Дурачок

Страх. Какаши постоянно чувствует чужой, почти первобытный, страх и ничего не может с этим поделать. Это тяжело. Поначалу казалось, что дело и яйца выеденного не стоит: хорошо охраняемый дом (ну чем не логово?!) и сильный, могущественный клан за плечами. Дурачок должен был понять, что теперь все по-другому, что и сам Какаши другой! Но не понимал… В последние дни становилось особенно прохладно. Какаши глубоко вздохнул, наслаждаясь свежим воздухом, и, уловив звук чужих приглушенных рыданий, поморщился. Опять. Тряхнул головой, прогоняя некстати лезущие мысли, и уставился в открытое окно. Все делали вид, что все нормально. Что так всегда и было, - перевернулся на бок, - что Ирука всегда плохо ходил или сидел, уставившись в одну точку. Что ему всегда нужно было глотать огромную кучу таблеток и хвататься за любую поверхность, чтобы не упасть навзничь после неудачной попытки встать. Что он всегда просыпался по ночам в криках, пытаясь найти свою семью. Какаши, услышав особенно громкий всхлип, вздохнул. Везде обман. В этом доме лишь опухшее и бледное лицо дурачка, с до сих пор не до конца сошедшими следами от ударов, соответствовало действительности. Ирука его ненавидел, Какаши это чувствовал. Ненавидел и до ужаса боялся. А он не знал, что ему делать. Поначалу, наученный опытом встречи в палате, пытался быть мягче, спокойнее… Не помогло. Самоконтроль, подгоняемый чужой слабостью, трещал по швам. Он сдерживал себя из последних сил, а потом… А потом он сорвался. Вспомнил все тычки и подначки, слова, злые и жестокие, что срывались с его языка, и угрюмо морщился. Это было отвратительно. Даже слишком. Смотря на напуганного и зажатого в тиски дурачка, из-за злости не замечал, как своими же руками рушил то доверие, которое между ними когда-то было. Не хотел замечать. Казалось, вот-вот, еще немного и глупый дурачок встанет и оттолкнет его. Закричит, попытается ударить или… или сделает хоть что-нибудь. Просто что-нибудь… Неужели это так много? Но тот лишь сильнее вжимался спиной в стену и прятал взгляд. Как-то после приезда увидел, как дурачок вышел из ванной с еле приглаженными, обкоцанными спереди волосами так, что его челка, уже почти отросшая, стала практически полностью закрывать глаза. Он больше на него не смотрел. Даже украдкой. Какаши понял это не сразу, лишь по прошествии какого-то времени вдруг вспомнил, что у дурачка большие тепло-карие глаза. Вспомнил и удивился, ведь так давно их не видел. А еще немного расстроился. Внизу послышался легкий шорох и звук пролившейся на пол воды. Снотворное — догадался и тут же досадливо нахмурился. — Скорее всего проспит до следующего вечера, если, конечно, ему опять не приснятся кошмары.

***

Утром, спустившись для завтрака, с удивлением замер, приметив стоящего у столешницы дурачка. Поняв, что тот его еще не заметил, хотел уже уйти, но оступился и, зацепившись за дверной косяк, понял, что опоздал. Ирука замер от страха и со всей силой сжимал в руках стакан. Какаши не стал ничего говорить. Молча развернулся и ушел. Уже на выходе услышал облегченный вздох и угрюмо поднялся в свою комнату. Что ему делать? Не хотел ведь его обижать. Правда не хотел! Просто… Когда отец сказал, что Ирука стал бетой, он здраво рассудил, что когда-то тот им не был. А это уже неплохо. Ему казалось, что если он сможет надавить на прежние инстинкты, слегка прогнуть его или вызвать на поединок, то тот наконец очнется и поведет себя как альфа. Пусть и дефектный, бестолковый и вообще… Но альфа! Тщетно. Дурачок и до этого был альфой так себе. Дефект на дефекте… Такой бы врядли смог жить в обычном обществе даже здоровым — загасили бы на корню при первой же возможности… Наконец, услышав, что дурачок покинул кухню, решил все-таки спуститься. Да уж, если бы ему раньше кто-нибудь сказал, что он будет вести себя как нежданный гость в своем собственном доме, он бы покрутил пальцем у виска. В любом случае, как бы это не выглядело, отступать он не намерен. По крайней мере до тех пор, пока это помогает. Как говорилось в одной из книг: «Не можешь помочь — так не мешай». Сейчас это все, что он может.

***

Ох, если бы Какаши мог запечатлеть на картине взгляд Мизуки, только-только переступившего порог их дома и встретившегося с ним глазами… Он бы повесил это творение прямо в холле! С наслаждением хоть каждый день бы смотрел, как на прежнем высокомерном лице расползается удивление. В этот раз этот гад как миленький пригнул голову и выказал свое уважение. Ублюдок! Как будто оно было Какаши нужно. Ему нужна месть, а не эта дурацкая пародия на приличия. В любом случае, начинать первым драку в собственном доме он не собирался, а значит, придется выждать подходящий момент. Выждать или — Какаши оскалился, — создать. Какаши поправил маску на лице. Из-за слишком чувствительного нюха ходить без нее было уже проблематично, и он, до этого ненавидящий эти куски тряпья всей душой, с удивлением теперь отмечал их удобство и практичность. А еще это было удобно и из-за Ируки. Запаха морского бриза больше не было, он сменился стоячей, почти болотной водой, и маска помогала ненадолго забыть об этом. Да и в целом, в их клане такие носили часто, и это было еще одним немаловажным плюсом. Ведь он Хатакэ, а они всегда ассоциировались с танто, печатью на левом плече и двумя масками: тканевой и фарфоровой. Он неосознанно коснулся левого плеча и нетерпеливо улыбнулся. Скоро у него будет точно такая же печать как и у отца. Их никогда не ставили просто так, считалось, что альфа должен был ее заслужить. И, если Какаши не ошибался, он самый молодой член клана, после великого Копирующего, который будет удостоен такой чести так рано. Единственное, что его беспокоило — это дурачок. Тот был «подбитой птицей» — слишком легкая добыча для присутствующих, а значит, была большая вероятность, что в какой-то момент его просто начнут «гасить». Поначалу он хотел запереть его в комнате, но, учитывая, что тут был отец, это могло бы вызвать ненужные вопросы. Какаши поморщился, вспомнив, как Сейро провел ему целую лекцию на тему того, что хоть дурачок теперь, будучи бесклановой бетой, находится в самом низу классовой иерархии, — стоит относиться к нему спокойнее. Какаши этот разговор не понравился. Так не говорят, не должны говорить о живых. Особенно о тех, кто по факту представляют из себя нечто большее чем — он оглядел разношерстную толпу гостей, — чем все остальные вместе взятые. Как будто эти взрослые что-то понимают. Уж точно не больше чем он, когда впервые увидел Ируку у них в коридоре. Да, он и сам ведет себя иногда грубо по отношению к нему, но это не потому, что ему хочется сделать больно. Как с Мизуки. Он просто видит, явно видит, что тому нужна помощь, а больше ничего не умеет. Вот и выходит вот так. Плохо. Огляделся, пытаясь найти дурачка в этой толпе знакомых лиц. Он видел его лишь вначале, когда гости только появлялись, а потом, отвлекшись на Мизуки — потерял. Ребята разбрелись на небольшие группки по интересам и — Какаши цепко оглядел их, — явно по статусам. Клан, деньги, власть — учитывалось все. Подобные деления всегда были жесткими — а уж в боевых кланах и подавно. Чем ниже статус — тем тише и незаметнее себя старались вести, лишь бы не оказаться на дороге у кого-то повыше. Их позвали к столу. Какаши, здраво рассудил, что теперь-то, когда они все будут за столом, он точно сможет его наконец найти, но место рядом так и осталось пустовать. Он незаметно приподнял маску, пытаясь найти его во всей этой разношерстной толпе, и с удивлением отметил, что тот, видимо, на кухне. С прислугой.

***

Дурачок действительно был там. Сидел в углу, пока нанятые официанты раскладывали еду и украшали блюда. Лишь тихонечко наблюдал, чувствуя на себе недоуменные взгляды, пока один из поваров, взрослый огромный альфа, его не заметил. Тот посмотрел немного грозно, как бы прицеливаясь, и хотел уже было от него избавиться, но в последний момент передумал. Он слышал о нем. Все слышали. Маленький сирота из морского клана. Клана, который что-то там натворил. Что именно никто не знал, но в том, что те этого заслужили, никто не сомневался, ведь где это видано, чтобы такое случалось просто так? В любом случае, сомнений в том, что малец родился в рубашке ни у кого не возникало. Мало ли, не только сумел выжить, пока его клан получал по заслугам, но и попал в клан самих Гончих. Повезло так повезло. Хатаке лишь подтвердили свое благородство, молча приняв этого болезненного оборвыша в свой дом и отправив его в лучшую клинику города. Даже, говорят, собирались, несмотря на разные статусы и положение в обществе, сделать его окусаном Какаши-сама. Только вот уже потом выяснилось, что никакой он не омега — а всего лишь очередная болезненная бета. Хатакэ действительно святые, раз все равно решили его оставить. Небось и в школу самую лучшую его отправят, по доброте душевной. Повар нахмурился. Не так он себе его представлял. Репутация у мальчишки, учитывая случившееся с его кланом, не самая лучшая, конечно, но взгляд… У ребенка такого взгляда быть не должно. Когда он подошел, Ирука неосознанно дернулся, и альфа поджал губы. Про морские кланы мало кто тут знал. Он и сам слышал о них очень мало. Только вот про клан Момочи Забузы, который был тем еще ублюдком. Кровожадные мерзавцы, убивающие все на своем пути. Судя по новостям, они до сих пор устраивают в своей стране разного рода стычки, где как дикари режут и убивают всех, кто встал у них на пути. Мальчик спрятал руки и попытался отстраниться, чем вывел альфу из ступора. Повар недовольно посмотрел на свои руки. Неправильно это, ой как неправильно. Чтобы там не натворил клан этого мальчонки, сам то он не виноват. Не виноват же, да? Не может ведь он быть виноватым настолько, чтобы быть обязанным до конца жизни носить на себе клеймо болезненного приемыша и иждивенца в чужом клане. Настолько, чтобы быть вынужденным прятаться от всех этих людей чужого круга на кухне вместе с прислугой. Повар почувствовал, что сам того не ведая, случайно разбередил свою же старую рану. Он отошел от него и уже вернулся к прерванному занятию, как вдруг, сам не зная зачем, сказал: — Хорош сидеть без дела. Там тряпка есть, протри столешницу. Ему казалось: «Вот оно!». Сейчас этот паршивец поморщит бровки, скажет что-то мерзкое, гадкое, скинет свою маску, и ему, повару, станет легче. Он сможет с чистой душой его, иждивенца мерзкого, выпроводить и больше никогда не вспоминать. Ни его, ни себя в его годы. Но мальчик ничего не ответил. Лишь подорвался, как будто ждал разрешения, и, схватив тряпку, стал ее предварительно тщательно намыливать. Альфа лишь горько смотрел на него, замечая высокомерные взгляды и недовольные лица… даже официантов… и твердо решил для себя, что выпроводить его из кухни не позволит уже никому.

***

Какаши уставился в свою тарелку. Какого черта? Это работа официанта - проследить, чтобы все заняли свои места, так почему дурачка не позвали? Почему все молчат, хотя и видят пустующее место? Особенно горько было от того, что он уже знал ответы на все свои вопросы. Бета. Кем бы не был дурачок раньше — то было другое. Того дурачка еще могли принять — а этого уже нет. Все изменилось. Он вздохнул, чтобы успокоиться, и оглядел присутствующих. Они заметили, что он и сам теперь другой. Видели шаринган и танто и теперь делали вид, что всегда так и было. Он ведь Хатакэ. Как же иначе. Когда начали сменять блюда, вдруг заметил открывшуюся дверь в кухню и проскользнувший силуэт дурачка в дверях. Он что-то нес и, судя по всему, что-то тяжелое, пока какой-то повар не забрал у него ношу и, вручив тряпку, не отправил куда-то к раковине. Какаши сжал кулаки и вышел из-за стола. Плевать на приличия! Уже войдя в кухню, увидел всполошившихся из-за внезапного визита слуг. Видимо, подумали, что где-то напортачили, и были готовы тут же все исправить. Но они ему были не нужны. Быстро оглядел помещение и, найдя дурачка, что-то там намыливавшего, уже собирался подойти и за руку вывести отсюда, как… замер. Дурачок, еще не заметивший его, повернулся к какому-то альфе в белом колпаке и что-то спросил. Спросил! Какаши уже и не помнил, когда тот в последний раз вообще разговаривал. Смотря как он, получив ответ, чему-то кивает и начинает убирать грязную посуду, понял, что это ему чем-то знакомо. Да, точно. Тот день, когда Ирука чистил микроволновку со сбежавшим молоком в попытке успокоиться. Какаши, так и не ответивший на напуганные вопросы персонала, молча развернулся. «Не можешь помочь — так не мешай». Если это то, что необходимо дурачку, он не собирается никак этому препятствовать.

***

Все наконец разбрелись. Отец, вынужденный кого-то там проводить, уехал тоже. Дом погрузился в тишину, лишь где-то на кухне было слышно тихое журчание воды из-под крана. Какаши устало облокотился на спинку дивана. Все прошло на удивление неплохо. Все были, мягко говоря, шокированы произошедшими в нем изменениями. Зато члены их клана чуть ли не светились от счастья. Да уж, если они и пытались скрыть, что вся эта суматоха была лишь прикрытием для обычного желания похвастаться, то это им слабо удалось. Он вспомнил удивленное лицо Обито и ухмыльнулся. У него самого-то шарингана еще нет, Учиха недоделанный. Звук воды прекратился. Какаши обернулся в сторону кухни, ожидая, что оттуда вот-вот появится дурачок. Тот весь день пытался избегать остальных, но, судя по всему, сегодняшний день пошел ему на пользу. Казалось, он даже стал спокойнее, как будто... как будто то, что так его угнетало больше не... Он не закончил свою мысль и шокировано замер. Все тело прострелило чувством чего-то… Чего-то плохого. Очень плохого. Не долго думая рванул со всех ног на кухню. Тот стоял прямо у раковины… с обнаженным танто приставленным к самому запястью. На то, чтобы грубо оттолкнуть его и отобрать нож — ушло лишь пару секунд. Увидев напуганный взгляд, не сдержался и влепил пощечину. Дурачок как подкошенный упал на пол и схватился за щеку. Какаши резко поднял его за воротник, прижал к стене и влепил еще одну. — Какого черта?! Ирука попытался увернуться и хоть как-нибудь спрятать глаза, но Какаши практически сжал его в тисках и, схватив за подбородок, повернул лицо к себе, вынуждая поднять взгляд. — Я задал вопрос! Дурачок молчал. Не плакал, не хныкал — лишь отводил взгляд, боясь посмотреть на него. Какаши был зол. Очень зол. Уже собирался ударить еще раз, как услышал тихий, спокойный голос: — Я все равно это сделаю. — Что…? — Он почти растерялся, — А, а как же твой дом! Тебе ведь нужен был твой дом? Дурачок поднял на него взгляд и медленно кивнул. — Да. Был нужен. — Я сожгу его! — Сожги. И дерево сожги. И меня сожги. Я уже знаю, каково это, — дурачок опустил взгляд, — это ведь гендзюцу называется, да? Какаши смотрел на него и понимал, что больше не имеет над ним власти. Что-то в нем окончательно сломалось. Дурачок смотрел куда-то вниз немигающим взглядом и тихо зашептал: — Я больше не хочу их видеть. Не хочу, чтобы они приходили ко мне во сне и били меня. Не хочу знать, куда бы они меня забрали и зачем. Я случайно тут оказался. Мне стоило остаться там, в убежище. Это все всего лишь случайность. — Я не случайность. Даже если бы все сложилось иначе, даже если бы у них получилось, я все равно нашел бы тебя и вернул себе. Ты слышишь меня? — Дурачок вздрогнул и, медленно подняв голову, внимательно посмотрел на него… и кивнул. Какаши, освободив его руки, перестал наваливаться. Обхватил его лицо ладонями и придвинулся ближе, практически соприкасаясь с ним лбом. — Ты рядом со мной. Ты ведь видел, на что я способен? Даже если бы отец тогда не привез тебя к нам домой… Я бы все равно нашел тебя. Я чувствую это. Слышишь? Он мягко притянул дурачка к себе и, обняв одной рукой за слабо подрагивающие плечи, аккуратно убрал волосы, прилипшие к лицу. Плечи все еще дрожали, и дурачок, не произнесший и звука, вдруг прижался сильнее. Вцепился подрагивающими руками в край рубашки Какаши и, спрятав лицо у него на груди, рвано вздохнул и задрожал. Рубашка пропиталась чужими слезами. Дурачок плакал тихо, почти беззвучно, и очень обреченно. Какаши почувствовал, что у того подкашиваются ноги, и инстинктивно прижал крепче, скупо гладя по мягким взлохмаченным волосам. Казалось, вся та боль, что дурачок держал в себе… весь тот страх и ужас, что день за днем сжигали его изнутри, выходили наружу. — Домооой… — Ирука, до побелевших костяшек сжимая рубашку с чужим гербом, наконец-то заплакал навзрыд и смог произнести в слух то, о чем так долго молчал: — Я хочу домой… Придавленный своим горем, медленно оседал на пол, и Какаши не хватало сил, чтобы его удержать. Он глотал слезы и зычно, надрывно говорил то, о чем все это время непрестанно думал: — Почему они оставили меня? За что? — Он стал задыхаться из-за слез. — Домоооой… Я хочу домой… Хочу к ним… Какаши никогда не видел его таким. Да, догадывался, но никогда не знал наверняка, что за всегда вежливой улыбкой скрывается такое отчаяние и боль. Напуганный чужими эмоциями, поднял чужое заплаканное лицо и, заглянув прямо в глаза, тихо прошептал: — Я твой дом. Потерянный и затравленный взгляд как будто надломился. — Нет! Нет… — он в тщетных попытках освободиться от чужих объятий согнулся еще сильнее. — Плохой, ты плохой… Все вы плохие… Домооой… Дурачок закашлял: очень хрипло и болезненно, сотрясаясь всем телом от еле сдерживаемых судорог, уже даже не пытаясь спрятать мокрое лицо. — Оставили меня… Бросили… Одного… За что… Не зная… не понимая, что ему делать, Какаши лишь крепче прижал его к себе и, обняв за плечи, гладил по дрожащей от хрипа спине и тихо что-то шептал. Дурачок, слишком изнеможденный, уже не пытался вырваться и лишь сильнее сжимал чужую рубашку. Какаши было больно его видеть таким. Больно и очень горько. Не этого он для него хотел. Он уже давно признал для себя, что Ирука был слишком «другим» и совсем ни на кого не похожим. Пусть он и слабый, пусть он и здоровым-то был лишь жалким слабым недоальфой, но… чтобы там не думали остальные, дурачок не внизу их классовой иерархии. Он вне её. Какаши поднял его лицо и мягко, почти невесомо, коснулся губами чужого разгоряченного лба. — Ты не один. У тебя есть я… Слышишь? Когда-то так делал один из воспитателей, что его растил. Какаши не помнил ни его лица, ни его имени — их всех увольняли слишком быстро. Отец говорил — это для того, чтобы избежать лишней привязанности. Забавно, но он действительно никого из них не помнил. Лишь ласковое прикосновение губ ко лбу и то, постыдное сейчас, чувство защиты и нежности, что оно дарило. Дурачок вдруг затих, и Какаши почувствовал, как по его руке растекается что-то густое. Кровь. Быстро подняв его лицо, наткнулся на чужой взгляд с совсем расфокусировавшимися зрачками и тонкими кровавыми полосками, стекающими из носа. Нюх? Он дрожащими руками стянул с себя маску, чтобы помочь остановить кровь, и понял, что не может даже пошевелиться. Запах моря, до этого блеклый, выцвевший и практически неслышимый, вдруг утопил в себе окружающую действительность. Какаши, уже по наитию приложил свою маску к чужому лицу и, украдкой прикоснувшись носом к чужим волосам, понял, что начинает терять связь с реальностью. Все, что казалось таким важным и логичным, просто таяло. Внутри все как-будто расплавилось. В себя его смог привести только болезненный и очень хриплый, почти полузадушенный от слез, кашель дурачка. Он тут же одернул себя и понял, что они все еще на кухне и дурачок, до сих пор не восстановившийся до конца, может получить осложнения. Еще одни. Что делать в такой ситуации он не знал. Да, он, как и хотел, поговорил с ним, да и кровь — он пристально оглядел чужое лицо, — вроде как остановилась, но такого все равно не ожидал. Не думал, что пройдет вот так. В голову больше ничего не приходило, и он попытался вспомнить, было ли что-то подобное в одной из книг Обито. Продолжая гладить дурачка по голове, смутно припоминал что-то. Там, правда, в роли утешающего был какой-то перекачанный кусок идиота, которого все почему-то априори считали альфой, но не суть. По книге в той ситуации он легко поднял омегу на руки и унес в спальню. Свою. Зачем он это сделал, Какаши так и не понял, учитывая, что комната омеги находилась ближе, но судя по тому, что эта страница была самой зачитанной в книге, а последующие 4 и вовсе аккуратно вырезаны, решил, что это имело очень важный смысл. Однако, когда он попытался аккуратно просто приподнять дрожащего дурачка, то с сокрушением понял, что не сможет его вообще ни до какой комнаты донести. Пусть он и быстро восстанавливался, подобное было за гранью его возможностей. Здраво рассудив, что если его комната не помогла раньше, когда дурачок в ней бывал, то и сейчас от нее ждать многого не стоит, подождал еще немного, пока тот окончательно придет в себя, и потянул его в сторону гостевой комнаты. — Идем. Дурачок, придя в себя, попытался отстраниться и стал спешно вытирать лицо чужой маской. Если по поводу второго Какаши не возражал, то попытки отдалиться пресек сразу, уверенно придвинув его обратно к себе. Уже в комнате скомандовал лечь в кровать и быстро сходил за еще одним одеялом. Здоровье дурачка вызывало у него нешуточное беспокойство. Тот был уложен и укутан и, что самое главное, казалось, выглядел лучше чем накануне и совсем не прятал взгляд. Только смотрел на него немного странно… и шумно дышал. Как будто может что-то чувствовать. Глупый бета. Что делать дальше, было непонятно. Все, что он считал важным, он уже сказал. За тем, чтобы тот лег в кровать, проследил. Встал как вкопанный у кровати и, как назло, не мог вспомнить, было ли что-нибудь похожее в книгах. Эти рассуждения прервал дурачок, ни с того ни с сего приподняв свое одеяло. Только Какаши собрался хорошенько влепить ему по первое число за такое самоуправство, как тот, потянувшись, коснулся его руки и, мягко обхватив ее, притянул к себе. Спать они легли в итоге вместе. Какаши в жизни бы никому не признался, что был этому рад. Поворчал для вида, на всяких тут, и, нахмурившись, как на его взгляд хмурятся все серьезные и уважаемые альфы, устроился рядом, жадно вдыхая такой родной запах чистого морского бриза. Уже накрывшись чужим одеялом, почувствовал, как дурачок подполз ближе, устраиваясь чуть ниже его уровня плеч, и обнял своими горячими руками так, как будто… как будто Какаши это не Какаши, а кто-то другой. Кто-то очень дорогой и… Подобрать правильные слова он не смог и, смущенный своим же сравнением, просто обнял дурачка в ответ.