Праведное пламя

      Сосредоточься и оглянись вокруг. Не стоит закрывать глаза — тебе надо подметить каждую мелкую деталь, каждый легкий взмах крыльев бабочки, из-за которого на другом конце планеты завтра снова свергнут прежнюю власть, поднимая головы ненужных правителей на пики. Каждый день происходит что-то непоправимое, каждый день чья-то жизнь заканчивается, а чья-то начинается: такое было и раньше, просто теперь терпящие поражение в борьбе с самими собой люди наконец перестали слепнуть один за другим.       Чтобы жить, необходимо думать. Чтобы выжить — бороться. А чтобы не исчезнуть — повиноваться.       Что ты чувствуешь прямо сейчас? Хочешь заплакать? Засмеяться? Готова ли ты бороться за свои идеалы и действительно ли веришь в них так, как думаешь? Реальность погружает каждого в бесконечную западню, создавая все новые и новые уровни. Кто-то может не справиться. Кто-то обязательно оступится и потащит за собой остальных на глубокое дно, где некоторым не удастся погибнуть сразу. Боль будет проходить по телу электрическим током и вызывать непроизвольные судорожные сокращения до тех пор, пока сердце не прекратит трепыхаться.       Что ты видишь?       Бесконечную пропасть, от которой теперь есть вариант спастись всем, кроме тебя?       Нравится то, куда тебя привели твои решения?       В груди разливается темное ночное полотно, когда-то ставшее домом для сотни звезд. Элизабет надеялась и верила — звезды множились, Элизабет находила в себе силы, зашивала воспаленные раны без обезболивающего, сжимала зубы и не позволяла слезам показаться в уголках глаз — звезды увеличивались в размерах. Незначительно, но было хотя бы что-то. Надежда, за которую можно было ухватиться, совсем как цепляться за чужую руку и оставлять на коже красные следы от своих пальцев.       Звезды начали гореть ярче, когда постоянная насмешка и затаенная злоба в глазах Джона Сида превращалась в плохо скрываемый интерес. Когда Джон прижался лбом к её животу в ту ночь и сказал ей, что она может остаться в этой комнате рядом с ним — темно-фиолетовый, бордовый разлились по звездному пространству. В моменты близости мир Лиз взрывался, звезды горели ярче, почти ослепляли, но согревали своей теплотой.       Они не были холодными, хоть и оставались недоступными.       Одна за другой образовывались новые туманности, звезды подсвечивали клубы газа и пыли — зарождалось что-то абсолютно новое. И когда Джон наконец узнал самые страшные тайны Элизабет, когда не отвернулся и не стал относиться иначе, то яркость на определенном участке стала невероятной, и за этим последовала вспышка сверхновой. Портман приняли, а взамен этого она сама перестала давить в себе сильное чувство, что никогда больше не пропадет. Даже если будут гаснуть и исчезать звезды, то это чувство никуда не денется, будет рядом с ней. В ней.       С каждым часом ощущение легкого блаженства превращалось в испуг и одержимость. Что-то в Лиз не верило результатам анализов, что-то продолжало сомневаться и говорить, что это всего лишь бешеный сбой в работе организма из-за того, что она провела столько месяцев под землей. Доктор Локк не прав, в своих выводах он ошибается.       Через полтора дня Портман оказывается в другой больнице, перевезенная в соседний крупный город по распоряжению собственного врача. Видимо, Гарри Локк действительно обладает огромным влиянием, раз другие врачи спешат пожать ему руки и спросить, как поживают он и его семья. Элизабет, чувствующая легкое онемение в конечностях, пропускает часть слов мимо ушей, сосредотачиваясь на коротком разговоре Марка и Луизы.       «Не волнуйтесь, мисс Ричардс, я о ней позабочусь».       С глупейшим неверием окончательно покончено, когда на монохромном экране УЗИ появляется четкая картинка, а на лицах Локка и его знакомой-гинеколога, имени которого Портман не запоминает, расцветают счастливая улыбка и яркая надежда. Они переглядываются друг с другом, восторженно что-то шепчут, пока обрадованная женщина водит датчиком по животу Элизабет, покрытому липким плотным гелем.       Он на самом деле существует.       Он, она — сказать сложно, срок очень маленький, но Лиз не может оторвать взгляда от слегка размытой темной точки на экране. Женщина-врач, проводящая исследование и разговаривающая с Локком, указывает курсором на крохотный зародыш, а в Элизабет все моментально замирает. Она не слышит размышления врачей насчет довольно высокого уровня гормона в крови и того, что это может означать.       Девушка смотрит на экран, не моргая.       «Новая Элизабет станет матерью детей нового Джона Крестителя».       Портман касается холодноватой кожи живота после УЗИ, полусидя на кушетке, указательным пальцем чертит круги чуть ниже пупка. Вместе с горечью утраты, горечью, которая всегда будет теперь преследовать её по жизни, она чувствует сильнейшее непоколебимое счастье, печальную неуверенность и робкий страх. «Это Дар Божий», — убеждал её накануне Марк, и теперь Элизабет верит в это. Маленький развивающийся внутри неё организм является результатом того, что произошло между ней и Джоном. Лиз точно знает, что любит младшего Сида со всеми его несовершенствами и изъянами. Любит и не чувствует в этом ничего странного, будто бы Джон по щелчку пальцев перестал быть тем, кем он являлся все это время, будто бы никогда не был садистом или убийцей. Девушка уверена в том, что Джон любил её.       Любит, поправляет она себя.       Большой палец ложится немного поверх пупка: Портман концентрируется на ощущениях, но не чувствует ничего, кроме легкой прохлады. Будто бы на расстоянии нескольких миль врач говорит, что срок примерно четыре недели, и все изменения в организме пока проходят незаметно, на уровне клеток.       Джон любит её, и он жив, старается убедить себя Элизабет час за часом, но бросает попытки и прижимается щекой к мягкой холодной ткани подушки. Бывшая Помощница шерифа округа Хоуп, оставшаяся абсолютно одна, знает, что навязанная самой себе сумасшедшая иллюзия не является правдой. «Мне жаль», — сказал ей Марк, а она до сих пор закрывает глаза и вспоминает четкие отлаженные движения Сида тогда, когда он помогал надевать ей защитный костюм. Вспоминает, как мужчина поглаживал её по волосам, как позволял засыпать, прижимаясь лбом к своему плечу, как последние несколько дней в его бункере поднимал руку и неуверенно обнимал её, лежа в кровати. Лиз утыкалась носом в его бок и поглаживала мышцы живота и груди, постепенно растворяясь.       Она никогда не думала о… детях. Почти никогда до того момента, как оказалась в бункере и была вынуждена отправиться в спальню к Крестителю. Знаний Портман хватало на уверенность в том, что секс без защиты может повлечь за собой последствия. Так и произошло, но… она не боялась. Наверняка она сейчас должна чувствовать страх перед будущим и неуверенность в собственных силах, предполагает девушка, вымученно улыбаясь и поджимая колени. Она осталась совсем одна, а непробиваемый Марк постоянно теперь находится в непосредственной близости, будто бы защищает от кого-то. Он пообещал ей и её тете, что все будет хорошо. «Они» позаботятся.       Помощница пытается распознать в себе оттенки паники, боязни, но ощущает только нежный трепет, радость вперемежку со скорбью и болью. Наверное, правда просто в том, что она подсознательно хотела этого довольно давно, и после слов Джозефа Сида её желание только укрепилось.       Часть Джона теперь живет в Элизабет, а она делится с ней силами, оберегает и наполняет жизнью. Так теперь будет всегда. Этого у неё никто не отнимет, твердит самой себе девушка, поглаживая обнаженный живот, будучи скрытой от глаз Марка одеялом. Портман страдает и не контролирует слезы, появляющиеся в уголках глаз: это не истерика, это слезы очищения, так ведь говорил ей Креститель? Вместе с болью она чувствует спокойствие и разрешает себе искренне улыбнуться. Чуть ли не впервые за это долгое время.       Все это к неё никто никогда не отберет. Пусть только кто-то посмеет протянуть руки — Лиз вгрызется в его шею и размозжит голову голыми руками. Девушка лелеет эту мысль и прижимает ладонь к плоскому животу. Она потеряла невозможно много и теперь не позволит отнять то единственное, что заставляет жить дальше, дышать каждую минуту, слабо, но искренне улыбаться прямо сейчас.       Марк смотрит на неё с благоговением и почтительно склоняет голову — совсем как при разговоре с Джоном. Марк не врал — он действительно пытается защитить, поэтому уже спустя несколько дней они собираются и летят на землю, еще полгода назад звавшуюся штатом Массачусетс. В Бостоне их встречает плохая погода, сильный ветер и десять преданных человек, готовых защищать свои идеалы и дело семьи Сидов до последнего вздоха. Наверное, для Элизабет из прошлого это было бы невероятно жуткой картиной, но сейчас она засыпает, не испытывая опасений за свою жизнь.       Из Бостона они едут в Портленд, пересекают три контрольно-пропускных пункта с поддельными документами. «Не все люди опомнились. Не все открыли глаза», — делится с ней Марк, сидя рядом на заднем сидении и рассматривая её профиль. На Элизабет парик из коротких светлых, почти белых волос, и перед отъездом она не узнает себя в зеркале. После Портленда машины несутся в Уотервилл. Девушка разглядывает мир через затемненное окно и видит множество военных с оружием наперевес, холодных неприветливых участков, за лужайками которых перестали следить, понурых людей, уже привыкших к создавшейся обстановке. Замолкнувшая природа тоже пытается выжить и подготовиться к зиме, которая в этих краях бывает достаточно холодной.       Молчание и легкое напряжение, охватившее внедорожник, помогает Портман уснуть. Они без проблем переходят через границу и уже через несколько часов въезжают в Квебек.       Помнишь, как ты хотела перевезти в Канаду после задания в Хоупе свою семью, воспользовавшись существующими программами переселения?       Сонным взглядом Лиз осматривает десятки табличек с французскими наименованиями и раскрывающийся перед ней город, все еще не потерявший своих красок. Может показаться, что здесь, пусть и не так далеко от границы, жизнь течет совсем иначе и никто не знает о катастрофе мирового масштаба. Элизабет признает, что ошибается в своих предположениях, когда уже спустя милю они встречают укрепленный пост военных.       Их место назначения располагается в получасе езды от центра города.       Марк еле слышно бросает ей «Мулен-Вальер», когда засыпающая природа вновь сменяется постройками. Иногда дорога виляет из стороны в сторону, но Лиз старается держаться. Осталось совсем ничего, какие-то минуты по сравнению с часами, проведенными в дороге.       Небольших размеров трехэтажный особняк находится вдали от других построек у самой реки, сливаясь с местным пейзажем из-за темного кирпича. Участок выглядит ухоженным, хоть и пустынным. Встречать группу в десять с лишним человек выходят двое, и Портман вздрагивает, когда их обеспокоенные взгляды находят её среди собравшихся.       Людей в доме намного больше, узнает девушка уже через несколько часов. Её личная помощница, горничная, повар, садовник и три врача. Большую часть её новых «друзей» составляет охрана, день и ночь следящая за особняком и его окрестностями. В выделенной ей спальне Лиз сдерживает жгучие слезы, вспоминая о… ребенке. Средних размеров точке на экране аппарата УЗИ, из-за которой врачи так обрадовались. Доктор Локк сказал ей не волноваться и держать себя в руках — слова, которые слышит любая следом за новостью о беременности.       «Я тебя найду. Я обещаю».       Лиз привыкает к новому дому и новым людям, учится заново дышать чистым воздухом и приспосабливается к солнечному свету. Каждый обитатель особняка смотрит на неё с восхищением и поклонением. «Священное дитя Крестителя», — слышит Портман, поднимаясь по ступенькам на третий этаж в отведенную ей комнату. Дальше по коридору находится лифт — он понадобится ей в скором времени, мелькает в голове мысль.       Элизабет пытается жить дальше и осознать, что произошло. Она давным-давно разобралась в себе и приняла все, что от неё требовалось. Она каждый день ложится спать под чутким взглядом внимательной Серенити, смотрящей на девушку с любовью и нежностью. Серенити за сорок, но она совсем не выглядит на свой возраст, собирая темные кудряшки в высокий хвост и накрывая Портман прохладным одеялом.       За секунду до того, как провалиться в сон, ей кажется, что рядом находится Джон. Она больше никогда не увидит его рядом. Он её не найдет и не выполнит своего обещания.       «Ты будешь рядом с нами, потому что так будет необходимо. Будешь и отдавать, и получать. Поддержку, понимание, любовь, доверие», — произносит в её голове старший Сид поздним вечером, когда Портман находится одна в необжитом рабочем кабинете. Марк сказал, что у них не получилось добраться до бункера и они так и не смогли связаться с Отцом. Они не знают, что с ним происходит, но пока не могут предпринять еще одну попытку послать в Хоуп спасательный отряд.       Лиз поджимает губы, когда слышит неутешительные новости. Никто не знает, что с Джозефом. Никто не спас Датча, которого то и дело сковывали судороги. Она обещала помочь ему и вытащить его из округа. Свои обещания ты тоже не выполняешь, Портман.       «Очень скоро ты поймешь. Прикоснешься к своей утробе и ощутишь силу. Станешь могущественной. И перед тем, как возродится наш мир, в нем снова будет жить справедливость».       Она понимает значение «справедливости» только во время очередного УЗИ спустя полторы недели после приезда в Канаду. В комнате присутствуют Серенити, Марк и два врача, один из которых оказывается сыном Локка из Оклахомы. Мужчина всматривается в экран, сжимает пальцами датчик и вдруг широко улыбается. За эти несколько дней Элизабет впервые видит младшего Локка таким, после чего снова поворачивает голову и смотрит на картинку.       «Справедливость» Джозефа Сида действительно существует.       Она отняла жизнь двоих вестников.       Она даст жизнь двум детям Джона Крестителя.       Лиз замирает и еле заметно дрожит, игнорирует радостные улыбки присутствующих в комнате, их преданный шепот и робкую еле слышную молитву Серенити. Ей хочется закрыться от каждого, оказаться в непробиваемом панцире и обхватить свой живот руками. Вытирая гель со своей кожи, она смотрит в глаза Марка, пока в голове вертится один-единственный вопрос.       «Почему сейчас здесь стоишь ты, а не Джон, Марк? Почему не ты оказался в той машине?».       Её тело медленно меняется. На ультразвуковом исследовании уже видны очертания тел и головок, а врачами исключены основные внутриутробные пороки. Элизабет чувствует тяжесть в груди и пытается коснуться чувствительной кожи через одежду, чтобы как-то унять неприятное ощущение. Она откидывается на спинку удобного кресла, но с каждым днем становится все хуже. Грудь увеличивается в размерах, а Лиз оглядывает себя перед сном в зеркале, всматриваясь в живот. У неё в ушах стоит еле слышное парное сердцебиение, которое можно было распознать во время УЗИ.       Лиз напрягает желваки и закрывает глаза, чувствуя слабую усталость. Она хочет, чтобы Он был рядом. Он был достоин и имел право увидеть это все и услышать. Она сильно скучает. Очень и очень сильно.       В особняке её никто не ограничивает, скорее, все упирается в передвижения по городу. Марк вежливо и учтиво намекает на то, что это может быть небезопасно, но соглашается отпускать Элизабет погулять в находящийся рядом тихий парк. Наличие охраны рядом обязательно, да и на охрану они практически не похожи: в обычной темноватой одежде мужчины лет тридцати-сорока хорошо сливаются с немногочисленными местными.       «Это все для твоей безопасности, Элизабет», — выдыхает Марк, выпрямляя спину и отрываясь от бумаг на столе.       Её никто не ограничивает, её никто не считает инкубатором — так, по крайней мере, кажется самой Портман. На Рождество в состоянии абсолютной секретности на пороге дома оказывается Нейтан вместе с русоволосой женщиной, которая не выглядит на свои сорок четыре.       Элизабет позволяет себе наконец расслабиться и улыбнуться. Она носит свободную одежду: её живот заметно округлился, что Лиз старается всеми возможными способами спрятать. Пережевывая кусок запеченной курицы, девушка вспоминает вкус консервов, которыми питалась около полугода. Лиз поднимает голову и откидывается на спинку стула, тяжело вздыхая. Что-то внутри екает, когда в дверном проходе, ведущем в коридор, она замечает темноволосого мужчину, со спины сильно напоминающего младшего Сида.       Эмоции крепко сжимают шею и мешают воздуху поступать в легкие. Мужчина оборачивается и оказывается одним из охранников, Фредом.       Она часто видит Его в других людях — в особняке, где теперь живет, на улице в незнакомцах, лишь отдаленно напоминающих Крестителя. До Элизабет доходит множество новостей об остальной части мира несмотря на то, что в особняке отсутствует и телевидение, и интернет. По телевизору можно просматривать лишь заранее скачанные фильмы, доступа к безумным новостным каналам, ежечасно поливающим общество все новой порцией негатива, нет.       Портман помогает Нейту разобраться с бумагами, пока Марк разговаривает с новоприбывшей Терезой.       Лиз старается вслушиваться в каждое слово, но в приглушенном шепоте ничего не разбирает. Марк, контролирующий до этого большую группу людей, примкнувших к проекту, теперь вынужден отсиживаться с ней здесь, и не сказать, что это его очень угнетает. Высокий мужчина все так же бегло смотрит на неё и часто опускает голову — видимо, при разговоре с куда более «уважаемыми» он показывал свою покорность.       Но никто из присутствующих здесь мужчин ни разу не посмотрел на неё непозволительно.       Ни разу.       «Ты была выбрана самим Богом для Крестителя», — радостно делилась с ней Серенити, причесывая длинные волосы, не касаясь шрамов на спине. Серенити радостно улыбнулась, когда увидела их впервые, и сказала, что это еще один знак от самого Господа. За это время на поверхности Элизабет преобразилась. Организм получал все необходимые питательные вещества, ей привозили самое лучшее, доставали фрукты, растущие на других континентах, старались сделать все, чтобы угодить, словно видели перед собой не беременную девочку, за которой было необходимо приглядывать, а самого Сида.       «Господь даровал тебе сразу двух прекрасных детей, что проведут нас к Вратам Эдема, когда вырастут», — Серенити всеми силами старалась помочь, но все чаще неприкрытая нескончаемая радость женщины Портман бесила. Серенити было велено изображать счастье и окрыленность происходящим, но, несмотря на все это, женщина действительно любила Элизабет. Она горевала по Отцу, который когда-то указал ей верный путь, и по Крестителю, который помог её родной сестре вновь почувствовать необходимость жить.       Смотря на Нейтана, набрасывающего на плечи Терезы теплый плед, Элизабет понимала, что каждый в этом особняке скорбит и ощущает боль, вот только их чувства никак не сравнятся с тем, что приходится испытывать ей.       Она пытается жить без него. Видит его в темноволосых незнакомцах, видит его во снах и очень часто ощущает в своей постели. Джон незримо присутствует рядом и обязательно протягивает руки то к её лицу, оглаживая щеки, то к её животу, накрывая сверху её ладонь. Он бы обрадовался, увидев, что она вновь пришла к своей старой форме, усмехается Элизабет, когда майка привычного размера оказывается ей впору. Идет стремительное увеличение веса, хотя она старается питаться правильно, ест пачками все прописанные врачами витамины.       Частые УЗИ и всевозможные проверки становятся неотъемлемой частью жизни Элизабет. Начало две тысячи девятнадцатого года ознаменовано для неё сильным и быстрым сердцебиением. Локк, порой напоминающий ей своим поведением Джона, вмиг серьезнеет и приоткрывает рот. Он, врач, тоже называет этих детей даром Божьим. Токсикоз, беспокоивший Лиз максимум полторы недели, быстро испарился. Её не мучает то, что обычно беспокоит будущих матерей в таких ситуациях.       «Тебя благословили, Лиззи. Как и всех нас. Твои дети создадут лучший мир», — произносит Серенити твердо и вдохновленно. На этот раз она не улыбается, говоря это в присутствии Марка и Локка, словно озвучивает то, что было понятно с дня начала мироздания.       Она бы никогда не подумала, что ей могут понравиться эти изменения в своем теле. Что растущий живот и наливающаяся тяжестью грудь с потемневшими ареолами вместе с куда менее приятными внешними признаками вдруг может стать так необходима. Звезды на ночном небе вновь множатся и начинают переливаться одна за одной. Звезды отлично видны здесь, в Канаде, вдали от сильно освещенного города, за высокой оградой, не пропускающей проблемы окружающего мира.       Портман видит Марка, забирающего фотографии УЗИ из папки врача, и изначально не придает этому никакого значения. Это повторяется еще раз, и еще, пока она не замечает в случайно оставленном без блокировки телефоне свои фотографии. Лиз пробирает легкий холод, и она тут же кладет мобильный на место, отходя от него на несколько шагов.       Какую игру ты ведешь, Марк Брэйви? Уверен ли ты, что знаешь, как в неё играть?       Луиза может вырваться к ней только после Нового года, и неделю они проводят вместе. Тетя старается не реагировать так, словно её что-то беспокоит, старается быть приветливой и общительной, но все равно с опаской смотрит на растущий живот Портман, пока девушка не прикрывает его рукой и не хмурится. Луиза не имеет право так смотреть на неё — она ей не мать и не может рассуждать, что правильно, а что нет. Луиза могла бы упрекнуть её в связи с «фанатиками» — когда-то давно Элизабет тоже так их называла. То, что Портман видит сейчас, слабо подходит под распространенное понимание этого слова. Люди вокруг не желают никому зла, уверяет себя девушка, наблюдая, как тетя и Марк о чем-то разговаривают и улыбаются друг другу.       На следующий день Луиза уже готова обсудить новое предложение Марка касательно своего отдела в Бюро, а Лиз все продолжает следить за мужчиной.       Он делает много ошибок и совсем уж глупо оступается. Он будто по чьему-то приказу начинает вводить Портман в дела проекта, предоставляя ей отличную возможность поспрашивать что-то о прошлом Джона. «Гнев» и «Гордыня» сильно жгут, глаза вновь застилают слезы при мысли о младшем Сиде, но Элизабет вовремя опускает голову вниз. Округлившийся живот виден под светлой хлопковой майкой.       «Ты будешь рядом с нами. Будешь сильной».       Ощущая Джона за своей спиной, она не слышит слов Марка. Сначала слабый толчок, который можно принять за странный спазм, а потом новый, сильнее. Элизабет испуганно прижимает руки к животу и чувствует слабые и такие нужные удары всем телом.       Они живые, они развиваются и растут. Они её. Они — часть Джона.       Они начинают реагировать на её голос и распознают смех, а потом будто бы просят, чтобы она говорила побольше — слабо стучатся, стоит Лиз замолчать и переключиться на другое дело.       В свой двадцать пятый день рождения Элизабет напоминает себе постепенно надувающийся воздушный шар или человека, проглотившего средних размеров арбуз. Они не устраивают большой праздник, в то время как Лиз настаивает на полном его игнорировании.       Джона нет рядом. Джона рядом не будет, ты понимаешь, Элизабет?       Ты помнишь, что произошло?       Стоя около окна и рассматривая реку за окном, Портман скрещивает руки на груди и выравнивает спину. В свои двадцать пять, в начале февраля, она наконец может беззастенчиво и радостно улыбаться, плача теперь уже от счастья. От Джона Сида у неё скоро родится два маленьких мальчика — благодаря сроку доктор Локк определил пол с высокой точностью. Лиз не боится жить в окружении людей, которые не хотят причинить ей вред, которые в какой-то степени боготворят её и сильно уважают. Ей это нравится. Они будут продолжать любить её, потому что никогда не узнают, кто повинен в смерти Джейкоба и Веры.       Портман заберет эту тайну с собой.       Лиз вздрагивает и быстро поворачивает голову вправо, заслышав легкий шум. В паре метров от неё стоит Марк, вцепившись в черный фотоаппарат пальцами, и выглядит так, будто его застали на месте преступления.       — Я хочу, чтобы об их рождении помнили, — скромно оправдывается мужчина. Он снова и снова становится маленьким нашкодившим ребенком, хотя старше Лиз чуть ли не в два раза, а сильнее раз в девять-десять.       Охрана вот-вот будет подчиняться ей, а не Марку.       Ты сможешь разделаться с ним, если что-то пойдет не так, Элизабет.       Когда мужчина поворачивается на пятках и намеревается проследовать дальше по коридору, Портман останавливает его, глубоко вдыхая.       — Кому ты относишь все эти фотографии?       Все эти месяцы слабый лучик надежды теплится внутри неё. Лиз не дает возможности ему прорасти, ведь потом, в случае её ошибки, будет только хуже. Ты должна быть сильной, Элизабет, помнишь, как Джон говорил об этом? Ты должна заставить его гордиться тобой.       Марк либо бесспорный идиот и медленно вставляет проекту и каждому его участнику нож в спину, что уж очень маловероятно, настолько он предан, либо… либо тут что-то абсолютно другое. То, о чем никто не знает, а единицы обязаны молчать.       Она верит, потому что не хочет считать правдой другую версию. Мир забрал у неё все, и Лиз готова потребовать с него в десятки раз больше.       — Все, что мы делаем, — вдруг начинает Марк, облизывая губы и опуская взгляд. Его темная щетина придает ему угрюмый и строгий вид. — Мы все делаем ради тебя и твоей безопасности. Ради них.       «Какое-то время, и мы вновь увидимся, на этот раз уже по другую сторону. В новом мире».       «Я найду тебя. Я обещаю».       Под тяжелым и требовательным взглядом Элизабет Марк будто бы сгибается пополам.       «Ты ощутишь свою мощь. Ты будешь сильной».       Её вены наполняются чарующим теплом, а тело кажется удивительно легким. Мальчики будто бы греют её изнутри, еще не рожденные, но уже прижимаются к её груди и дарят защиту.       — Господь все видит и слышит, — напоминает мужчине отрезвляющие слова Портман. Её сердце бьется ровно и четко, а два крохотных, готовящихся через несколько месяцев прийти в этот новый мир, пока что не могут подражать его ритму. — Ты не врешь мне, Марк?       По легкой дрожи и запоздалому «нет» Элизабет понимает всё, что ей было так необходимо. Вверху живота она чувствует легкий толчок и прикасается к одежде рукой. Мальчики успокаиваются, когда она улыбается робко и искренне, закусывая губы и часто моргая.       «Какое-то время, и мы вновь увидимся, на этот раз уже по другую сторону. В новом мире».       Двенадцатого февраля две тысячи девятнадцатого года в свои двадцать пять Элизабет чувствует, как её вселенная, её темное полотно с тысячами звезд, сияет так ярко, как никогда раньше.