Меланхолия

Со двора доносился громкий шепелявый голос Динки, пытающегося перекричать рев газонокосилки. Джон, вместо того чтобы ее отключить и выслушать паренька, вытянув шею, приложил ладонь к уху. Дазай поморщился и, с головой накрывшись одеялом, перевернулся на другой бок. Эти два идиота всегда будили его раньше времени. В доме с пяти утра бурлила жизнь. Оставалась только его комната, куда еще, звонко хохоча, не забежала прислуга. Когда Ванесса и Хидео отлучались по делам, жители дома менялись. Вечно угрюмые и молчаливые, они перевоплощались в энергичных живчиков. Без ворчливых указаний Ванессы, весело щебеча, они порхали по коридорам, сметая пылинки. Открывали дверь за дверью, вешали чистые шторы, выметали листья, залетевшие через балкон, протирали картины, антикварные вазы, дорогущие статуи и вычищали камин. Вся эта обыденная суета без надзора и криков казалась им даже приятной. Дазай утомленно вздохнул, когда за дверью раздался звонкий перестук каблуков и женский смех. Одна из девиц, набравшись смелости, наклонилась и, прищурив карие глаза, попыталась заглянуть в замочную скважину. Легким движением он мог бы распахнуть дверь и отчитать любопытных девушек, но какой в этом смысл? Их приглушенные голоса и серебристый смех раздражали не больше, чем назойливый шум за окном. Однако сон был потерян. Дазай, сбросив одеяло, сел на кровати, свесив ноги, и зарылся пальцами в свои волосы, до боли прикусив губу. Всю ночь из головы не выходил вчерашний разговор с Накахарой. Ничто так не ужасало, как сама мысль, что он едва не поцеловал его. Добровольно. Образ Чуи слишком быстро менялся в подсознании, и всегда он бывал разным: инфантильным, придурковатым, несерьезным. А иногда посмотрит так, словно умеет читать чужие мысли. Голубые глаза предугадывали каждое действие наперед с удивительной точностью. Он смотрел то глумливо, то сочувствующе, то с таким пониманием, словно они были знакомы много лет и слова им не нужны, чтобы понять друг друга. Неприятный тип, сказал бы Дазай, но мерзкий голос в голове все шептал: «Но не ты ли хотел его поцеловать». Хотел даже сейчас, отчего и злился на самого себя. Встав с постели, он медленно подошел к зеркалу. Кончики пальцев осторожно коснулись шеи, затем, преодолевая тяжесть в веках, он поднял усталый взгляд и встретился со своим отражением. — Выглядишь отвратительно, — прошептал Дазай. Под его глазами залегли глубокие синяки, губы, искусанные в минуты тревожного раздумья, выглядели воспаленными. Волосы, не уложенные и непокорные, забавно топорщились в разные стороны, придавая его облику оттенок небрежности. Как причудливо зеркала влияли на людей… Дазай находил свое отражение откровенно безобразным и потому избегал подолгу всматриваться в черты собственного лица. В его глазах зеркало лишь фиксировало усталость, которую он предпочитал скрывать от окружающих. Бертон, напротив, частенько задерживался у этого зеркала. Стоя на том же месте, он с нарочитой небрежностью поправлял кожаную куртку, а затем подмигивал своему отражению, будто обменивался молчаливым приветствием с давним приятелем. И в этих жестах читалась привычная самоуверенность, почти игра. Шейла подходила к зеркалу с особым рвением. Придирчиво нанося макияж, она то злилась, то нервничала, то хмурила брови. Но спустя пару минут ее лицо расплывалось в довольной, почти торжествующей улыбке, будто в отражении она наконец обретала ту самую, идеальную версию себя. Ванесса же всякий раз хмурилась, едва ее взгляд встречался с зеркальным двойником. В отражении ей чудилось нечто тревожное, и оно будто шептало о неумолимом течении времени, о морщинах, которые уже притаились в уголках глаз, о днях, уходящих безвозвратно. Зеркальная Ванесса становилась немым напоминанием о скоротечности жизни, о том, что каждый миг — это шаг к неизбежному. И кто после всего этого осмелится утверждать, что в зеркалах нет магии? Что они лишь гладкая поверхность, отражающая реальность без прикрас? Нет, зеркала хранили тайны, играли с сознанием, обнажали страхи и желания, становились свидетелями самых сокровенных мгновений человеческой души. Дазай вздрогнул, когда что‑то с глухим, тупым стуком ударилось в стекло. Медленно шаркая босыми ногами по холодному полу, он подошел к окну и раздвинул плотные шторы. Резкий свет тотчас ударил в глаза, заставив его поморщиться. На балконе лежала птица, и ее крыло было явно повреждено. Она пыталась подняться, опираясь на здоровое, но тщетно, каждое движение давалось ей с трудом, будто тело отказывалось подчиняться. Еще немного, и она могла сорваться вниз, не удержавшись на парапете. Не раздумывая, Дазай бросился к ней и осторожно, почти благоговейно, поднял птицу на руки. Под окном в этот самый момент разгорался нешуточный спор. Динки и Джон яростно выясняли отношения из‑за сломанной газонокосилки. Голоса то сливались в неразборчивый гул, то вновь раскалывались на резкие, отрывистые фразы. — Эй, Динки! — окликнул Дазай, опустив ладонь на раскаленные от солнца перила. Металл обжег кожу, но он даже не вздрогнул. Динки замер на полуслове и обернулся. Его лицо мгновенно выразило крайнее изумление. Ведь Осаму Дазай никогда прежде не заговаривал с ним, даже кивком не отвечал на робкие приветствия. — Ты животных лечить умеешь? — Н‑н‑нет… — пролепетал Динки, с трудом выталкивая слова. Заикание, всегда подводившее его в напряженные моменты, сейчас разыгралось не на шутку. Он судорожно сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Сделай с ней что-нибудь, — сказал он, вытягивая руки вперед, чтобы Динки получше разглядел птицу. Та, перепуганная и взъерошенная, продолжала отчаянно биться в его руках. Пытаясь вырваться, крохотные когти царапали кожу, а крылья судорожно вздрагивали. — Плохая примета, — Джон покачал головой. — Я не спрашивал у вас, плохая это примета или хорошая, — резко ответил Дазай. — Поднимись и забери ее. Хочешь, сверни шею, чтобы напрасно не мучалась. Динки, стоявший рядом, вздрогнул всем телом, а его лицо исказилось от ужаса. Не говоря ни слова, он тут же рванулся к двери, оставив Джона одного. Старик лишь устало покачал головой. Не обратив внимания на поспешный уход Динки, он снова склонился над газонокосилкой, внимательно осматривая повреждения. Дазай сжал пальцы вокруг дрожащего тельца птицы. В груди закипала ярость, горячая и едкая, готовая выплеснуться наружу. На мгновение ему захотелось швырнуть раненую птицу прямо под ноги Джону, или даже в его равнодушное лицо. Чтобы тот наконец увидел, почувствовал, как хрупок и беззащитен этот маленький комочек жизни. Но вместо этого он лишь крепче прижал птицу к груди. В голове эхом отозвалась фраза, которую Джон любил повторять, та самая, от которой кровь вскипала в жилах: «Вы очень похожи на своего отца». Дазай стиснул зубы. Нет. Он не будет таким. Не станет хладнокровно обрывать жизнь даже из «сострадания». У Осаму с отцом были непростые отношения. И любое сравнение с ним он принимал за оскорбление. Какой именно смысл вкладывал в свои слова Джон, он понятия не имел, то ли упрек, то ли предостережение, но спросить не позволяла гордость. Но эта фраза всегда врезалась в сознание, словно осколок стекла. Тихий стук в дверь отвлек его от недобрых мыслей. Бросив последний взгляд на Джона, Дазай медленно подошел к двери и толкнул ее. Динки стоял на пороге, смущенно переступая с ноги на ногу и сминая в руках старенькую кепку. Его глаза нервно бегали, избегая прямого взгляда, но в какой-то миг все же невольно скользнули к руке Дазая. В ней, прижатая к груди, лежала птица, не подавая признаков жизни. Ее перья сбились, а крыло безвольно свисало. На первый взгляд она казалось уже мертвой. — Что, на самом деле приперся? — усмехнулся Дазай. Однако в его голосе не было насмешки, скорее облегчение. — Зачем вы ранили ее? — в дрожащем голосе Динки звучало столько нескрываемой жалости, что Дазаю вдруг по‑настоящему захотелось свернуть птице шею. Желательно, у него на глазах. — Потому что я так захотел. Еще вопросы? Опешивший садовник поднял на него удивленный взгляд, и неловко помялся на месте, крепче сжимая запачканными землей пальцами козырек кепки. — Можно мне… забрать ее? Дазай наклонил голову набок, внимательно всматриваясь в худощавое веснушчатое лицо Динки. Тот был лопоухим, с тонкими широкими губами, вытянутым острым лицом и большими оленьими глазами. На вид не старше двадцати пяти. Желание поглумиться над ним внезапно пропало. — У нее сломано крыло, — произнес Дазай и, вырвав из нервно трясущихся рук Динки кепку, аккуратно опустил в нее птицу. Он старался сделать это как можно небрежнее, будто бы вовсе без интереса. — Я позабочусь о ней! — с благоговением выдохнул садовник, словно в его руки вложили не птицу, а судьбу всего мира. Дазай лишь пожал плечами и захлопнул дверь прямо перед его носом. Ванесса и Хидео обещали приехать на следующий день ближе к обеду. Дазай решил потратить это время с толком, а именно — выспаться. Вновь задернув бордовые шторы, он упал на остывшую кровать и устремил взгляд в потолок. Странное творилось на душе. Сложные, противоречивые чувства переполняли его, и он никак не мог с ними справиться. В голове царил полный хаос, мысли путались, а пережитые эмоции словно клубились в водовороте, не давая ему возможности разложить их по полочкам и привести в порядок. Чертова гордость мешала мыслить здраво и принять новую часть себя. Но кто не оступался? Кто не испытывал минутную слабость и не поддавался соблазну? Значит, и его слабость минутная. Проходная. Дазай облегченно вздохнул, удовлетворенный собственными убеждениями. Он не заинтересован в Чуе. Все, что произошло вчера, не больше, чем просто тяга к неиспытанному, чему-то новому. Ведь любопытство всегда было его слабой стороной. На его губах почти расцвела довольная улыбка, но тут же погасла, когда дисплей лежащего перед ним телефона ярко засветился. К: «Кексик занят самобичеванием?» Мигом приняв излюбленную султанскую позу, Дазай натянул одеяло на голову и задумчиво уставился на сообщение, с трудом подавив глупую ухмылку, а вместе с ней и нарастающую злость, опять-таки на самого себя. Рука машинально потянулась к телефону, но застыла на полпути, так и не добравшись до цели. Эта моральная дилемма не на шутку начинала угнетать. В нем словно поселились две личности, чьи голоса, перекрестные и враждебные, раздирали сознание. Дазай попытался отвлечься. Мысленно вернулся к Динки и к птице, которую буквально всучил ему несколько минут назад. Представил, как тот, дрожащими руками, укладывает ее в старую кепку, как бормочет что‑то успокаивающее, будто и вправду верил, что может ее исцелить. Потом подумал о Джоне, садовнике, который трудился здесь еще до его рождения. Спокойный, неторопливый, с вечно опущенными углами рта, он казался уже частью этого дома. А следом всплыл образ старика Дженкинса, ворчливого и вечно недовольного. Но едва эти мысли начали убаюкивать разум, как перед внутренним взором возник тусклый, почти размытый образ Дороти. Дазай вздрогнул и перевел любопытный взгляд на погасший экран телефона. Нервно облизав губы, он резко схватил его и принялся задумчиво постукивать телефоном по ладони. Его взгляд метнулся к часам, и тяжелый вздох вырвался из груди — не прошло и пяти минут. Время будто застыло, растянулось в тягучую смолу, в которой тонули и мысли, и чувства. Дазай сжал телефон крепче. Хотелось разбить его о стену, швырнуть в окно, лишь бы прервать этот бесконечный внутренний диалог. Но вместо этого он лишь провел большим пальцем по холодному стеклу экрана, стирая несуществующую пыль, а затем принялся печатать: «Скорее, занят размышлениями, как придушу тебя, если снова назовешь меня Кексиком» Ответа пришлось ждать долго. Почти полчаса. Дазай за это время проклял себя уже в сотый раз. Надо было ответить еще грубее, думал он. Резче. Язвительнее. Чтобы не осталось ни намека на сомнение, ни тени возможности для продолжения разговора. Так, чтобы Накахара сразу все понял и больше не вздумал ему писать. К: «О-о… обещаю не сопротивляться, если будешь сжимать мою шею, сидя на мне верхом» Не успел Дазай удивиться, как вдогонку пришло еще одно сообщение: К: «Ну и скорость ты вчера набрал, аж пыль поднялась!» — Вот сука! Ублюдок… — он залился краской стыда. «И явно не ты был тому причиной!» К: «Ах, милый… Я ведь и слова о себе не сказал. Неужто не мог выкинуть меня из головы? Занимался всякими непотребствами, думая обо мне?» Прочитав сообщение, Дазай долгие пять минут стеклянным взглядом смотрел в экран. Время словно застыло, только пульсирующая жилка на виске отсчитывала удары взбунтовавшегося сердца. А потом, громко выругавшись, он швырнул телефон об стену. Чехол слетел с глухим стуком и закатился под огромный шкаф. Сам телефон почти не пострадал, лишь на экране появилась едва заметная трещина. — Да как он смеет! — вырвалось у него хрипло, с дрожью в голосе. Быстро поднявшись, он выскочил на балкон, жадно вдыхая горячий воздух. Его лицо пылало, и не столько от полуденного зноя, сколько от смеси возмущения и горькой безысходности, сдавившей грудь. Внизу, во дворе, Динки поднял на него глаза и, широко улыбнувшись, помахал рукой. Видимо, птица осталась жива, и садовник явно гордился этим маленьким чудом. Но Дазай его радости ничуть не разделял, внутри все клокотало, а мир казался враждебно‑ярким, режущим глаза. Перила балкона обжигали даже на расстоянии, от раскаленной плитки под ногами поднимался ощутимый жар, покалывая ступни. Вместо того чтобы успокоиться, он рассердился еще сильнее. Небрежно махнув рукой в ответ на приветствие Динки, Дазай вернулся в комнату. Его взгляд невольно упал на телефон, сиротливо лежащий у стены. Он неторопливо подошел к шкафу, поднял телефон и какое-то время, сидя на корточках, перечитывал сообщения Накахары. С каждой строкой он все больше и больше понимал, насколько увяз. Пытаясь понять свои чувства к этому человеку, Дазай как-то попытался представить, что целует Бертона, и его едва не стошнило. Получалось, что тянуло его только к одному конкретному человеку. Чего таить, Чуя был красив. И Дазай со стыдом подумал, что в первый день их встречи не ударил того после признания лишь потому, что был очарован его глазами и цветом волос. Тогда он этого не понимал. Да и сейчас сопротивлялся изо всех сил. Дазая всегда окружало множество красивых людей, и юноши, и девушки, каждый по‑своему притягательный, словно выхваченный из глянцевого журнала. Но почему‑то именно он не выходил из головы. Что это? Психология? Магия произнесенных вслух слов? Или нечто большее? Чуя не был дураком. В этом Дазай убедился окончательно. Нагло, без намеков и околичностей, он сказал в лицо: «Я тебя люблю». И этим простым, почти дерзким признанием посеял в нем зерно сомнений, маленькое, но живучее, которое теперь прорастало колючими побегами, царапая его изнутри. «Давай все прекратим?». Дазай закрыл глаза, уткнувшись лбом в прохладную стену. Газонокосилка под окном заработала вновь. Динки весело засмеялся и запрыгал, счастливо хлопая в ладоши. Джон вытер испарину с лица и добродушно кивнул. В их мире все шло своим чередом. Телефон, который Дазай крепко сжимал в руках, внезапно завибрировал. Он вздрогнул, словно от удара током, и уставился на экран. Имя на дисплее заставило его сердце сжаться. Несколько секунд он держал поднесенный палец над кнопкой приема, взвешивая в уме тысячи «за» и «против». Принять? Отклонить? Сделать вид, что не заметил? Мысли метались, как загнанные звери. Вскочив с пола, он начал нервно носиться по комнате, нарезая круги между кроватью и окном. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Он кусал и без того израненные губы, оставляя на коже едва заметные следы зубов, будто пытаясь болью заглушить внутренний хаос. Вызов закончился. Осаму замер, тяжело дыша, и только он успел облегченно выдохнуть, как телефон снова ожил в руке, настойчиво вибрируя. — Ну? — ответил Дазай спокойным тоном, в котором с трудом, но все же угадывались нотки нарочитого пофигизма. Он прижал телефон к уху плечом и засунул руки в карманы, будто это могло придать ему вид безразличной непринужденности. В динамике послышался тихий смешок, а затем хриплый голос озорно произнес: — Решился-таки ответить. Мой храбрый Кексик! — Да пошел ты! — вспыхнул Дазай. Чуя громко засмеялся. — Прости, прости… — сказал он, все еще посмеиваясь. — Представил, как ты метался, прежде чем поднять телефон. Ответа не последовало. Дазай упорно молчал. То ли обиделся, то ли удивлялся тому, как хорошо Накахара успел изучить его за столь короткий срок их знакомства. — Ты еще тут? — Да… Чего хотел? — Ты написал, что хочешь все прекратить… — негромко произнес Чуя. Напускное веселье в его голосе пропало. — И ты, конечно же, внял моей просьбе. Спасибо! — ответил Дазай с сарказмом. — Осаму… — голос у Чуи звучал устало. Дазай подумал, что наверняка он не спал всю ночь со своими подработками. И не удивился бы, если тот и сейчас уже мчался на другую работу. — Давай встретимся и поговорим. — Сколько раз мне повторить, чтобы до тебя дошло? Я… — Нормальный? — договорили за него. — Я уже слышал это множество раз. Мы просто поговорим. Даю слово. Дазай резко схватил комара, который раздражающе жужжал возле его уха. Движение вышло резким, почти инстинктивным, будто он пытался ухватить не насекомое, а саму назойливую мысль, кружившую в голове. Наступила тишина. Однако, когда он разжал кулак, его ладонь была пустой. — Слово? — он фыркнул в трубку. — Словно для тебя это что-то значит. Ладно… Думаю, пора нам с этим разобраться. Чуя, помолчав немного, ответил: — Может, сходим в кафе? Правда, есть вероятность наткнуться на общих знакомых. Под общими знакомыми он подразумевал Карлайлов, половина жизни у которых уходила на походы по ресторанам, кафетериям и бутикам. Помимо них, Чуя частенько натыкался и на однокурсников. На близняшек Честер, Эшли и Стива. А еще Себастьяна, который словно по иронии судьбы неизменно заглядывал именно в то кафе, где подрабатывал Чуя. Себастьян отличался неуемной разговорчивостью. Даже когда Накахара отходил, чтобы выполнить заказ, тот поворачивался к соседу по стойке и продолжал свой нескончаемый, утомительно однообразный монолог. — Нет, только не кафе, — в отличие от Чуи, который не хотел наткнуться на знакомых, Дазай не хотел, чтобы те увидели его в компании Накахары. — На пляж? — Нет, — буркнул Дазай. — Ко мне? — предложил Чуя. — На какой, черт возьми, ответ ты рассчитываешь? — спросил он, искренне удивленный. — Посуди сам, — из динамика донесся тихий смешок. — У меня есть кондиционер. Есть сигареты и пиво. О! И пицца осталась. И, что самое важное, можешь не переживать, что нас увидят вместе. — С чего ты взял, что я об этом переживаю? — спросил Дазай, в очередной раз думая, как легко Чуе удавалось предугадывать его мысли. Он настолько предсказуем? — Так да или нет? — спросил Накахара, зевая. Голос у него стал совсем вымотанный. Настолько, что он даже оставил свою дурацкую манеру речи. — Отправь свой адрес, — ответил Дазай секундой позже. Пока он собирался, его не отпускало странное, назойливое чувство, словно его вновь обвели вокруг пальца, причем с поразительной ловкостью. Не грубо, не в лоб, а так изящно и незаметно, что он и опомниться не успел. Вся беда была в Линкольне. В этом небольшом городишке, где каждый день неизбежно сталкиваешься с кем‑то знакомым. Здесь невозможно было просто пройти по улице, не обменявшись парой фраз с соседом, не поймав чей‑то изучающий взгляд из‑за витрины магазина, не услышав оклика из проезжающей мимо машины. Но с другой стороны, разве они собирались делать что-то запрещенное? Дазай всего-то хотел сказать Накахаре, чтобы он прекратил свой бессмысленный флирт. Ведь всякому терпению есть предел. Открыв шкаф, Дазай принялся придирчиво снимать с вешалок футболки и рубашки. Каждая казалась ему неподходящей: одна чересчур широкой, другая излишне обтягивающей. Третья все еще хранила едва уловимый аромат духов Шейлы, четвертую он когда‑то заказал онлайн, но она быстро перестала ему нравиться. В углу висела футболка с изображением штурмовика, купленная когда‑то сгоряча, но она так и не дождалась своего часа. Дазай скользнул взглядом по ряду черных рубашек и красных галстуков. Это был излюбленный ансамбль Ванессы. И она, и Хидео неизменно ратовали за деловой стиль. За все восемнадцать лет Осаму ни разу не видел отца в футболке или спортивных штанах. Хидео всегда выглядел безупречно. Даже поздними вечерами, когда Осаму заходил к нему в кабинет, тот восседал за столом в идеально выглаженной рубашке, галстуке и брюках. Волосы были неизменно зафиксированы лаком, на руке дорогие часы, на пальце — обручальное кольцо, которое они с Ванессой носили скорее для вида. Кабинет отца напоминал стерильную лабораторию. Ни одной лишней бумаги, все на своих местах. Дазай нередко задавался вопросом, а человек ли он вообще? Течет ли в его венах кровь, или там циркулирует какая‑то иная, безупречная субстанция? Как Ванессе годами удавалось совладать с этим неприступным характером? Так что же подразумевал Джон, когда говорил, что Дазай порой сильно похож на отца? Дазай замер перед зеркалом, вглядываясь в собственное отражение. В воображении всплыла картина, как спустя несколько лет он сидит в огромном кожаном кресле, точь‑в‑точь как отец, и смотрит на своего сына холодным, надменным взглядом. Будет ли он изменять Дороти и доводить ее до нервного срыва каждый вечер? Украдет ли жизнь у собственного ребенка, присвоив ее себе и превратив в продолжение собственного безупречного мира? Он тряхнул головой, пытаясь отогнать назойливые мысли. Но образ все не исчезал. В зеркале он видел не себя, а Хидео. В таком же дорогом костюме, с обручальным кольцом на пальце, лишенным всякого смысла, с волосами, прилизанными лаком до неестественного блеска, в очках, придающих лицу отстраненное выражение, холодную улыбку, ту самую, что всегда пугала и отталкивала его. Дазай сжимал и разжимал кулаки, словно пытаясь разорвать невидимую паутину, опутывающую сознание. Сколько бы он ни твердил себе, что никогда не станет таким, что сумеет избежать этой судьбы, образ отца продолжал преследовать его даже во сне. «Однажды я спрошу у Джона, что он имел в виду», — подумал Дазай. Однажды. Если бы только ему не было так страшно знать ответ.

***

От палящего солнца не спасали даже солнцезащитные очки. Идея выйти из дома в обеденное время теперь казалась не просто опрометчивой, а откровенно глупой. Дазай шел, безуспешно обмахиваясь ладонью и ощущая под ногами мягкость расплавленного асфальта. На перекрестке два светофора, словно утратив волю к сопротивлению, уныло свисали с железного столба, а их корпуса, казалось, слегка поплыли от жары. Голова наливалась тупой болью, в горле пересохло настолько, что каждый вдох обжигал слизистую. Перебежав дорогу, он обогнул торговый центр и наконец шагнул в парк, оазис относительной прохлады, если не считать раскаленного воздуха, дрожавшего над землей. В центре парка бил огромный фонтан. Мощные струи взмывали вверх и, едва коснувшись нагретой плитки, тут же испарялись. Под скудной тенью старого дуба лежала стая собак, с высунутыми языками, дыхание у них было тяжелое и прерывистое. Парк выглядел пустынно. Вечером здесь бывало не протолкнуться, толпы гуляющих, детские крики, смех, музыка. Но днем, в самый пик жары, ни было ни единой души. В горле начало першить, а глаза болезненно реагировали на любое движение. Даже моргание отдавалось колющей вспышкой, а волосы на голове стали непривычно горячими. И только теперь, слишком поздно, Осаму вспомнил, что кепку так и оставил валяться на кровати. Путь по указанному адресу занял у него чуть больше часа. Чуя жил в самой обычной многоэтажке старого плана, ничем не примечательной, выцветшей от времени и с фасадом, пестрящим следами небрежной эксплуатации. Тут и там виднелись подтеки, облупившаяся краска и кое‑как замазанные трещины. И без того скверное настроение Дазая стало еще мрачнее. Улица производила удручающее впечатление, неметеная, захламленная, с буграми потрескавшегося асфальта. Мусорные баки были переполнены, а их содержимое вываливалось наружу, разнося по всей округе густой, тошнотворный запах. Над кучей мусора кружились мухи и их назойливое жужжание раздражало. Крупная черная муха опустилась на белый пакет, который Дазай сжимал в руках, и замерла, потирая лапки. Он с отвращением тряхнул кистью, сбрасывая насекомое, и невольно поморщился. В подъезде оказалось куда чище, чем снаружи. На подоконниках стояли цветы в разноцветных маленьких горшочках. Это были простые герани и фиалки, и со стороны все выглядело так, словно отчаянная попытка добавить немного уюта в эти стены. Дазай невольно задержал на них взгляд, и на миг раздражение отступило, сменившись легким удивлением. Кто‑то здесь все‑таки заботился о мелочах. С трудом подавив желание закурить, он провел ладонью по вспотевшей шее. Густые волосы доставляли много хлопот. Стоило влаге лишь коснуться их, как они тут же начинали завиваться непослушными волнами. В памяти Осаму как некстати всплыла излюбленная фраза Прайса Бертона: «Ты похож на сраного купидона». Он неловко провел рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но, как обычно, безуспешно. Неужели Хидео по этой причине тратил столько лака на свою прическу? Оказавшись возле заветной двери, Дазай внезапно занервничал и пожалел, что согласился прийти. Рука неуверенно поднялась, пальцы сжались в кулак, но дверь распахнулась раньше, прежде чем он успел постучать. — Долго поднимаешься, — бросил Чуя, облокотившись плечом о дверной проем. Дазай впервые увидел рыжие волосы, свободно рассыпанные по плечам, а не собранные в привычный хвост. На Накахаре была широкая растянутая футболка и черные джоггеры. А взгляд такой, словно он вот-вот свалится от усталости. Нахмурившись, Дазай всучил удивленному Чуе пакет в руки и вошел в комнату. — Ну и свинарник… — сказал он, присвистнув. Комната была небольшой, но захламленной. На стеклянном столике лежала открытая пачка салфеток. Некоторые, использованные и скомканные, валялись на ковре и на диване. Чуя на его многозначительный взгляд пожал плечами. По старенькому серебристому телевизору показывали шоу Эллен Дедженерес. Дазай несколько раз видел, как Ванесса увлеченно ее смотрела. Но смысла таких передач он не понимал. Какой интерес слушать бесполезную беседу, которая ничего познавательного в себе не несет? На небольшом диване, помимо салфеток, был рассыпан попкорн и сухие крабовые палочки. Подушка и одеяло были небрежно откинуты на правую сторону, а на полу лежал раскрытый черный пакет с мусором. Неужели засуетился прямо перед его приходом? Дазай хотел ляпнуть колкий комментарий, но, едва сделав шаг, навернулся у самого порога, наступив на пустую банку из-под пива. Чуя мигом подбежал к нему и настороженно посмотрел в карие ошарашенные глаза. — Не ударился?.. Секундная вспышка злости улетучилась сразу, как только он увидел перед собой бледное лицо. — Ты… болеешь? — Дазай неосознанно протянул руку и коснулся его лба. Чуя напряженно сглотнул. — На работе всю ночь кондиционер работал, — произнес он небрежно. — Прости за бардак. Обычно у меня не так грязно. — Да ты горишь! — Дазай поднялся с пола, проигнорировав протянутую руку. — Давно на свою рожу в зеркало смотрел? Накахара вяло улыбнулся. — Эй, такими темпами я подумаю, что ты обо мне волнуешься. Кряхтя и тихо ругаясь, Дазай потер ушибленную спину. Банка, на которую он наступил, закатилась под стол и, покачнувшись несколько раз, замерла. Разгоряченная от уличной жары кожа покрылась мурашками. Кондиционер продувал сильным потоком холодного воздуха. Тут любой с легкостью подхватил бы простуду, несмотря на сорокоградусную жару за окном. А Чуя мало того, что ходил простуженный, так еще и, придя домой, комнату превратил в морозильную камеру. Ну что за болван. — Ты один живешь? — Дазай скользнул взглядом по комнате и задержался на стуле, практически скрытом под горой одежды. Мысленно он сравнил это с ежедневными скандалами Ванессы из‑за единственной брошенной на кресло рубашки. Контраст выглядел почти комично. — Один, — коротко ответил Чуя, небрежно толкнув ногой пакет с мусором ближе к дивану. Присев на корточки, он принялся сметать ладонью разбросанный хлам: грязные салфетки, остатки попкорна, обертки от крабовых палочек, бутылки из‑под пива и пустую пачку чипсов. Дазай невольно сглотнул, пытаясь осмыслить, как в помещении, где обитает всего один человек, может царить такой беспорядок. — А родители? — не удержался он от следующего вопроса. — К черту родителей, — без тени смущения отрезал Чуя, равнодушно пожав плечами. — Слушай, давай обойдемся без дурацких вопросов о моем прошлом. Не особо люблю о нем говорить. Дазай нахмурился. — Ты всегда стерву включаешь, когда болен? — О, то есть до этого я был мил? — Накахара остановился и устало потер виски. Голубые глаза совсем потухли. — Извини, я… — Где у тебя кухня? — раздраженно бросил Дазай. И прежде чем Чуя успел ответить, Осаму толкнул первую попавшуюся дверь. Та с тихим скрежетом отворилась, демонстрируя явную нелюбовь хозяина к уборке. Раковина была полной грязной посуды. Из мусорного ведра торчали две пустые коробки из-под пиццы и бутылки колы. На плите высохла странная коричневая жижа, пахнущая гарью. Дазай и знать не хотел, что этот кретин собирался там готовить. — Чувак, серьезно… На помойке и то чище. — Я называю это огромным плюсом холостяцкой жизни, — произнес Чуя, высыпая все содержимое ведра в пакет, который приволок с собой. — То есть ты хотел сказать, холостяцкой помойки? — Дазай приподнял бровь. Чуя засмеялся и ловко щелкнул его пальцем по носу, прежде чем тот успел увернуться. — Я прихожу сюда только поспать. А сегодня мне дали выходной по состоянию здоровья. — Активно лечишься, смотрю. — Брось, это всего лишь простуда, — он небрежно махнул рукой. — От нее еще никто не умирал. — Вообще-то, — оживился Дазай, — еще как умирают. Например, Джордж Вашингтон и… — Тихо… Тихо, — Чуя медленно приложил палец к его губам. — Это было утверждение, а не вопрос, Кексик. Я знаю, что ты умный. Так что давай без демонстраций. На порядком поднадоевшее «Кексик» Дазай лишь угрожающе сощурил глаза, но промолчал. Наигранная веселость и бодрость Накахары раздражала. Чего ради весь этот спектакль, когда на самом деле валишься с ног? В голову закрадывались странные мысли, которые подтверждались с каждой минутой, что Дазай неотрывно наблюдал за ним. Под маской беззаботности скрывалось не что иное, как одиночество. Чуя, с мальчишеских лет привыкший всего добиваться своими усилиями, и мысли не допускал, что можно у кого-то попросить помощи. Не только одиночество их всегда толкает вперед, но и страх. Страх, что, упав однажды, они будут не в состоянии подняться. Дазай знал об этом не понаслышке. Та же Энни, которая на каждое его предложение о помощи смотрела с подозрением, а то и вовсе искала подвох в его словах. Зачастую, лежа поздними вечерами на кровати, он думал, а каково это — молчать? Молчать, когда депрессия, молчать, когда болен. Когда о чем-то переживаешь или появляется нерешаемая проблема. Держать все годами в себе и оставаться полноценным человеком. Возможно ли это? Когда он болен, Ванесса не отходит от его постели, несмотря на недовольное бормотание и бубнеж. Когда его охватывает хандра или депрессия, он беседует с Бертоном. У этого человека шутки были припасены на все случаи жизни. И только Дазай начинал жаловаться на отца и на жизнь, как Прайс бросал какую-нибудь нелепую идиотскую шутку, от которой он заходился в приступе смеха. И все проблемы в тот момент казались настолько мелочными и несущественными, отчего он начинал удивляться своему состоянию пару минут назад. — И снова он выпал из реальности, — Чуя, улыбаясь, ткнул его пальцем в щеку. Дазай поднял на него глаза. — Да вот, смотрю, как тебе хреново, и на душе становится чуть веселее, — сказал он. Накахара засмеялся. — Все, что делает тебя счастливым, приносит удовольствие и мне. Дазай ошалело посмотрел на него. — Ты совсем тупой? — он вырвал пакет с мусором из его рук и несильно толкнул в сторону зала. — Можешь и дальше лежать на своем диване и мусорить. Вали отсюда. В кухне повисла тишина. Чуя несколько раз было открывал рот, чтобы что-то сказать, но замолкал под почти суровым взглядом Дазая, пока тот, закатив глаза, просто не вытолкнул его за дверь. Оставшись наедине, Дазай прислонился спиной к стене, оценивая весь масштаб работы. Одним часом тут явно было не отделаться. Засучив рукава, он подошел к раковине, полной грязной посуды. На плите стояли еще две немытые кастрюли. Внутри одной, как ему показалось, еще была и плесень. — На голову бы тебе ее надеть… Настороженно открыв крышку, он отшатнулся, зажав нос пальцами. Глаза заслезились. Среди переваренных, воняющих плесенью макарон двигались маленькие белые личинки. Едва подавив рвотный позыв и желание выбросить макароны вместе с кастрюлей, Дазай высыпал всё её содержимое в пакет. Распахнул окно пошире, нашел резиновые перчатки и желтый фартук. В голове крутилась только одна мысль: лишь бы Накахаре не приспичило сюда заглянуть. И какого черта, он, пришедший сюда, чтобы раз и навсегда разобраться в их отношениях, стоит в чужой кухне и копается в грязной раковине? Смешно. Видел бы эту картину Бертон. Или Шейла, которой он постоянно твердил, что ни одна сила не заставит его заняться бабской работой. Уже через двадцать минут мусорный мешок наполнился настолько, что не получалось затянуть на нем веревки и закрыть его. Кое-как завязав небольшой узел, Дазай вытолкал его в коридор. Предварительно стянул перчатки, фартук и вышел в зал к Накахаре. Тот лежал в жутко неудобной позе, подогнув под себя одну ногу. Голова покоилась на жестком подлокотнике, а подушка валялась возле столика. Бледное лицо было покрыто испариной, несмотря на холод в комнате. — Эй, — Дазай присел на край дивана. Приложил ладонь к его лбу и покачал головой.

***

Когда он разлепил глаза, стрелка на часах давно перевалила за пять. В голове стоял гул, рука затекла от неудобной позы. Из телевизора доносился знакомый голос телеведущего Джимми Фэллона. Телевизор Чуя почти никогда не выключал. Он создавал атмосферу хоть какого-то уюта. Со лба упала влажная тряпка, а рядом кто-то возмущенно вздохнул и перевернулся на другой бок, обхватив его ногу обеими руками. Чуя замер. Перевел удивленный взгляд сначала на Дазая, затем на преобразившуюся комнату. Все было настолько стерильно чисто, что он едва не присвистнул от удивления. Дазай спал на другом конце дивана и часто ворочался во сне. Рот был слегка приоткрыт, а густые ресницы нервно подрагивали. Кондиционер не работал, отчего и было так душно. Неужели отключил ради него? Накахара, пребывая в какой-то прострации, смотрел на Джимми Фэллона не моргая. Телеведущий сказал что-то, от чего зал стал громко аплодировать, затем смеяться. Но слова Фэллона словно ударялись о невидимую стенку в его подсознании и отскакивали обратно. Все его внимание было сконцентрировано на своих ногах, которые Дазай обнимал, словно подушку. Рука медленно и неуверенно потянулась вниз. Отвела в сторону темные влажные локоны. Замерла. Карие глаза посмотрели на него непонятливо и растерянно. Совсем как он сам всего пару минут назад. — Который час? — спросил Дазай хриплым ото сна голосом. — Почти шесть, — тихо ответил Чуя. — Черт… — он поднялся, протер сонные глаза и зевнул. — Как ты себя чувствуешь? Взгляд у Чуи вновь стал потерянный. Дазай, заметив его реакцию, закатил глаза. — В чем подвох? — спросил Накахара с сомнением в голосе. — Ты не поверишь, но никакого подвоха нет. Просто я по своей природной доброте решил помочь одному бытовому инвалиду. Наклонившись вперед, Дазай снова коснулся его лба. Температура спала. Однако сильная бледность с лица так и не сошла. Несколько часов сна для измотанного организма явно было маловато. — Я не понимаю… — Чуя перехватил его руку. Первый раз Дазай видел такую гамму эмоций на его лице. Непонимание, удивление, настороженность. — Ты меня вроде как терпеть не можешь. — Чуя, — он тяжело вздохнул, — просто заткнись. Хорошо? Вырвать ему руку не позволили, как и подняться с дивана. Ловко перевернувшись, Накахара подмял Дазая под себя. — Ты правда надеялся, что я тебя отпущу? — Я в любой момент могу заехать коленом по твоим яйцам, — он, улыбаясь, приподнял бровь. — Хотел, уже заехал бы, — вынес свой вердикт Чуя. Дазай не предпринимал попыток вырваться. А Чуя попыток его поцеловать. Они просто лежали, глядя друг другу в глаза, обмениваясь колкими комментариями. Улыбались, кусали губы, отводили взгляд, говорили о любой чуши, лишь бы не возвращаться к теме их отношений. Вся мотивация Дазая полетела к чертям. Отрепетированное заранее «Это больше продолжаться не может» вылилось в очередное — «Хочу его поцеловать». «Хочу запустить пальцы в огонь этих волос». «Хочу безотрывно смотреть в эти проклятые голубые глаза». — Осаму? — весело позвал Чуя. — Ты хоть моргай, что ли. Дазай, растерявшись, толкнул его ногой и сбросил с дивана. С пола раздался хриплый смех и легкое покашливание. — Уже практикуешь домашнее насилие? Дазай свесил голову с дивана и фыркнул. — Ты очень привлекательный, когда не открываешь рот. Серьезно. Накахара приподнялся, опираясь на одну руку. Дазай, до которого только дошло, что он сейчас ляпнул, покраснел и вжался спиной в диван, мечтая скукожиться до невидимых размеров. — Привлекательный, значит… — повторил он, ухмыляясь. — Я… я не это имел в виду. То есть ты, ну… — Чуя даже не пытался вмешаться и перебить его. Слушал внимательно, подперев голову ладонью, а на губах играла добрая, ласковая улыбка. И чем больше Дазай смотрел в ярко-синие глаза, тем сильнее начинал теряться. — Бред какой-то. — Осаму, — Чуя сел напротив него. Взял его руки в свои, медленно поднес к губам и поцеловал. — Нам пора поговорить. Начистоту и без увиливаний. — Это странно, Чуя, — сказал Дазай, нахмурившись. — Все это… странно. Неправильно. И я понимаю это. Прекрасно понимаю, но… — Не можешь с этим бороться? — спросил он и понимающе кивнул. — Для меня это тоже в новинку. — Да черта с два. Ты сам признавался, что подобные отношения тебе вовсе не чужды. — Какие… О! — он засмеялся. Но, поймав полный негодования взгляд, замолк. — Я солгал. На самом деле, у меня в этом плане тоже нет никакого опыта. До встречи с тобой я был стопроцентным натуралом. — Что?! И зачем ты мне соврал? — Затем, что хотел проверить твою реакцию. Не ты ли говорил, что такие люди вызывают у тебя отвращение? Однако после моих слов ты и бровью не повел. Прям человек-противоречие. — Надо было тебе врезать, — сказал Дазай, сложив руки на груди. — Признай, — Чуя приблизился к нему вплотную, — я тебе нравлюсь. Потому что, будь по-другому, ты не спустил бы мне с рук ни одну из этих вольностей. В голове эхом прозвучало лишь одно: «Нравлюсь». Нравлюсь? Одно простое слово, но сколько несло в себе сомнений и душевных мук. Будь Накахара девчонкой, он давно признался бы ей в любви. Не было бы и проблем, которые выстраивались в нарастающий длинный ряд. А поступиться принципами означало пройти точку невозврата. Дазай долго расковыривал проклятое «нравишься» и препарировал его, разложив на микрочастицы. Он давно пришел к выводу, что, раскрыв свои истинные чувства, не сможет вернуться к прежнему себе. Но сколько он сможет оставаться слеп и глух к собственным чувствам, когда все его существо тянулось к этому человеку? Послушать здравый ум или сердце? Как быть, если «нравишься» перерастет в «люблю»? Ведь такие отношения обречены быть в тени, скрываемые даже от самых близких людей. Однако что мешает просто попробовать и удовлетворить свое любопытство? — Я бы назвал это симпатией, — сказал Дазай, снова пойдя на попятную. — В своих чувствах я настолько глубоко не копался. Чуя ничего не сказал. Ни единого слова, отчего даже стало совсем немного неловко. Что ж, молчать этот тип умел до жути выразительно. Они сидели в тишине, прислушиваясь к писклявому голосу в телевизоре. Атмосфера в комнате изменилась, словно над головой появилось темное облако. Дазай нервно терзал пальцами край одеяла и безотрывно смотрел на бледное лицо Накахары, ставшее нечитаемым. Странные у него были перепады настроения. От веселого до угрюмого с промежутком в пять секунд. — Язык проглотил? Чуя поднялся с пола и пересел на стеклянный низкий столик. В голубых глазах была сталь. — Симпатия, говоришь? — он задумчиво почесал щеку. — Значит, тебе достаточно одной симпатии, чтобы позволить первому встречному зажимать тебя у грязных стен мужского сортира? Дазай насупился. Так глупо попасться на собственной лжи. Определённо, это была не просто симпатия. Иначе стал бы он ночами напролет ворочаться на кровати, думая о Накахаре. Мысли о неправильности зарождающихся чувств с успехом вытесняли другие. Все чаще Дазай злился, чувствуя, что с каждым днем все больше и больше нуждается в общении с этим человеком. Бертон в последние дни стал казаться ему скучным. Карлайлы высокомерными выскочками. Коими, по сути, и являлись. Шейла была глупа, и говорить с ней зачастую бывало не о чем. А отношение к Накахаре изначально сложилось двоякое. Он мог одним своим появлением заставить Дазая скрипеть зубами от злости, а мог рассмешить так, что долгие минуты тот смеялся, словно умалишенный. Двоякость чувств заключалась в том, что признание Чуи в какой-то степени его покоробило. Но и не давало смотреть на него как на врага. — Блять… — Дазай упал лицом в подушку и обреченно взвыл. — Отключи мозг, Кексик. Хоть на одну минуту, — сказал Чуя, смотрящий на него неотрывно. — Отключить мозг, — повторил Дазай, кусая губы. — И здравствуй, точка невозврата… — Что? — переспросил Чуя, не расслышавший его тихий бубнеж в подушку. Дазай резко поднялся с дивана и, мигом оседлав колени удивленного Чуи, впился в его губы жадным, требовательным поцелуем. «Я определенно об этом пожалею…»