Праведное пламя

сметаешь всю эту грязь, а она завтра портит весь дом. заправляешь кровать, и завтра повторяешь сначала. моешь посуду, на следующий день — горы. готовишь ужин — а его тут же съели, правда? мир постоянно растёт и обжирается, а вот ты нет, так ведь? и сколько же ты выдержишь? сколько ты выдержишь, пока не сломаешься? как долго ты протянешь? как долго ты протянешь, пока не порвёшься? yonderboi — before you snap

      Звуки сливаются в один общий неприятный гул, который то становится невыносимо громким, то монотонным и слабым. До Лиз доносятся громкие и тихие, спокойные и напряженные голоса, крики, звуки открывающихся и закрывающихся дверей, работающие лопасти вертолета, динамичный стук, словно кто-то специально бьет молотком по блестящей стали прямо где-то за стеной. Глаза девушка открыть не может, не позволяет сильнейшая слабость.       Все время полета Марк был рядом и удивленно посматривал на неё, не издавшую ни единого звука. Как только вертолет поднялся в воздух, произошла череда взрывов. Лиз почувствовала поступающую тошноту и попыталась прижать руку к животу, к груди — защитная перчатка лишь слабо надавила на костюм. Стало хуже, когда на горизонте показалось солнце: глаза, будто совершенно не приспособленные к такому свету, заслезились еще сильнее. Перед тем, как отключиться, она видела, как двое незнакомцев бросают свои места и направляются к ней.       В этом воздухе витают совсем другие запахи. Портман чувствует, что медленно возвращается, и наотрез отказывается это делать: сильный спазм в груди заставляет судорожно выдохнуть и закашляться. Она не будет открывать глаза, нет. Она не хочет. Из головы все не уходит ослепляющая картинка яркого пламени, резко контрастирующего с медленно расступающейся темнотой. Все было похоже на огромное пепелище, которое устраивали студенты колледжей после наступления сумерек.       Для Элизабет этот час перед рассветом выдался невозможно тяжелым.       — Мисс Портман?       Еще один судорожный глоток непривычного воздуха, от которого по телу идет легкий озноб. Еще немного, чтобы почувствовать странную ломоту в конечностях и понять, что никакой боли нет. Тело похоже на неподвижный сугроб, оно лишено возможности двигаться и не реагирует на приказы мозга.       — Вы меня слышите?       «Я тебя найду. Я обещаю».       Он ведь выжил, верно?       Помощница через силу открывает глаза и сталкивается со слабым бледно-синим светом ламп. Голова практически не двигается, Лиз не может повернуться и рассмотреть комнату, в которой оказалась, внимательнее.       — Вы слышите меня? — повторяет мужчина лет сорока, медленно превращающийся из размытого пятна в обычного человека. — Мне нужно понять, пострадал ли слух.       Элизабет сглатывает, проводит языком по своим сухим губам. Она хочет пить. Во рту почти как в пустыне Сахара в лучшее время года.       — Да.       — Насколько четко? — чуть смягчается мужчина. Белый халат на нем застегнут на несколько пуговиц и позволяет увидеть темную кофту и брюки.       — Все нормально.       И врач ей, видимо, верит. Он переключается на планшет с бумагами в своих руках, оставляет записи и отходит к шкафчику у стены напротив. Элизабет понимает, что так сильно смущает её все эти минуты. Светлый высокий потолок и встроенные в него лампы, которые сейчас не горят. Светлые стены, чуть отливающие голубым, небольшие картины в темных и позолоченных рамках.       Незнакомец, достав из шкафчика две пузатые упаковки с лекарствами, подошел к Портман ближе.       — Меня зовут доктор Нейли. Во время перелета Вам стало плохо, Вы упали в обморок.       Доктор рассказывает ей информацию, которую, видимо, привык пересказывать многим своим пациентам. Говорит, что днем она очнулась — Элизабет качает головой, показывая, что ничего не помнит — почти ни на что не реагировала, а потом уснула. Учитывая, в каком состоянии она сюда поступила, это для неё еще самый лучший вариант.       — Где мы? — даже не верится, что у неё такой слабый голос.       — Оклахома.       «Ты будешь рядом с нами».       Лиз прикусывает нижнюю губу, когда способность двигаться наконец-то возвращается. Вместо одежды из бункера на неё обыкновенная больничная роба — врач тут же успокаивает и говорит, что необходимо было пройти процедуру очистки, поэтому её вытащили из костюма и помыли под теплой водой. Его глаза добрые и чуть лучатся надеждой — мужчина говорит, что это происходило, пока она была в сознании. Портман снова качает головой: она ничего такого не помнит.       Помнит только испуганное лицо девушки в тонком защитном костюме, которая удерживала её и не давала упасть на пол, но об этом доктору Нейли знать необязательно.       Мужчина информирует Лиз о том, что не так давно у неё взяли анализ крови и результаты вот-вот должны быть готовы. Видно, что он немного нервничает и пару раз даже запинается, после чего утверждает, что её организм работает нормально и никаких серьезных отклонений нет. Доктор Нейли, видимо, не особо информирован и не знает, откуда её привезли, поэтому винит в усталости и бледности перенапряжение.       Он не знает, что около шести месяцев она провела под землей.       — Этот препарат уберет радиационный фон и восстановит некоторые функции. Судя по всему, у Вас была некая интоксикация.       Нейли закрепляет препарат на стойке капельницы и протягивает прозрачную трубку к руке Элизабет, выдвигает шкафчик, надевает лежащие там синие перчатки и уже берет в руки иглу, намереваясь ввести её девушке под кожу. У Портман в затылке словно пересыпаются мелкие песчинки, совсем как в старых часах.       — Я хочу встать.       — Н-но…       Игнорируя неумелые протесты и опережая мужчину, откладывающего иглу на столик и направляющегося к девушке, Элизабет аккуратно присаживается на кровати. Шею будто кто-то сдавливает юркими липкими пальцами, голова кружится, к горлу подступает тошнота.       — Вам лучше…       Нейли прерывает резко открывающаяся дверь и чуть полноватый мужчина в возрасте, стоящий на пороге. Лиз крепко опирается на ладони, чувствующие теплую мягкую постель, проезжает чуть вперед, поднимает голову и встречается с незнакомцем взглядами. Ему около шестидесяти, волосы светлые и почти полностью седые, а на носу располагаются небольшие строгие очки.       — Доктор Нейли, Вас зовут в другую палату, — сообщает он будничным тоном, стараясь говорить тихо и посматривая на Портман.       — У меня пациентка! — возмущение Нейли быстро осаждается. Элизабет ощущает небольшое напряжение: видимо, старый доктор не слишком жалует недавно пришедшего, поэтому смотрит на него с легкой неприязнью, хоть и старается это скрыть.       — Её должны были передать мне, произошла небольшая ошибка. Вас ждут на третьем этаже.       Легкая дурнота никуда не уходит, и Лиз приходится ей давиться, слыша, как доктор Нейли препирается и не понимает, с какой стати он должен передавать «мисс Портман» мужчине в очках. Нейли называет пришедшего «доктор Локк», а Элизабет тем временем оглядывает его с ног до головы. У Локка гордая выправка и слишком много уверенности, он достаточно молчалив, но именно Локк одерживает верх. Нейли вынужден уйти, что-то бормоча себе под нос, пока Элизабет замечает на прикроватном столике стакан воды и тянется к нему, делает пару жадных глотков и даже ставит посудину назад, не разбивая.       Несколько мгновений тишины и писка медицинских аппаратов из коридора. Новый врач осматривает Портман, будто сканирует, проверяя, не будет ли она хватать первый попавшийся предмет со стола и бежать на него.       — Как ты, Элизабет?       Мужчина ведет себя так, словно они знакомы уже пару месяцев. За ним в коридоре приглушенный свет, и Элизабет смотрит на настенные часы. Почти двенадцать ночи. Она была в отключке целый день?       — Кто Вы?       Локк приподнимает от удивления брови, подумав, что это, вроде бы, они уже выяснили. Он вдруг делает шаг назад и смотрит направо, кому-то кивает, после чего поджимает губы.       — К тебе посетители, — меняет тему разговора он, выходя в коридор, но оставляя Лиз в пределах своей видимости. Какого черта? Где хотя бы кто-то, кто был с ней в вертолете? Реальность покорна и сразу отвечает на каждый поставленный Элизабет вопрос.       Света в палате достаточно для того, чтобы увидеть лицо заходящей внутрь женщины, Портман не приходится щуриться и гадать. Военная выправка Луизы всегда делала из неё практически идеального солдата, и своего сына она воспитывала дисциплине. Женщина замирает на пороге комнаты, а Элизабет хмурится, оглядывая её темные брюки и рубашку.       — Лиз, — радостно выдыхает она и в несколько шагов пересекает средних размеров палату. От мыслей в голове Помощница чуть не заваливается назад на спину, помогает собственная реакция и удержавшая её тетя. Луиза бегло осматривает её бледное тело и аккуратно прижимает к себе, шепча, что все будет хорошо. Она рядом. Она вытащила оттуда свою племянницу, и Лиз больше никогда туда не вернется.       Девушка чуть расслабляется и обнимает тетю левой рукой, касается щекой плеча, но в комнату следом заходит еще одна фигура. Часть его лица была тогда скрыта за маской, но Элизабет узнает глаза и окружающие их небольшие морщинки. На щеке у мужчины маленькая родинка. Марк.       Большой поток информации анализируется Портман медленно. Тело все еще ватное, а в голове все забито единственным человеком, которого она так хочет увидеть. Тот взрыв ведь ничего не значит, правда? Джон обещал, что найдет её и останется рядом. Джон Сид не может погибнуть так глупо и бездумно, он очень долго и упорно боролся. На вопрос Элизабет о том, что произошло и почему «её люди» оказались в Хоупе, Луиза бегло упоминает одного из помощников главы Бюро, с которым Элизабет очень хорошо знакома — именно этот мужчина выдвигал инициативу о проведении служебного расследования в отношении неё. У Портман плохо получается думать, поэтому она не понимает ничего ровно до того момента, как Луиза без какой-либо гордости и улыбки, твердо и сухо упоминает, что теперь она теперь является главой инспекционного управления и занимает пост помощника директора вместо того мудака. Его уволили, когда узнали о причастности к махинациям.       У Лиз отсутствующий взгляд и тяжелое дыхание, она следит, чтобы рукав робы не поднимался и не оголял свежий шрам. «Гордыня». Девушка смотрит на стоящего в нескольких метрах Марка, а тетя спрашивает, откуда у неё нашлись такие «друзья». Мужчина занимает высокую должность в правительстве, претерпевшем серьезную реорганизацию после распада Штатов.       — Родители и Дэйв… они?..       «Что с Джоном, Марк?» — бездумно рычит Портман у себя в голове. За все эти пять минут Марк сказал от силы несколько слов, он напряженно смотрит на затылок Луизы, а потом и на саму Элизабет. В присутствии Ричардс он ничего говорить не собирается.       Лиз не чувствует укола совести, когда её тетя хмурится и склоняет голову — утрата семьи стала огромным черным пятном в её жизни. Нейтан и Джон не врали ей, было бы глупо думать, что правда может отличаться от их слов.       — Никто не ожидал, что такое может произойти. Мы разговаривали за несколько часов до того, как…       — Когда это случилось?       — В середине мая.       В носу слабо щиплет, а глаза вдруг начинают наполняться слезами. По сути, даже месяца не прошло с того момента, как они вчетвером оказались в бункере. Родители не знали, что с ней происходит, в то время как она валялась какое-то время без сознания, зашивала раны на ясную голову, просила встречи с Рузвельтом. Элизабет продолжала надеяться на то, что скоро их увидит, не зная главного после наступления рокового числа. Родители погибли.       — Ты видела их? — зрение размывается из-за тяжелых слез, которые Лиз старается не проливать. Для неё тонкая грань между и так призрачным контролем над собой и новой волной истерики почти смылась. Помощнице не стыдно из-за того, что сейчас она больше думает о младшем Сиде, чем о женщине перед собой и погибшей семье.       — Да, — глухой шепот не похож на голос Луизы.       «Да» означает, что женщина точно убедилась в принадлежности тел или костей членам своей семьи. «Да» означает, что надежды на то, что Портманов с кем-то перепутали, попросту нет.       «И ты не хочешь узнать, как они погибли?».       Вопрос почти срывается с губ Элизабет, а вместе с ним она чувствует тошноту. На следующее утро после той новости Джон сказал ей, что она больше не должна плакать из-за этого. Она может страдать и вспоминать, но не должна забываться в непрекращающейся агонии. Бог наградил её правом жить при рождении, помог выжить и сейчас. Надо чтить его дар.       Портман резко вдыхает, после чего теплая рука Ричардс ложится поверх её ладони. Для Луизы свойственна отстраненность и холодность, редкое проявление эмоций, но сейчас женщина плачет и вытирает слезы костяшками пальцев.       — Генри поехал к Уильяму, — безумно активный и милый Генри был сыном Луизы и Уильяма. Элизабет не вслушивается, в размытой фигуре Марка вдруг видя своего отца. Она моргает, и дикая иллюзия рассеивается. — Они пошли в парк в Нью Ривер, я… звонила им, Уильям говорил, что они уезжают через час. Но потом в парке была стрельба.       Тетя сжимает её руку в своей до слабой боли. Лиз хмурится и пытается вырваться из захвата, когда до неё доходит смысл сказанного.       Луиза поворачивает голову и смотрит на девушку блестящими глазами, наполненными яростью и отчаянием.       — Генри умер у меня на руках в больнице через полтора месяца после того, что произошло в Индианаполисе. Уильям скончался еще до того, как я успела сесть на самолет.       Ричардс силится сказать что-то еще, её губы дрожат, пока все внутри Элизабет сжимается. После спасения она думала обратиться к дяде Уильяму за помощью. Они хоть и не общались слишком тесно, но постоянно справляли вместе праздники. Настоящая семейная идиллия, которой пришел конец.       — Я…       — Простите, мисс Ричардс, но Вас срочно вызывают, — виновато прерывает женщину оказывающийся в дверях доктор Локк. В руках он держит новую кипу бумажек и позволяет себе зайти в палату, чтобы остановиться чуть поодаль Марка.       Луиза напрягает желваки, пока её грудь вздымается. Элизабет может услышать, как тихо клацают зубы: Ричардс может показаться окружающим холодной и беспринципной, но свою семью она любит больше всего на свете. Хоть у них с Уильямом разногласия сохранились и после развода, с сыном женщина старалась проводить все свое свободное время.       — Да, конечно.       Глубокий вздох и вытирание одинокой слезы с щеки, выпрямленная спина — помощница директора ФБР бросает Элизабет, что скоро вернется, и покидает палату. Портман шмыгает носом и останавливает недовольный взгляд на мужчинах. Разве она не заслужила провести немного времени в одиночестве после всего того, что им пришлось выслушать вместе? Кажется, что серьезный доктор Локк, взирающий на мир из-за своих строгих очков, оставивший дверь в палату открытой и стоявший все это время рядом с ней в коридоре, уши не закрывал.       Мужчины переглядываются, после чего доктор Локк вдруг делает пару шагов назад и тянется в карман. Портман приоткрывает в удивлении рот, когда под безразличное лицо Марка Локк закрывает двери на ключ.       — Что тогда случилось, Марк? — наконец спрашивает она трясущимися губами.       Какого вообще черта происходит?       — Все хорошо, Элизабет, не волнуйся, — миролюбиво тянет доктор, расстегивая пуговицы рубашки на рукаве. Портман устало моргает и пытается избавиться от легкого головокружения. Она не сможет встать на ноги и побежать. Но делать этого и не приходится: Локк делает пару шагов по направлению к ней и показывает свою татуировку, прежде скрытую тканью. Чуть ниже локтя выведено «Чревоугодие».       Отлично, значит, Марк не будет хранить тайну. Все свои.       — Где он, Марк? — снова не выдерживает она.       — Пришли результаты твоего анализа крови, Элизабет, — отвечает вместо него доктор Локк. Тем временем мужчина, занимающий, по словам Луизы, «высокую должность в правительстве», молчит и смотрит в пол. Как-то похоже себя вел Джон в присутствии Джозефа. — Я был вынужден направить запрос о твоем временном отстранении.       — Что? Зачем?..       Локк останавливается рядом с её кроватью и смотрит на капельницу, которую начинал делать Нейли. Видимо, его там что-то сильно не устраивает, поэтому он поджимает губы и снимает закрепленное лекарство, а потом снова поворачивается к ожидающей ответа Портман.       — У тебя в крови высокий уровень гормона ХГЧ. Ты… беременна, Элизабет, — на последней фразе Помощницу будто бьет током. Мышцы сжимаются в сильном спазме, дышать становится невозможно, в груди что-то надрывно болит и будто бы воет.       Нет, нет.       Этого ведь не может быть.       Нет-нет.       Элизабет практически не воспринимает обещание Локка обследовать её в другой больнице с исправным УЗИ-аппаратом.       — Я пила таблетки, — тянет жалобно девушка, будто это как-то может поменять результаты анализа. Она даже не задумывается о том, может ли он быть ложноположительным. Удивленными глазами она смотрит на мужчину рядом с собой, пока вспоминает, как часто они делали это с Джоном и что каждый раз Креститель не отстранялся в необходимый момент. Она, положившись на таблетки и утопая в собственном горе, этого словно не замечала.       — Может, ты не успела начать вовремя. Разве сейчас у тебя не должна быть задержка?       Локк серьезно смотрит на неё из-под очков с черной оправой, держит перед собой личную карточку и планшет с результатами анализов. Лиз все еще тяжеловато воспринимать его как врача, но куда труднее говорить о физиологии своего организма в присутствии почти незнакомого мужчины.       Элизабет невдомек, что Локк прекрасно знает, что случилось. Что анализы показывают применение фолиевой кислоты и никаких противозачаточных — редко используемый, но действенный способ для тех женщин из «Врат Эдема», которые, обладая хорошим здоровьем, отказывались дарить своим мужьям детей. Эти таблетки были подделкой от и до, не предотвращая последствия похоти, а возвышая и оправдывая грех.       Локк никогда ей об этом не скажет, как и о том, что на одной из бумаг пропечатаны результаты анализов на токсины. Мужчина отложил этот листок назад, чтобы в своем кабинете тут же отправить его в шредер. Только он один содержит доказательства того, что в крови девушки была Блажь.       Лиз никогда не узнает об этом. Так будет спокойнее и надежнее.       — У меня нерегулярный цикл, — наконец-то отвечает Портман. Локк копается в ящичке и поджимает губы, неслышно чертыхаясь.       — Нам нужно провести обследование как можно быстрее. Завтра я попрошу доставить сюда нужное оборудование или же перевезти тебя в другой город, — пожилой доктор кивает Марку на девушку, которая этого не замечает. Элизабет смотрит невидящим взглядом на свои бледные руки и проглядывающиеся через кожу зеленые венки. — Мне необходимо отойти за препаратом.       Всего слишком и слишком много. Слова врача будто бы только что доходят до Помощницы, и за легкой дрожью следует желание обнять себя слабыми руками. Ей не важно то, насколько плохо она выглядит, не важно то, как много на её теле синяков. Осознание приходит слишком поздно и сыпется обжигающе холодным снегом за пазуху, стоит голове сразу же отвергнуть вариант с неправильными результатами у Локка на бумажке.       Ей нужно, чтобы вместо Марка сейчас в этой комнате был Джон.       Боже.       Джон.       Дрожащие руки сами тянутся вверх, к плечам, перекрещиваются на груди. Элизабет хватает правой рукой свое левое запястье и горбится, громко и часто выдыхает, закрывает глаза.       Как часто она, засыпая рядом с Сидом, думала о том, какая вероятность сыграет на этот раз? Кто выиграет от каждого незащищенного секса: она или природа с физиологией? Что бы они делали, окажись она в положении в бункере глубоко под землей без достаточного пропитания и запасов воды? И сколько раз она радовалась, как ребенок, когда тело вдруг её не подводило, и, пусть и с опозданием, но приходили месячные?       Лиз ощущает себя плюшевой игрушкой, не способной не то, что твердо стоять на ногах — сидеть на кровати и не качаться из стороны в сторону. Костяшками пальцев она касается кончика носа, слабо сжимает кулаки и будто бы задыхается. От гипервентиляции скоро отключится голова, но Портман без разницы — игнорируя звуки вокруг, она пытается перенестись назад в бункер хотя бы на несколько минут. Тогда Сид был рядом с ней.       — Это дар Божий, — блаженно шепчет Марк, наконец сдвигаясь с места. Элизабет знала лишь его голос и представляла себе мужчину совершенно иначе. Высокий и мускулистый, Марк больше похож на спортсмена, чем на участника религиозного проекта. — Ты будешь окружена любовью и заботой, как и это дитя. Ты больше никогда не будешь чувствовать боль. Мы отгородим тебя от горя.       Мужчина касается коленями края высокой больничной кровати и неуклюже опускает большую пятерню ей на плечо. Ему несвойственно проявление чувств, а Лиз вот-вот перейдет на громкий и продолжающийся плач, оказываясь на постели и поджимая под себя босые ноги. Элизабет поднимает голову и гневно смотрит на Марка. Она часто моргает и пытается задержать дыхание, прогоняя от себя непрошенные слезы.       — Где Джон?       Во рту и горле легкая разъедающая горечь. В Хоупе прогремел взрыв и что-то подлетело в воздух, но девушка даже не уверена в том, что видела.       Марк отводит взгляд сторону, а потом и вовсе поворачивает от неё голову. Нет-нет, Марк, не делай так, нет, не надо. С ним же все хорошо, правда? Джон сам говорит, что его и брата защищает Бог, и это не могло случиться настолько просто. Вот только сраный Марк так ничего и не говорит, закрывает глаза и чуть горбится, прижимает подбородок к грудине. Когда он вновь смотрит на Помощницу, то в его глазах можно увидеть страх и неверие. Взрослый мускулистый мужчина сейчас так похож на осознавшего свою вину маленького ребенка.       — Мне жаль.       И ей более чем достаточно этого ответа, чтобы все осознать.       Марк говорит что-то дальше, и Элизабет сначала даже пытается читать по губам — в ушах жутко звенит, а череп вот-вот разлетится на части — а потом слезы снова застилают ей глаза. Мир превращается в пятно преимущественно голубоватого цвета, где черно-белым выделяются одежда и открытые участки тела мужчины. Хочется завопить, что есть сил, чтобы убрать это страшное и безумное ощущение, становящееся молотком, что ударяет по костям с извращенным наслаждением. Такую боль не убрать и не вырезать из организма, словно опухоль.       И вместо того, чтобы очнуться и прислушаться к Марку, рассказывающему что-то про предварительную проверку дорог перед проездом машин и великолепно обученных бойцов, готовых отдать за Крестителя жизнь, Элизабет поджимает к себе коленки. Она не кричит, не стонет, — надрывно хрипит и давится слезами, пока мужчина смотрит на неё, не моргая.       Ей хочется исчезнуть.       «Это — твое испытание, Элизабет».       Неужели она уже пережила недостаточно?       Неужели существующий где-то над ними Бог не видел все это и не сжалился?       — Это дар, Элизабет. Ты была избрана, прошу, не отказывайся от него, — умоляющий голос зовет её откуда-то справа. Приходится моргать и стирать слезы руками — Лиз использует тыльную сторону ладони, растирая горькие капли по щекам.       — Я не… нет, — девушка шепчет на выдохе, осознавая, о чем говорит Марк.       — Ты не будешь ни в чем нуждаться. Мы поможем тебе, — продолжает убеждать он вдохновленно, ободряюще сжимая пальцы на её плече. Она никогда не сделает того, чего ты так сильно боишься, Марк. На её руках и так слишком много крови убийц и, возможно, ни в чем неповинных людей. Она не Джозеф Сид, и никогда не сделает что-то такое со своим ребенком.       Лиз до сих пор не может принять это как полную правду. Ей надо видеть своими глазами. Надо почувствовать, чтобы убрать свой нелепый страх.       — Нет, — гулкий шепот разносится по части комнаты, как и совсем немного странной силы по венам Элизабет. Ты почувствуешь свою мощь, помнишь, как Сид обещал это? — Он мой. Я никому его не отдам.       Марк чуть меняется в лице, когда слышит это. Он не расходится в глупой неуместной улыбке, он не благодарит её и не продолжает свои уговоры дальше, просто замолкает и смотрит на девушку перед собой как на новое чудо света. Мужчина прерывает тишину лишь спустя несколько минут, спрашивая, не нужно ли ей ничего. Элизабет молчит, упершись лбом в колени. Она почти не слышит, как он склоняет голову и отходит к стене напротив, тихо присаживается на двухместный диван, вздыхает и сцепляет руки в замке, готовый охранять Портман от любой беды.       Лиз упускает момент, когда Локк в белоснежном халате возвращается в комнату, держа в руке какие-то лекарства. «Витамины», — кратко бросает он, а потом замечает её заплаканное лицо. Вздыхает и хмурится, но ничего не говорит, смерив недовольным взглядом Марка. Доктор говорит ей прилечь на спину и вытянуть правую руку в сторону. Портман без возражений повинуется, вытирая слезы ладонями и сморкаясь в салфетку, любезно поданную Локком.       Острая иголка оказывается под кожей, но Лиз словно этого не чувствует. Она немного ежится, когда чуть прохладное лекарство начинает свое путешествие по тонким венам. Девушка задирает голову и смотрит вправо, на капающий в небольшом прозрачном цилиндре препарат. Голоса Марка и Локка сливаются, превращаясь в далекий монотонный звук.       «Новая Элизабет станет матерью детей нового Джона Крестителя. И сможет зачать уже сейчас, если еще не сделала этого», — преследует Портман звучный и вкрадчивый голос Отца. Он оказался прав, Лиз, а ты еще и сомневалась. Выходит, Джон не зря ему верил? Выходит, необходимо было довериться и тебе?       Элизабет все еще не может успокоить сбивчивое дыхание. Чувство эйфории, присутствовавшее несколько последних недель, почему-то растворилось, но расслабленность никуда не делась. Внутри девушки что-то борется — первое желает заплакать и закричать от боли на всю палату, а второе подсказывает, что лучше будет смирение и послушание. Помощница поворачивает голову и касается подушки виском.       Такое поведение вовсе не кажется ей ненормальным, Лиз не замечает странности. Не знает, что против воли принимала маленькую дозу сильнодействующего наркотика, который и помог ей дышать глубже. Убрал круглосуточные страдания и не позволил скорбеть по родителям.       «Я тебя найду. Я обещаю».       С закрытыми глазами проще представить его рядом с собой в этой палате, находящимся около её кровати. Джон аккуратно касается её лица пальцами, очерчивает скулы и подбородок, проводит пальцами по раскрытым губам. Он не сводит с неё своих темно-голубых глаз. В слабом освещении ламп казалось, будто бы почти черная радужка просто отливает насыщенной синевой.       «Это прошлое, Лиз. Ты не должна стыдиться».       Сид дотрагивается до длинных густых волос. Они уже не напоминают сухую копну, переливаются на солнечном свету, мягко ложатся на плечи.       «И что же ты хочешь? "Похоть?"».       Желание мягко обхватывает его сущность, так же она поступает и с Элизабет. То, что между вами было, есть, это не похоть, Джон, это что-то абсолютно другое. Оно возвышенное и прекрасное, оно греет, а не отравляет. Пальцы Крестителя оказываются в её прядях, касаются кожи головы. Портман чуть шевелится, не желая согнать дымку.       Прохладное лекарство заполняет вены.       «Это для твоего же блага. Это очищение».       Вырезанные им шрамы её не беспокоят. Элизабет уже не понимает, где хорошо, а где плохо, что нормально, а что выходит за рамки. Возможно, она не умела различать все это еще с детства. Грехи выведены на её теле Джоном с осторожностью и усердием. Это не может быть неправильным.       «Покажешь мне, что именно изменилось?».       Она почти ничего не чувствует — ни прикосновений губ, ни прикосновений рук, ни тяжелого дыхания. Лиз кажется, что рядом с ней витает запах Крестителя, но дымка слишком ненадежная и легко может ускользнуть. Её сознание находится на границе, жутком перепутье — пока разум понимает, что Джона нет, Лиз упорно убеждает его в обратном. Джон не умер.       Он нужен ей прямо здесь, сейчас, в эту секунду. Все сказанные им слова не были впустую, его бархатный и глубокий голос никуда не уходит из её памяти, из её тела. Ощущения их недавней близости слишком живые. Возможно, она даже могла бы отдать свою жизнь, чтобы жил ты. Она будет оберегать тебя и больше никогда не причинит вреда.       Джон Сид умер, Элизабет. Ты своими глазами видела, как что-то подлетело в воздух, а рассветно-фиолетовая пелена вдруг озарилась ярким пламенем, что мог перекинуться на умирающие деревья рядом.       Ты больше никогда его не увидишь.       Но это ведь неправда. Она его чувствует, чувствует прямо сейчас. Губы мужчины касаются лба, щек, подбородка, шеи, ласкают грудь, целуют руки, много времени уделяют шраму над сгибом локтя. «Гордыня» новая и все еще воспаленная, а «Гнев» начинает немного походить на то, что есть у самого Крестителя на груди. Когда больной разум девушки думает, что язык Джона проводит линии по старому шраму, медленно спускаясь ниже, она резко втягивает носом воздух. Теплая рука Сида гладит низ живота, пока губы целуют нежную кожу вокруг пупка.       Она любит тебя, Джон. Она должна была сказать, не сомневаясь и не жалея.       Она не испугалась того предназначения, которое выбрал для неё твой брат. Это свяжет тебя и её на всю оставшуюся жизнь… уже связало. Ты должен быть здесь вместо Марка. Ты должен был слышать и видеть. Она до сих пор помнит твой взгляд, когда прозвучали те слова — бескрайнее удивление и тихая робкая надежда.       За эти месяцы ты принял её и понял так, как никто другой за всю жизнь.       «Ты будешь сильной. Прекрасной».       Джон её не бросил, не оставил. Нет. Он сейчас здесь, рядом, в её голове, под кожей, в каждой мысли. Лиз медленно тянется к животу и робко накрывает её левой рукой, свободной от капельниц. Джон здесь, внутри неё. И это навечно. Она больше никогда его не отпустит.