляющаяся за них зубами и кричащая у Лиз внутри головы, ненадолго избавляет девушку от страха. Она не хотела идти сюда, возвращаться в бункер Джона, из которого сбежала насилу, с трудом переводя дыхание и пытаясь отвязаться от липкого испуга. Тогда её испугало не относительная невозможность двигаться из-за того, что она была привязана, испугал не спокойный бархатный голос младшего Сида, вовсе нет.       Десятки трупов, замотанные в черную блестящую ткань, напоминающую латекс: продвинутый вариант костюмов из порнографических фильмов, с закрытым полностью лицом, с обмотанными до ступней ногами, — все они были подвешены вниз головой. Тела, украшенные цветами и грязно-серыми тканями, когда-то, видимо, бывшими кристального белого цвета, были распяты на импровизированных крестах. У этих тел зачастую было скрыто лицо, испещренное предсмертными муками и агонией, а где-то кожа на щеках и лбу вовсе отсутствовала. Искусный мастер тратил много времени, чтобы обнажить мышцы. Вернувшись назад в это жуткое место, Лиз про себя надеялась, молилась, чтобы этим мастером не оказался Джон.       Она думала, что знает о нем хотя бы треть, хотя бы половину. Младший Сид постоянно открывается ей с новых сторон, еще немного — и он рассказал бы о своем прошлом куда больше, чем хотел изначально. Мужчине нужно время, чтобы довериться ей, Элизабет это понимала и не давила. Смиренно ждала.       Смиренно шла за ним вперед, передвигая слабыми ногами и чувствуя давящий вес защитного костюма на себе.       Она так хотела сделать все, чтобы выжить, чтобы победить в этой нелегкой войне и вернуться к ним. Папа и мама были для неё всем, они бы попытались помочь, расскажи она им о своих страхах. Родители не сильно приветствовали её решение насчет будущей карьеры, зато его с готовностью одобрила тетя Луиза, бывшая жена дяди Элизабет с отцовской стороны. На тот момент она только начинала свою карьеру в Федеральном Бюро и говорила девочке, что при усердии ту ждет большое будущее.       Именно Луиза часто помогала заметать ей за собой следы. Лиз не сказала ей правду о том, что произошло тогда в подвале с Сэмом, но возникшие вопросы и выяснения тетя взяла на себя, приказав неродной племяннице приходить в себя. Луиза неплохо ладила с Кейтлин Портман, матерью девушки.       Вот только теперь Кейтлин мертва, Элизабет. Ты не попросила у неё прощения и не попрощалась достойно. Она оберегала, давала тебе все самое лучшее, уделяла все свое свободное от работы время, чего оказалось недостаточно для того, чтобы в раннем детстве ты не увидела то, чего тебе не следовало, чтобы не слышала такое, от чего потом было сложно уснуть. Кейтлин гордилась своей дочерью, но они с Питером часто хотели видеть в своем первом ребенке то, чем Лиззи никогда не являлась. Желали обезопасить её и закрыть дома за пятью замками тогда, когда девочка приняла твердое и поворотное для своей жизни решение.       Отец и мать часто её не понимали, из-за этого ссорились по мелочам, пытаясь доказать друг другу свою правоту. Непонимание часто забывалось на следующий же день, но в горле Элизабет продолжала ощущать неприятный осадок. Мама и папа любили её, гордились ей, пытались изменить к лучшему.       Они действительно её любили.       И их больше нет.       Мысль снова разносится по телу болезненным электрическим импульсом. Лиз уже не плачет, рыдает навзрыд и не собирается успокаиваться.       Они умерли, Элизабет. Ты их больше никогда не увидишь.       Теплые руки Джона вовсе не успокаивают и не убаюкивают, как прежде, они просто служат дополнительной опорой. Он сам прижимает Портман ближе, не хочет позволять ей отстраняться, продолжает удерживать на ногах девушку, которая себя совсем не контролирует. Элизабет даже не помнит, как быстрым шагом добралась до этой комнаты, упала на колени, пряча лицо в ладонях, как доползла до стены и прислонилась к ней полубоком, не чувствуя, как металл холодит висок. В углу было грязно и пыльно, и наверняка она испачкалась.       Нерешительная догадка тонет у Сида на груди — он даже не рассматривает вариант того, что его друг мог ошибиться. Джон не дает Лиз отстраниться, наоборот прижимает сильнее, касаясь носом её виска. Помощница вновь и вновь заходится в плаче, хотя несколько раз до её ушей все же доходит твердый шепот Крестителя. «Перестань, Лиз. Попытайся успокоиться, Лиз. Ты делаешь себе только хуже, Лиз».       Она бы с радостью пережила несколько часов пыток, ощущая, как жизнь медленно покидает её тело. Кровопотеря творит с организмом удивительное — повергает разум в шоковое состояние, отключает его, заставляет тело сжиматься и перестать бороться за жизнь. Жертва чувствует себя безвольным овощем и насилу проговаривает, хоть и мысленно, свое имя.       Она не прочь умереть так, Джон. Не прочь вернуть время назад и остаться в тот день в твоем бункере, не сбегать, если ей пообещают, что так можно спасти мать, отца и младшего брата. Так хотелось заявить о себе, стать сильным героем в их глазах? Получай, Элизабет. Они даже этого не увидят, их, возможно, так никто и не похоронил. Может, их тела сброшены в братскую могилу, а руки и ноги переплетены с конечностями мертвых незнакомцев.       Может, после них остались только обугленные кости.       Ты больше никогда не увидишь их, Лиззи. Мама с папой ушли навсегда. И даже Дэйв, с которым вы только в последнее время начали находить общий язык, тоже перестал дышать. Маленький ребенок, бесившийся, когда его начинали поучать и рассказывать, как сделать было бы правильнее.       Младший Сид усаживает Портман на кровать, касается её, пытается добиться ответного взгляда в свою сторону, но Лиз жмурится что есть мочи. Воздух выходит из неё еле-еле, приходится открывать рот и дышать через него. Нос заложен, а в области пазух девушка чувствует тяжесть. Боль и горечь разрывают её по частям, не показывая пощады. Элизабет хрипит, шипит, плачет, мычит, но её никто не слышит. Джон оставил её на кровати и ушел, заправив вылезшие из косички пряди за уши. Мужчина что-то сказал ей, но она не слышала ни единого слова.       Боль электризуется и расходится мощным ударом по телу. Спазмы сжимают живот, грудь, ноги, руки. Кто-то словно дает ей молотком по затылку — Лиз чувствует опору под спиной и не понимает, что очень быстро начала заваливаться назад, из-за чего ударилась о стенку за кроватью. Ноги её не слушаются, руки не реагируют. Своего тела она не ощущает, и так оказывается проще. Что-то внутри неё молится, просит убрать жжение из груди, просит сжалиться и не мучить её больше. Боль замораживает клетки тела и похожа на жидкий азот. Лиз согласна на что угодно, чтобы прекратить эту странную агонию, чтобы заставить свой разум подчиняться, убрать страшную слабость.       Сильное жжение в груди и глотке доходит до солнечного сплетения. Последняя защита, ставшая хлипкой, сгорает — Лиз больше не чувствует того, что помогало ей держаться все эти месяцы. Девушка тянется к шее руками, касается пальцами ключиц, пытается почувствовать нужное тепло, пытается вырвать из себя странную отравляющую дрянь. Движения слабые и вялые.       Ты растеряла все свои силы, девочка. Ты проиграла. Стала немощной.       Джон возвращается и приносит с собой стакан спасительной воды, который Элизабет выпивает за доли секунды, словно путница, потерявшаяся в пустыне. Жидкость чуть прохладная, от чего все тело вздрагивает, но помощница на это уже никак не реагирует. Последние пятнадцать минут она ощущает дрожь каждую секунду, и, как оказывается, привыкнуть к этому можно довольно быстро. Сид помогает ей — сильная рука помогает удерживать стакан и не расплескать воду. Немного жидкости стекает по подбородку, бежит к шее, но Креститель быстро реагирует и проводит по коже пальцами. Лиз видит перед собой не мужчину, а размытый образ, слышит не слова, а отдельные звуки, ни во что не складывающиеся. Она смотрит на темное пыльное покрывало, на свои холодные светлые ноги, лениво моргая и не чувствуя ничего, кроме захвативших сознание слабости, печали, злобы, увеличивающиеся в размерах боли. Боль растет и мешает схватить губами воздух.       Безвольной куклой она вдруг оказывается прижатой к груди младшего Сида. Пальцами он осторожно поглаживает её голову, щеки, подбородок. Лиз не сопротивляется, потому что ей все равно. Руки, к которым она так тянулась еще сегодняшним утром, которые так жаждала увидеть на своем теле, Лиз почти не чувствует. Её печаль словно выедает её возможность ощущать, действуя как концентрированная кислота на некоторые участки организма.       Джон иногда что-то шепчет и больше не отстраняется. Он удерживает её рядом с собой, защищает от падения и удара, открывает свои объятья — наверное, случись бы такое еще пару часов назад, она бы растаяла как ледышка на обжигающем солнце.       Портман не ощущает времени, не считает секунды и минуты, она скулит как раненое животное, но крупные слезы подходят к концу. Сильная слабость, слабая зарождающаяся в самом центре мозга головная боль, дрожь — все это наваливается на помощницу, спрятанную за сильными руками, покрытыми их чернильной историей, тоже полной боли и обиды. Лиз чувствует под собой жесткий матрас, а рядом — теплого Джона, кончики пальцев которого внезапно становятся холодными. Она не замечает ничего вокруг: безразличным взглядом окидывает помещение, после чего мозг приказывает глазам закрыться.       И спустя еще какое-то время к ней приходит расслабление, убирая часть боли, успокаивая, будто бы поглаживая по голове вместе с Крестителем. Джон оставляет на её виске и ушке россыпь поцелуев, шепчет, что ей не стоит больше бояться. Что он защитит.       — Ты будешь сильной. Прекрасной, — шепчет мужчина, а она опускает голову ему на плечо.       Организм отказывается нормально работать, все вокруг затягивается туманом. Все, кроме находящегося рядом Джона в темной одежде, которого Лиз наконец-то касается слабыми руками. Пока внутри её головы что-то слабо покалывает, Сид встает на ноги и тянет девушку на себя, берет её на руки. Элизабет этого почти не чувствует, не понимает, что происходит. Она движется куда-то, ощущает чуть прохладный воздух, соприкасающийся с кожей, чувствует пальцы, касающиеся её тела.       Креститель ставит её на ноги и придерживает, включает слабую лампу, но Лиз все равно жмурится и отворачивает голову. Джон несколько раз повторяет ей, что надо умыться, и помощница опять слушается, склоняясь к открытому крану. Мужчина придерживает её волосы, не давая их намочить, пока Элизабет ощущает головокружение и мотает головой из стороны в сторону. Набирает воды в ладошки и пытается умыться, пытается избавиться от слизи в носу, мешающей дышать.       Лиз рассыпается по частям, превращается в податливый песок. Джон ждет, сколько необходимо, и вытирает ей лицо теплым полотенцем, когда помощница закрывает глаза. Она уже не чувствует и не вспомнит, как плетется к спальне, пока Креститель удерживает её двумя руками, как оказывается в комнате и чуть ли не летит наземь. Её голова больше не соображает, а тело напоминает тряпичную куклу. Девушка отключается почти сразу же, стоит Сиду укрыть её покрывалом. Элизабет не догадывается о том, что Джон вскоре ложится рядом, медленно целует её в щеку и в висок, не боясь, что она проснется.       Огромная часть боль действительно куда-то уходит, и без неё дышится намного легче. Лиз не ощущает отчаяния, лишь невыносимую усталость, которая исчезнет после здорового сна в семь-восемь часов.       Тяжесть в её конечностях и голове пропадает — вместо неё организм приветствует небывалую легкость. Зарождающееся спокойствие подавляет горе, и девушка брезгливо убирает от себя боль, чьи щупальца уменьшаются и исчезают, переставая со всей силы сжимать её шею и плечи.       Портман не понимает, что это сон, потому что картинка оказывается реалистичной и детализированной. Она находится через дорогу от парка, в котором часто гуляла с родителями в центре города. На этой стороне она остается в одиночестве, в то время как люди все прибывают в парк и занимают скамейки, качают детей на качелях, покупают мороженое и смеются, что-то обсуждая. Идет легкий дождик, но Лиз не чувствует капель, касающихся кожи, обнимает себя руками и смотрит вперед в надежде понять, почему оказалась именно здесь.       Это все тебе снится, Лиззи.       На небе разливается перевернутая радуга, а по правую сторону от парка дождевые капли застывают в воздухе, как на фотографии.       Эти люди могут быть просто похожими на них, но помощница все равно хмурится и делает шаг вперед. На дороге пусто и не видно ни одного автомобиля, вот только перейти невозможно: вместо уложенного асфальта перед ней вдруг начинает блестеть под слабыми солнечными лучами черное озеро нефти.       У матери были светлые волосы — она не так давно покрасилась, чтобы выглядеть моложе, а в коротких прядях отца просматривалась седина. Лиз замечает их из-за стоящего рядом высокого Дэйва, чей профиль узнает издалека. Они улыбаются друг другу, а отец обнимает мать и целует её в лоб, что-то приговаривая. Картинка теряет свою четкость, Лиззи будто бы делает пару шагов назад, хотя стоит на одном месте.       Они счастливы, видишь? Они чувствуют радость и спокойствие. Они не страдают. Слабый дождь — это пролитые тобою слезы. Хочешь утопить их в своей боли и отчаянии? Отпусти своих родных, Элизабет. Они достаточно боролись. Они не должны сейчас страдать из-за тебя.       Девушка насилу приоткрывает глаза, чувствует, как кожи касаются настойчивые руки. Большим пальцем Джон проводит по её губе и ненадолго замирает — Лиз еще не может ни на что реагировать, она сильно устала. «Я буду на два уровня ниже», — слышит она знакомый бархатный голос, и вновь погружается в сон.       Ты будешь сильной, Элизабет, помнишь? Это обещали Джон и Джозеф, рассматривая тебя ясными светлыми глазами, будто бы пытаясь понять, достойна ли ты такого дара. Ты хочешь, чтобы неприятные чувства отступили, но не позволяешь им бросить тебя окончательно. Ты ведь должна страдать — твоей семьи больше нет. Самые родные тебе люди на этой чертовой планете перестали существовать, и с огромной долей вероятности даже не увидишь их тел.       Голова освобождается от тяжелого комка ваты. Девушка тянется к свету и слабо открывает глаза, смотрит по сторонам и видит спальню, выбранную ими в первый день. Лиз была бы не против еще немного поспать, но в её голове словно звенит предупреждающий колокольчик, из-за чего приходится вновь попытаться проснуться. Двенадцать часов дня. Черт.       Портман садится на кровати и к своему удивлению не чувствует сильной боли. Её слабые отголоски ощущаются в голове, в груди и животе, что-то внутри жалобно, надрывно и тихо плачет, но… с натяжкой можно сказать, что помощница чувствует себя нормально. Она может двигаться и смотреть по сторонам, делать глубокий вдох, не чувствуя резкого жжения.       В первый же день пребывания здесь она просмотрела почти все открытые полочки с лекарствами. Ты ведь знала, что тебе так необходимо найти, правильно, Лиззи? Ты это нашла спустя час поисков — несколько пластинок с противозачаточными.       Лиззи пила как-то подобные таблетки и помнила, что принимать их необходимо было каждый день в определенное время. Тогда она выбрала препараты под другим названием, но, прочитав аннотацию к тем, что нашла сейчас, выдохнула и закрыла глаза. Ей нужно было запивать небольшую таблетку водой около одиннадцати, и сейчас она немного пропустила нужное время.       Встать на ноги у Портман получилось со второго раза. Голова немного кружилась, но это было вполне привычно для того, кто проспал порядка десяти часов. Лиз поправила платье и быстро посмотрела в зеркало — лицо припухло, веки отекли. Чудесная красавица.       «Твоя семья мертва», — звучит тихое и ненавязчивое напоминание в голове. Помни и живи с этим отведенное тебе время, Элизабет. Её сознание порой ускользает от Лиз, что мешает сосредоточиться, как безобидная парящая вдалеке дымка. Твоя гордость причинила тебе столько страданий, помощница, стоит ли она этого? И ты знаешь, как можно попробовать положить этому конец, правда ведь?       Портман сжимает желваки и закрывает глаза, мешая слезам оказаться на щеках. Нужно перестать быть такой слабой. Сражайся, Лиззи, и вскоре ты будешь свободна.       В тишине она запивает маленькую светлую таблетку небольшим количеством воды и смотрит на находящиеся на столе контейнеры с едой. Не сейчас, позже. Тебе ведь нужна выдержка для того, что ты задумала. Нужна стойкость и осознание, так ведь когда-то говорил Джон?       Стены бункера кое-где разрисованы знаком эдемщиков, надписями и цитатами из священных писаний. На подходе к лестнице она замечает «Покайся» два раза. На полпути преодоления ступенек видит на стене емкую нанесенную белым надпись «Бог над нами». Все еще непослушные после вчерашнего ноги ведут её сами, и Лиз вдруг неожиданно для себя понимает, куда именно. Уровень, на который спустился Джон, встречает её приглушенным цветом ламп и подвешенным за цепь к потолку телом, обмотанным в что-то черное и поблескивающее на свету. Портман старается не смотреть в ту сторону, поднимает голову и видит «Просто скажи да». Девушка криво усмехается из-за присутствующей в теле слабости.       Помнишь, Джон, как она говорила тебе это слово? И скажет еще раз, когда будет необходимо, потому что это понравилось ей самой.       Когда-то она пыталась его убить и целилась из оружия то в голову, то в грудь, то в ногу. Что же с тобой случилось сейчас, Элизабет? Девушка в ответ ухмыляется и решает, что просто немного поумнела. Это пошло ей исключительно на пользу и помогло выжить. Мать, отца и брата убили бесчеловечные сволочи, решившие разделаться со всем городом, но никак не она.       «И да отпустит тебе Бог грехи твои», — горит светлое под потолком.       «Гнев» приятно теплится под левой грудью, скрытый платьем. Когда-нибудь она добьется искупления — Джон рассказывал ей, что после этого жить становится легче. Признав свои пороки и обнажив их перед собой и Господом, он вновь смог вдохнуть полной грудью.       «Просто скажи да».       «Да».       Надписи ведут к той самой двери, в которую когда-то заходит он с инструментами в руках. И даже если сейчас Джона там нет, ей необходимо увидеть эту комнату. Она хочет перестать бояться этого, свыкнуться с прошлым и отложить его на полку воспоминаний. Это было когда-то давно, Элизабет, ты не сможешь это забыть.       Но это совершенно не страшно. Ты будешь дышать спокойнее, когда свыкнешься с тем, от чего тогда начала трястись. Свыкнись с подвалом и проведенными там днями, свыкнись с крыльями за своей спиной и словами Сэма. Эта мразь уже мертва и не причинит тебе боли. Ты видела в его глазах, чувствовала в движениях — он хотел разделаться с тобой в течении недели.       Но ты выжила.       Это было испытание.       Ты выжила, а он подох, захлебнувшись собственной кровью и гнилым мясом.       Элизабет тянет на себя ручку и открывает дверь, вдыхает и закрывает на пару секунд глаза. Все будет хорошо, смотри, это совсем не страшно. Перестань быть маленькой девочкой. Она перешагивает через порог и ступает внутрь, тянется к стене, по привычке ища выключатель. Он находится чуть дальше, поэтому приходится сделать пару шагов в сторону и опустить руку на уровень пояса, чтобы нажать на клавишу.       Помещение загорается насыщенным светом с коричневым отливом, из-за которого поначалу хочется зажмурится. Стол, к которому Джон прикреплял тогда отрезанную кожу, находится напротив. Стулья, к которым привязали Портман и Джоуи, стоят около стены справа, а небольшой столик с пустой плошкой, в которую наливают воду для предварительного «очищения» кожи.       Видишь, оказывается, это не так уж и страшно, Элизабет. С высокого потолка спускаются цепи, и на одной из них висит фигура, будто бы упакованная в черный латекс. В её сторону Портман старается не смотреть, останавливает взгляд на ветвистых оленьих рогах, прикрепленных к стене и спускающихся вниз. Они словно объяты темно-оранжевым из-за этих ламп и догорают на солнце.       Лиз закрывает глаза и считает секунды. Равномерно дышит и чувствует, как испуг уходит — та перепуганная Элизабет Портман должна остаться далеко в прошлом. Она тебе только мешает, то и дело тянет назад, заставляет мышцы болезненно сжиматься из-за страха, увеличивающегося в размерах каждое мгновение.       Минута, две, три — и становится легче. Приручи свой страх и подружись с ним, в будущем это тебе пригодится. Ты сможешь управлять своими самыми жуткими кошмарами и насылать их на других, контролировать себя и оставаться победительницей. Джозеф говорил, что ты снова будешь могущественной, и тебе же понравилось думать о себе в таком ключе?       Лиз шагает вперед, чтобы пройти к столу около противоположной стены. На нем свалено множество различных инструментов, есть даже засохшие и слабо пахнущие гнилью цветы, к которым Лиз ни за что не прикоснется. Девушке необходимо найти её — этот предмет точно должен был остаться где-то здесь. Не может быть, чтобы у Джона была одна-единственная тату-машинка, за которой бегали бы при каждом необходимом случае.       Портман идет вперед, осматривая предметы, расположенные на длинном столе. Она останавливается и касается пальцами средних размеров саквояжа — единственной вещи среди остальных, на которой осел не такой большой слой пыли. Элизабет открывает замок и тянет ручки сумки в стороны.       Точное попадание. Не зря в штабе её хвалили за внимательность.       Помощница проводит пальцами по темной машинке, обхватывает её и вытаскивает из саквояжа. На ней нет иглы, пока что не подключен провод — сейчас она обыкновенная бесполезная округлая палка с парочкой кнопок. Элизабет обхватывает её пальцами таким же образом, как тогда держал вибрирующую машинку в руке Джон, и чувствует, как волной возбуждения накрывает низ её живота.       — Что ты здесь делаешь? — спокойный голос отражается от металлических стен.       Лиз не вздрагивает, но опускает голову и смотрит на пол. Во время её последнего и единственного посещения этой комнаты он был испачкан чем-то темным, где-то блестящим, а где-то уже засохшим. Кровь? Тогда почему её было так много, что он мог делать в этом помещении? Это же пыточная, да? Что могли делать здесь его люди?       — Я искала тебя, — знакомый спазм между ног заставляет прижать коленки и улыбнуться. Лиз не понимает, почему чувствует эйфорию, неведомую окрыленность — пусть и безумно маленькую толику этих волшебных чувств — но она хватается за них и не отпускает эти чувства далеко от себя. Боль и скорбь в её голове сливаются с желанием и любовью. Он успокаивал её вчера, хоть многое из произошедшего она и не помнит.       Элизабет на многое пошла ради тебя, Джон, и теперь её очередь просить тебя об услуге.       Приятный чуть прохладный воздух, выходящий из решеток вентиляции, позволяет девушке дышать глубже. Нужна смелость, так же говорил Креститель несколько месяцев назад, находясь в этой же комнате? Это чувство есть у неё, Джон.       — Специально пришла именно сюда? — помощница слышит его шаги: мужчина осторожно подкрадывается к ней со спины как голодный хищник. Лиз выжидает, пока Сид окажется на её половине комнаты, и медленно поворачивается к нему лицом. Маленький инструмент в её руках мужчину немного удивляет, и он тут же смотрит, нет ли острой игры на наконечнике.       Давай же, Элизабет, наберись храбрости. Будь примерной девочкой.       Вместо слов и объяснений Лиз вдруг быстрым шагом преодолевает расстояние между ними, поднимается на носочки и касается губ Крестителя своими. Предзнаменование Джозефа больше не висит над ней тяжеленным грузом — таблетки помогут её организму в том случае, если…       Левой рукой девушка касается волос мужчины, большим пальцем поглаживает жесткую растительность на лице. Джон не отстраняется, отвечает, кладет руки на её ягодицы. Немного погодя он задирает подол платья и поглаживает кожу через тонкое белье, из-за чего помощница вжимается в него только сильнее. Вопрос о том, почему она так быстро оправилась после вчерашней новости, для Лиз остается без ответа. Она хочет дать свое тепло единственному человеку, что был и остается рядом. Она горюет и страдает, но не собирается насильно ухудшать свое положение, чтобы чувствовать больше душевной боли. Элизабет желает добиться наказания и прощения одновременно, и Джон может ей в этом помочь. Он поймет — он всегда её понимает.       Их языки ласкают друг друга, после чего Сид очерчивает кончиком её небо — совсем немного щекотно и приятно. Лиз сжимает ноги, чувствует, как возбуждение опускается с низа живота и сладко щемит — щекотка еще больше её распаляет. Но младший Сид вдруг касается её запястья и аккуратно пытается забрать из руки тату-машинку. Девушка протестующе стонет и отстраняется: в этом зловещем свете Креститель похож на хищное животное.       — Зачем она тебе?       Элизабет не отрывает взгляда от его теперь уже мокрых губ — на его коже её слюна. Она безошибочно определяет его запах среди многих других, но не знает, какими словами его можно описать. Но что приводит девушку в еще больший восторг, так это то, что теперь в этой насыщенной картинке она может почувствовать и себя. Почти незаметно, но Джон пахнет ей, как и она, наверное, им.       — Я хочу, чтобы ты сделал это.       Сид прищуривается, а потом и вовсе закрывает глаза, приподнимая от удивления брови. Он догадывается, но не знает, понял ли он Лиззи так, как она того хочет.       — Что?..       — Помнишь, что ты говорил мне здесь? Что это храбрость — признать свой грех и вживить его в свою плоть. Так ведь? — в воздухе словно путешествуют разряды электричества. Лиз не хочется громко говорить в этой комнате, ведь Сид стоит рядом и все слышит. Она шепчет и смотрит на его ухо с новой серьгой. Первую пришлось снять, когда они избавлялись в бункере Датча от вещей с частичками радиации, и все эти месяцы Джон следил за тем, чтобы кожа не заросла.       Улыбка Джона испаряется у неё на глазах. Мужчина серьезнеет, оглядывая её лицо. Да, может, сегодня она не красавица, но у Лиз есть на это право. Он слышал, что случилось, и не может вести себя так, будто не знает, в чем дело.       — И что же ты хочешь? — наконец спрашивает он, сглатывая. Его радужка красивая, темно-синяя, яркая в этом свете ламп. Лиз не тонет при взгляде в эти глаза, совсем нет, она все быстрее и быстрее теряет себя, отдаваясь ему. Теперь ты можешь брать все, что угодно, Джон. Она попытается согреть и защитить, чтобы ты больше не думал, что одинок. — «Похоть»?       Улыбка у Портман получается вымученной и расстроенной. Неужели ты до сих пор так думаешь о ней, Креститель? До сих пор ничего не понял?       — Твой грех в разы больше моего, а у тебя нет шрама.       — Дело не в том, какой он, а в том, что он есть, — подытоживает мужчина. Раньше он даже не спросил бы её, расцарапал ей ключицы, ноги, бедра — где бы важная для него надпись смотрелась лучше всего?       — До тебя это было всего лишь два раза, Джон. По сути… почти не было, — еще одно маленькое признание. Она делится с ним той частью своей жизни, о которой почти никто не знал. И, заслышав это фразу, Сид меняется в лице. Не верится, правда? Она не прыгала по чужим кроватям и не разводила ноги при первой удобной возможности. — Два раза и с одним человеком.       — И ты его любила? — у Джона в глазах разгорается неподдельный интерес. Он напрягает желваки, а потом вдруг старается расслабиться и показать, что ему все равно. Это ревность, Креститель? Как часто ты представлял её с другими, если смел такое о ней думать?       — Нет, — проговорить это очень легко. Это не ложь, долго думать и размышлять, каким ответом мужчина будет доволен, Лиз не желает. Она просто делится правдой и вместе с этим вынимает еще одну занозу из своей груди. Возможно, он ей нравился. А он точно её любил. Но это было непродолжительно и скучно, потому что она искала нечто другое. Или другого. — «Гордыня». Где угодно, только не на спине и не на бедрах. Там достаточно других картинок.       У неё в голове что-то щелкает, когда она видит странную борьбу на лице Джона. Когда он поднимает руку, чтобы забрать машинку, то мышцы странно дергаются, словно хотят отговорить мужчину от данной затеи. Разве ты не хотел чего-то такого, Джон Сид? Как-то ты прошипел, что в ней греха больше, чем в десяти вместе взятых. Почему ты колеблешься сейчас?       Креститель обхватывает железку пальцами и заходит к Лиз за спину, чтобы забрать всю сумку. В саквояже остался как минимум провод, без которого аппарат точно не заработает. Джон открывает темно-зеленый деревянный ящик и достает оттуда парочку пластмассовых бутылок и вату. Кожу надо обработать, чтобы не было заражения, а ты почему-то об этом забыла, Элизабет.       Портман тянет полы платья вверх и снимает одежду через голову, оставаясь в темном хлопковом белье. В нем прохладный воздух ощущается лучше, поэтому тело напрягается, но помощнице без разницы. Джон поворачивается к ней и застывает, рассматривая частично обнаженное тело. Спустя десять-пятнадцать секунд он кивает в левую сторону и начинает двигаться только тогда, когда Элизабет поворачивается к нему спиной и делает первый шаг.       Около стены, за ширмой, оказывается невысокая бежевая кушетка, покрытая слоем пыли. Джон коротко говорит ей «шкаф», кивая на маленький деревянный предмет мебели. Лиз цепляется взглядом за светлые простыни и тащит ткань на себя: запачкать будет не жалко, тут таких еще штук сорок. Она покрывает кушетку простыней и садится сверху, устремляя свой взгляд в темный пыльный пол и рассматривает длинный шланг, большие похожий на спящую змею.       И теперь снова становится страшно. Ты готова к боли, Элизабет? Платье лежит на ширме, еще не поздно сказать, что ты передумала, и уйти. Кажется, что сам Джон не рад этой затее — он подготавливает машинку и примеряет иголку за иголкой, но смотрит на стол перед собой, а порой вообще закрывает глаза. У тебя есть время подумать. Точнее, оно у тебя было раньше: ты же не сбежишь сейчас, как поганая трусливая овца?       Но на самом деле ей без разницы, какое слово будет вырезано на её теле сейчас. Будет ли там вместо букв радуга или довольная зайка с морковкой, череп с выпавшими глазницами — Лиз просто хочет, чтобы физическая боль стала сильнее той, которая спряталась в груди. Девушка обманывает саму себя, когда думает, что её скорбь слишком ничтожна, что степень горя показывает твою любовь к погибшей семье.       Просто все слезы ты выплакала вчера, пока рыдала минут двадцать? Тридцать? Вместо слез и соплей пришло опустошение. Ничего не чувствуешь ты только потому, что понимаешь — иначе тебя разорвет на части. Лиз прикрывает глаза, замечая, что Джон исподтишка рассматривает её. Несмотря на боль, которая вот-вот подоспеет, несмотря на слабый испуг, легкое ощущение эйфории её не покидает. Она становится единым целым с возбуждением, приятной волной накрывая тело. Между ног все сжимается, а Лиз давно перестала пробовать этому противостоять. Возможно, что сейчас истома чуть притупит ощущение от будущих царапин.       Сид выбирает нужное место. Его шаги тихие и осторожные, и Элизабет открывает глаза только тогда, когда слышит рядом посторонний звук. Джон подключает машинку в розетку и откладывает её на кушетку справа, касаясь кожи помощницы.       — Ты точно уверена? — его голос наполнен странным состраданием: Портман ни разу не видела и не чувствовала, чтобы Сид испытывал что-то такое к ней. Он отговаривает её от предстоящего или наоборот подначивает, смотрит, как быстро девушка подожмет хвост.       Лиз поднимает голову и смотрит в голубые глаза. Справа от Джона стоит включенная лампа, которая делает почти белой её и без того бледную кожу. Мужчина ждет от тебя признания, проверяет на прочность, смотрит, как далеко ты готова зайти. Что страшного в нескольких царапинах? У младшего Сида все тело обхвачено шрамами, будто кто-то специально выбирал нетронутые участки и оставлял свой след на них.       Будь сильной, Элизабет. Покажи, что ты достойна искупления.       Вместо ответа она просто кивает, не сводя глаз с мужчины.       Все похоже на странную слабую дымку — она раз за разом охватывает сознание Портман и не дает нормально думать. Похоже на то, какой эффект создают психотропные и наркотические препараты, но противозачаточные к таким группам точно не относятся. Это все она, Лиззи, и её вчерашняя истерика.       Холодная смоченная в чем-то ватка касается плеча помощницы и успокаивает. Сид выбрал внутреннюю сторону плеча левой руки. Теперь она навряд ли наденет майку с открытыми рукавами после такого, если только шрамы грехов в новом мире не станут общей модой. Лиз слышит, как начинает вибрировать машинка, и закрывает глаза, замирает, чувствуя, как напрягается живот.       — Это для твоего же блага. Это очищение, — шепчет Джон.       Игла с силой входит под кожу и разрывает нежную плоть в том месте на куски. Рука вздрагивает, но Джон крепко удерживает Элизабет за локоть, он сосредоточен на деле, которое знает лучше всех. Портман сглатывает слюну, неосознанно отклоняет голову в сторону, судорожно выдыхает. Слабо стонет, чувствуя, как иголка оказывается глубже, а из уже открывшихся царапин собираются капли крови.       Помощница шипит, сжимается, пытается вырваться из хватки, но Джон не отпускает, сжимая пальцы на локте еще сильнее. Лиз кусает губы, с силой втягивает ртом воздух, выдыхает через нос и сжимает кулак.       — Ты обнажаешь грех. В этом нет ничего плохого, — добавляет Креститель одухотворенно. Он зачарован тем, что делает, но одновременно с этим сбит с толку. В глубине души Лиз хочет, чтобы после этого он окончательно перестал хотеть причинить ей боль. Она находится рядом и отдает ему всю свою ласку, пускает так близко, как никого не пускала. Она верит, что в чем-то уже изменила отношение Джона Сида к себе.       Маленькая наивная девочка.       Элизабет тихо и протяжно стонет, когда пытается напомнить себе о терпении и сдержанности. Она ведь не ребенок, содравший коленки. Когда Сэм вырезал ей крылья, боль была оглушающей, замораживающей и убийственной. Он проникал ножом под кожу и вырезал там «прекрасную картинку», перепутав Лиз с собственной мертворожденной сестрой. Джон же заботится о ней и даже пытается успокоить, тихо что-то приговаривает.       Помощница делает глубокий вдох тогда, когда боль с силой отзывается в мозгу, ненадолго к горлу поднимается тошнота. Лиззи собирается с силами, даже ни разу не обратив внимания на то, что «Лиззи», произнесенное в мыслях, не звучит чужеродно и страшно. Сэм больше не стоит у неё за спиной и не дышит злобно в ухо, приговаривая, что она сдохнет следующей. Страх куда-то исчез.       Элизабет храбрится и открывает глаза, ощущая в уголках постыдные слезы. Твоим родным тоже было больно перед смертью. Почувствуй то, что когда-то чувствовали они, пойми, насколько важно оставаться живой. Пусть физическая боль на время уберет опустошенность и боль другую, более опасную. Лиз выдыхает через зубы и поворачивает голову, смотря на уверенное лицо Джона. Мужчина убирает иглу машинки, и теперь девушке видна большая часть двух нацарапанных букв. Кровь, появляющаяся из глубоких и широких царапин, идет вниз, собирается в одном месте и капает на простыню. Слабые спазмы постепенно уходят, но взгляд не проясняется. Все вокруг объято легкой дымкой, что прибавляет окружающим вещам дополнительную яркость.       Время лучше не считать, необходимо просто смотреть на уже готовые буквы и понимать, что осталось совсем немного. Взгляд у Джона чистый, в его глазах — тихая радость и истинная преданность брату, которого он называет Отцом, Христу и Господу Богу. Мужчина старается сделать надпись ровной и красивой, надавливает не так сильно, как тогда с «гневом».       Он поможет стать тебе свободной.       Лиз ничего не может с собой поделать, рассматривая Крестителя рядом с собой, изучая его решимость — его синяя рубашка и её красная кровь, пачкающая руку и полотенце внизу, смешиваются в единое целое и помогают возбуждению в глубине её тела разгореться. Это ненормально, извращенно, но помощнице плевать — она снова сводит ноги и тяжело выдыхает, тихо постанывает, но на этот раз уже терпит.       Яркие капли крови для Лиз отражаются на темных стенах, на ширме позади Джона, на его рубашке. Слабый металлический запах достигает её носа, из-за чего напрягаются грудь и живот. Сид вдруг нажимает чуть сильнее, и вся рука начинает бешено пульсировать.       Раз.       Два.       Три.       Четыре.       Мужчина убирает тату-машинку с испачканной в крови иглой и щелкает переключателем.       Лиз замирает и не моргает, даже не дышит — вместе с Джоном она рассматривает образовавшийся из кровавых нитей порез. Линии образуют буквы, а буквы — слово.       «Гордыня».       Сид продолжает удерживать её трясущуюся руку, рассматривает непрекращающуюся кровь, окидывает взглядом красные капли на простыне. Лиз сглатывает и резко выдыхает через нос. Шрам горит слабой болью, а в горле и груди больше не чувствуется удушение. Скорбь есть, она сейчас рядом, только вот… это уже не так важно. Она сохранит боль и тоску по родным до конца своих дней, но в данный момент девушка будто меняется, открывает глаза. Дышит иначе.       Она смущенно моргает, замечая взгляд Джона на своем теле. Он с гордостью, восторгом, эйфорией и радостью смотрит ей в глаза, заставляя чуть сжаться и приоткрыть рот. Его глаза блестят, и Лиз думает, что видит в них то, что ей было так нужно все эти месяцы. Восхищение. Любовь. То, как она считала раньше, на что он был не способен с рождения.       Креститель откладывает тату-машинку на стол и опускает лампу пониже, чтобы яркий свет не бил им в глаза. Лиз обводит взглядом «уныние» на его груди, поднимает голову и смотрит в мужчине в глаза. Голова немного кружится от сбитого дыхания, приоткрытые губы Элизабет облизывает. Её взгляд голодный, требующий, зрачки расширены совсем как у Джона, что играет желваками и делает глубокие вздохи.       Мужчина моментально оказывается ближе и касается губами уголка её губ, целует подбородок, проводит языком по нижней губе, обхватывает её своими губами, чуть сжимает зубами — совсем не больно — и медленно посасывает, запуская пальцы в длинные темные волосы. Горячий длинный язык оказывается у неё во рту, пока Лиз слабо стонет от боли в руке и разгорающегося наслаждения между ног, непотревоженной правой рукой тянется к «унынию».       Ей это остро необходимо, прямо сейчас, сию же минуту. Во время этих поцелуев они похожи на зверей, отдавшимся естественным инстинктам и забывшим про существование остального мира вокруг. Для Лиз ничего не важно. Для Лиз никто не важен, кроме Джона, чью шею сейчас она обхватывает похудевшими пальцами. Она пьет таблетки и теперь ничего не боится. Она может поступать так, как пожелает, и сейчас она желает только и только его.       — Надо обработать руку, — шепчет мужчина, когда она проводит губами и языком по его шее, а пальцами правой руки пытается расстегнуть пуговицы на рубашке. Ответное «потом» тонет в громком выдохе мужчины, он борется еще несколько секунд, а потом посылает все к чертям. Помогает ей снять с себя рубашку и отбрасывает её в сторону, снова и снова целует, терпит изнурительные ласки груди и живота. Во время прошлого раза Лиззи тщательно изучила чувствительные места, и теперь отыгрывается — кожа над пупком, крепкая грудь с небольшими сосками — девушка дотрагивается до его тела двумя руками, немного пачкая своей кровью.       Его пальцы оказываются в её волосах, прижимают к себе, и вскоре Лиз слышит тихий короткий рык — знак того, что она все делает правильно. Сид тянет её на себя и снимает лиф, оставляя поцелуи на напряженной шее. Он накрывает ладонью одну грудь, а к другой приникает губами, оставляя нежные невидимые отметки, подбираясь к розовой ареоле. Когда зубы оказываются на соске, а Джон медленно отстраняется, причиняя её телу сильное удовольствие и легкую боль, Элизабет втягивает живот и ощущает легкое головокружение. Звуки охватывают всю комнату и навечно закрепляются в её голове — розовый сосок мужчина обхватывает губами и играется с ним языком, после чего посасывает, все увеличивая и увеличивая силу.       Рука с чернильными отметинами опускается на внутреннюю сторону бедер, оглаживает старые шрамы, после чего пальцы проникают под белье, касаются уже давно мокрых складок.       Он её любит, убеждает себя Лиз, и распаляется от этого все больше и больше. Болезненные спазмы уходят — им на смену идут волны удовольствия, горячие и сильные. Джон ласкает её пальцами, растирая смазку и вводя в её тело сразу два, погружаясь не так глубоко, как требуется. Лиз это ничтожно мало, и она хнычет, обхватывая голову мужчины руками. Джон ласкает её губами и языком — грудь напряжена и просит продолжать ласку, наслаждение расходится по всему организму, заставляет сжиматься, судорожно выдыхать.       Она еще никогда не была так сильно возбуждена, никогда так его не хотела.       Портман стонет и что-то шепчет, не разбирая своих слов. Любые ласки её тела отзываются истомой внизу живота, между ног. Сладкое удовольствие, увеличивающийся в размерах пожар — все это заставляет девушка зажмуриться и закинуть голову чуть назад. Джон проводит языком по зажившему «гневу» и возвращается к груди, целует живот — и возвращается к груди. Борода, касающаяся мягкой чувствительной кожи, делает чувства острее, а желание еще более невыносимым.       Лиз бесстыдно увлажняется, смазка оказывается у Джона на пальцах, а после — на её клиторе, что с каждой секундой становится все чувствительнее. Удовольствием объято все тело, Элизабет делает короткие вздохи и дрожит. Спустя полминуты младший Сид поднимается и смотрит на неё затуманенным взглядом, касается лбом её лба, а потом вновь целует губы.       Помощница помогает Крестителю избавиться от мешающих брюк, запускает пальцы под резинку белья, аккуратно касается плоти. Возбужденный член упирается ей в бедро, Джон неосознанно двигается, наслаждаясь легким трением. Спустя две минуты глубоких и таких необходимых поцелуев Сид отстраняется, наблюдает за девушкой темными глазами и стягивает с себя оставшуюся одежду. Лиз следует его примеру, оставаясь полностью обнаженной. Она сглатывает, когда видит свою кровь на его руках, животе и плечах. Новый шрам все кровит, но на это никто уже не обращает внимания.       Элизабет отрицательно махает головой, когда Креститель усаживает её на кушетку. Нет, сегодня будет иначе. Она хочет попробовать сделать все сама. Джон позволяет ей это сделать, меняется местами и сам касается спиной испачканного кровью полотенца. Лиз плевать на неудобность места, плевать на жуткое освещение и работающую рядом яркую лампу, плевать на то, что когда-то в этой комнате она проснулась привязанной к стулу и слушала речи одержимого фанатика. Все это осталось в прошлом, а фанатик оказался покалеченным и озлобленным человеком, к которому она смогла найти подход. Которого теперь любит.       Портман оказывается сверху, обхватывает напряженную плоть рукой, вздрагивает и смотрит Джону в глаза. Медленно вводит его в себя, упиваясь ощущением, до этого словно невиданным. Она там необычайно мокрая, поэтому не боится и опускается до конца, приоткрывает рот и громко стонет. Их никто не услышит. Их постоянный сосед — пугающая круглосуточная тишина, но с ней можно делиться любой тайной.       Руки Крестителя обхватывают её бедра, направляют движения — глубокие и медленные, вынуждающие вздрагивать и закатывать глаза. Чернильные рисунки на его ладонях и пальцах Лиз накрывает своими руками, облизывая губы и переплетая пальцы.       Удивительное чувство наполненности, целостности, необходимости кому-то, заботы и любви — все делает возбуждение еще ярче, острее. Лиз движется все быстрее, а потом останавливается и сжимает плоть внутри себя мышцами: Сид судорожно выдыхает и шипит, сжимает её бедра пальцами, а Лиз только улыбается. Она больше не сдерживается. Она почти стала свободной. Оправдалась за многие проступки и грехи.       Крови больше и больше с каждой секундой: Лиз пачкает себе левый бок и грудь, специально пачкает пальцы и тянется к затянувшемуся «унынию» Джона, обводит буквы. Намеренно сжимает мышцы внутри, из-за чего Сид играет желваками и стонет. Она все сделает для тебя, Джон, просто будь рядом. Прикасайся к ней так, как сейчас, ласкай её, прижимай к себе и не игнорируй её робкий, но полный желания взгляд, и она даст тебе все, что потребуется.       Он проникает так глубоко, как никогда раньше. Дарит наслаждение в сто раз сильнее прежнего. Обессилевшая Лиз продолжает движения, когда левая рука Джона накрывает её грудь, поглаживает большим пальцем возбужденный сосок. Направляет её, руководит, несмотря на то, что сейчас главной хочет казаться она.       Сейчас он тоже не сдерживается — Элизабет чувствует мышцами пульсацию, когда Джон кончает, изливаясь прямо в неё. Лиз словно не обращает на это никакого внимания, продолжая двигать бедрами, тяжело дышать, доводя себя до пика. Младший Сид касается самой чувствительной точки её тела пальцами, ласкает — помощница не отдает себе контроля. Сладкая нега разливается у неё между ног, тело дрожит, чувствует сильный жар. Лиз стонет, не сдерживаясь и ничего не стесняясь, зажмуриваясь и открывая рот.       Удовольствие пронзает её электрическими зарядами — боли будто бы и вовсе не было. Между ног у неё будто бы долбанный пожар, внизу живота — остатки сильнейшего наслаждения, что эхом разносится по телу. Безумно сильная пульсация никуда не уходит, может, лишь немного стихает. Элизабет не чувствует сил и склоняется к Джону, опирается на руки и касается своей грудью его кожи, чувствуя, как капли крови стекают по коже к запястью. Креститель обнимает её, не покидая её тела, пока она чувствует отголоски его удовольствия своими мышцами.       Лиз прикрывает глаза и касается губами груди. Слабо улыбается, не может сдержать в себе свою глупую радость.       На её теле не так много отметин, но есть два слова, обозначающие её смертные грехи. Гнев. Гордыня. Они вырезаны на коже и доступны чужому взгляду. Вот только теперь Лиз кажется, что еще одна надпись скрыта глубоко-глубоко внутри, и она оставила её себе сама. Люди не увидят эти слова, но они могут догадаться по её поведению и взгляду. По сумасшедшей одержимости и преданности.       Высеченные внутри буквы складываются в имя. Джон Сид. Он останется здесь навечно.