Крамола

***

      Константин меланхолично двигался, не сопротивляясь желанию, но и контролировать себя в этот раз он не хотел. Они то воссоединялись, то отторгались, но что-то было не так. Казалось их тела боролись сами с собой, но вдруг художник ускорился, — «Трис, ты же знаешь, что всё это напрасно. Не смотри на меня, закрой эти беспечные большие глаза».       Арского в ней раздражало всё. Хрупкое тело, окрашенные длинные, кудрявые, рыжие волосы. Наивные, полные любви небесно-серые глаза. Ее выражение лица так же раздражало. Словно у грустной дворовой псины, случайно получившей ласку вместо побоев. — Сука! — раздался мужской рык и волосы Беатрис были сжаты в кулаке, — Не смотри на меня! — Константин резко развернул девушку и прижал её напряжённое тело к стене, — Думаешь так всё просто?! Думаешь можно вот так вот распоряжаться мной?! Наивная! — вцепившись зубами в тонкую шею Трис, Арский подхватил хрупкое тело руками и ускорил темп. Инстинкт овладел им полностью, лишь увеличивая голод ярости в его душе.       Девушку свело в судорогах и тело перестало слушаться, полностью отдаваясь хозяину ночи, — Я… так… — Заткнись! — оскалившись Константин скинул её на пол, ставя на колени, — Лучше молчи.       За окном её небольшой студии выли сирены и дикие собаки. Беатрис лежала в горячей ванной, скидывая раскалённый пепел в воду. Грудь у неё была выдающаяся, как и сама девушка. Рыжая копна волос обвивала хрупкие плечи, а истлевший табак оставлял разводы на коже. Арский знал, что та лишь прикидывается глупой и наивной. Она была словно сирена из древних мифов. Эта тварь будет манить всех на подвиги ради любви, что окажутся смертью. Её нужно остерегаться, глаза так и кричали — «Бойся», но «герои» слышали — «Люби». Но нужно признать, Константин её интересовал. Интересовал настолько, что шага не хватало до любви. — Ты не так глупа, чтобы любить. — ответа не последовало. Она опять под действием транквилизаторов, — «Ладно, надо бы отсюда убираться. Нужно до зари вернуться к Никоновым в квартиру, а то буду чувствовать себя виноватым перед Магдой».       По дороге к дому друзей, художника посетила странная тоска — «Рыжая моя. Как истинная, но сама она не истинна. Она лишь кукла. Затасканная по улице дикими собаками и измаравшаяся в грязных руках. Проживает в этом мире казалось бы в своё удовольствие. Секс, деньги, мужчины, наркотики. А потом она звонит мне. Через день, неделю, месяц, она обязательно мне позвонит. Будет просить приехать, плакать, молить, чтобы я не уходил утром, потому я ухожу ночью. Беатрис так всеми желанна. Всеми, кроме меня. Моя ненависть вызвана тем, что мне её жаль и оттого мерзко. Видеть как Трис продаёт себя за лёгкую жизнь, а потому каждые выходные еду к ней и сую два пальца в рот, чтобы избавить её желудок от таблеток, зная, что обрекаю эту дешёвую душу на ещё одну страшную неделю. Из раза в раз я зарекаюсь, что больше и шагу не сделаю в её квартиру, но в очередную беззвездную ночь, я появлюсь на пороге. Моя бедная рыжая безделушка с киоска у побережья курортного городка»…

***

      Святало. Константин проскользнул в дверь и повернул ключ в тугой замочной скважене. — Где ты пропадал? — Августин уже с утра пораньше перебрал и его «похмелиться» магическим образом превратилось в «снова опьянеть». — Трис звонила, опять успокаивал. — Коматозник, я знаю как ты успокаиваешь женщин! — Может тебе пора прекращать пить? Магде это точно на пользу не идёт. — голос художника стал более грубым. — Я прекрасно тебя понимаю! — Арский даже не успел порадоваться благорозумию друга, ведь поэт явно не собираясь это обсуждать, решил продолжить тему с Беатрис, — Она роскошная! Эти рыжие густые кудряшки на её хрупких плечах. Тело словно с обложки мужского журнала. А эти глаза! Ты видел эти горящие самым страстным огнём глаза?! — казалось от своих фантазий Никонов даже промурлыкивал. — «Да такой себе огонь на самом деле. Холодный и безжизненный. А ведь если подумать, то лишь я видел её слабой». — в голове вновь послышались голоса. — «Наконец-то твоё присутствие радует мои глаза».       Утро проходило скверно. Августин страдал с похмелья. Магдалина часто просыпалась этой ночью от кошмаров и потому была подавлена. А Константин…испытывал животный страх, но откуда и чей он? Молодой человек верно думал, что сходит с ума и опасался за своё психическое здоровье.       К обеду компании полегчало и сидя в гостиной, художник заприметил интересную деталь, — Ава, я как-то раньше не обращал внимание на такое большое количество фотографий в твоём доме. — А когда ты последний раз здесь был? — После выпуска из лицея, когда вернулись в Сант-Петрон отмечать. — Не удивительно. Их здесь тогда ещё не было. Мама последние два года своей жизни помешалась на семейных фотографиях. Ездила к родственникам, искала их у всех, а потом вешала по всей квартире. Тогда это казалось странным, а сейчас даже душу греет.       Из любопытства Арский начал обходить комнату, рассматривая потускневшие чёрно-белые фотографии в вперемешку с более современными цветными. Надо было признать, что развешены они были грамотно и задавали жёлтым скучным стенам характер. Внимание привлекло небольшое выцвевшее фото. На нем была запечатлена юная белокурая девушка, — А кто это?       Августин подошёл к товарищу и присмотрелся, — Кто-то из Вознесенких, это со стороны матери. Откопала в груде хлама у дальних родственников. — на пару секунд задумавшись он добавил, — А она нечего такая была, я бы успокоил её в твоём стиле. — Как часто я говорю, что ты мерзкий? — За сегодня пока первый раз. — усмехнулся Никонов и подмигнул девушке со старой фотографии.       К вечеру друзья распрощались и поставили точку в затяжной встрече дижестивом. Арский по дороге домой разбирал по деталям чёрно-белую, затёртую временем фотографию юной девушки. Улыбка была прекрасна, волосы убраны в венок из полевых цветов, а глаза… что-то в них было не так.

***

— Дом, милый дом.       Хало встречал господина у дверей, предлагая принять трапезу, но художник отказался. Расположившись в гостиной он стал смотреть на портрет прадеда с белокурой в цвете лет девушкой. Разбирая по деталям. Штрихам кисти. Губам, глазам, пальцам. Он вновь ощущал это чувство страха. Откуда? Знал бы он ответ… — Алиен! Молодая особа с полотна. Кто она?       Дворецкий слегка повёл ухом, — Не знаю, но на картинах лишь Ваши родственники и смею выдвинуть предположение юная леди тоже. — А на других полотнах? Где она? Неужели человека, которому выделили центр зала и самое большое полотно просто забыли потом? — Возможно она, — на секунду Хало словно закусил язык, — была связанна косвенно. — Да, и удостоилась места в жизни моего прадеда… — Константин окинул картины глазами, — Дальше лишь его сын и внуки. — Сэр, прошлое Вашей семьи как и любое другое всегда вещь спутанная и не на всё можно найти ответ. — Помнится ты говорил на втором этаже хлам? А где хлам там и прошлое! — Да. — А почему именно там? Там же тоже жилые комнаты были. — Видимо, так было удобнее. — А где ключ от дубовой двери? Последний раз я туда поднимался свыше полугода назад. — возмущение Арского возрастало, ведь прямолинейных ответов не следовало. — Зачем копаться в старых ящиках? Конечно, это не моё дело, но вряд ли Вы там что-то найдёте. — А ключ? — Не имею понятия. — Алиен начал рассматривать серебро утверждая, что его нужно срочно привести в порядок и как ему было бы неловко, увидев гости потускневшие ложки!       Сдавшись юный господин уступил дворецкому и остался в одиночестве. За окном надвигалась гроза, ветер приносил холод, а листья на деревьях стали желтеть, они пестрили разными красками. Увядавшая природа, точно вдова на похоронах мужа, явившаяся в чулках и дорогих туфлях. Вызывала желание, но не вдохновляла творца.

***

      Ночь была холодной, спокойной и тихой настолько, что в ушах звенело. Холодный пот лился по лбу и спине Константина, он явно занемог. Даже слуховые галлюцинации покинули его, а на смену пришли тактильные. Казалось, что чьи-то маленькие ручки пытаются дотянуться к его лицу, но роста не хватало. По коже пробежали мурашки. Потушив сигарету Арский схватился за голову и упал на пол возле окна. Разум был затуманен и явно желал убить всё живое в художнике.       Закурив ещё одну сигарету он двинулся на второй этаж особняка. Пепел упал на лестнице, рассыпавшись в прах. Позади огромный банкетный зал, заваленный грудой хлама и люстрами поросшими паутиной. Перед ним стояла дубовая дверь. Даже на ручке была пыль, настолько давно ей не пользовались, — «Странно, Алиен всегда следил за домом и поддерживал его в идеальном состоянии, но как только начинался порог второго этажа, сотворялся хаос».       Докурив сигарету, он вышвырнул окурок в один из ящиков банкетного зала и посмотрел на закрытую дверь. Пару раз потянув на себя ручку, Константин в бешенстве ударил ногой в дверь. От неизвестности его отделял ржавый замок царских времён. Удар, ещё удар. Надвигалась гроза, молния сверкнула прямо за окном и дом погрузился в отголоски стихии, — Ну же! — прогремел ещё один удар, — Открывайся! — ржавый металл постепенно поддавался под напором художника. Со скрипом дверь отворилась и ударилась об стену. Увиденное мягко говоря разочаровало Арского. Безграничный, практически пустой кабинет. Было ясно, что его заперли давно и постарались избавиться от всего хранившегося в нём, но тогда в чём ценность?       Заработав пару заноз и пересмотрев во тьме половину нищенского содержимого комнаты, художник с трудом нашёл оторванный клочок бумаги, по всей видимости являвшегося минувшими годами чьим-то письмом:       «

…правильно ли?

Сгораю от нетерпения сообщить…

Милый, Вы видите как наш мир полный лжи и без крайних просторов одиночества, чернеет?! Он мутнеет и тлеет у меня на глазах! Бог нам судья, пусть он судит меня и мои пороки, только пусть Он не судит мою любовь к Вам. Помните, что Вы… в Воскресье? Я боюсь, но мои страхи исчезают, когда я»…       Закурив ещё сигарету, мужчина стал вчитываться в его содержание, но из-за туч и отсутствия какого-либо освящения это было почти невозможно. К тому же текст был практически высветлен и даже его жалкий отрывок больше походил на кривую инструкцию к китайской печатной машинке. — Юный Господин? — лицо дворецкого было сложно разглядеть в этой полутьме, но наверное даже если бы это было возможно, то нечем бы не помогло. — Ты говорил, что здесь много хлама, а открой дверь и его нет. Нечего нет…— Константин снова опустил глаза на письмо и судорожно смяв его в кулаке запрятал в карман ночных штанов, — «Этот обрывок лежал на полу. Словно всё, что здесь было — уничтожено, а его просто забыли. Вот так взяли и глупо забыли»…