Крамола

      Бывает такое, что совсем не способен писать. Думать тоже. Вообще ничего не можешь. Это лучшее время, чтобы творить.       Автора бьёт. Автор ходит по комнате, забивается в угол, молча кричит, молча срывает голос. Каждый шаг и секунда, вздох, каждый взгляд и слово, сон, где герои живут, автор также живёт, разжигая их боль в себе.       Эта вставка, как мысли наружу. Это краткий ответ на немые вопросы. То ли посуду хочешь помыть, то ли повеситься. И вот пока не разобрался, что именно, самое время писать.

***

      Кошмар. Полоумная пленница своего аушвица, вновь прокралась в сны Арского, отравляя его ночи. Смрад гнили и плесени душили эту бескрайнюю бездну. Если бы Геенну огненную поглотил мрак и холод, то пожалуй она превратилась бы в это. — «Даже в Аду приятнее находится, чем здесь»… — пронеслось в мыслях у Константина. — Взгляните на меня! — нарушил тишину женский крик. — Да вижу я, вижу! Я смотрю! Смотрю на тебя! — заскулил художник, от неожиданности. — Увидь меня! — молила белокурая, истощённая девушка, из последних сил хватая художника за ноги. — Я вижу тебя, чего же ещё?! — Лжёте! Тут тьма всех съела! — прокричала страдалица и сорвалась обратно в бездну…

***

      Константин взял пачку «Lycoris» и вышел на крыльцо дома. Утро было холодным, но очень приятным и спокойным. Умиротворение на пороге дома и души.       В этот же момент Магдалина выглянула из своего окна и пристально начала изучать зарю, — Почему Вы столько курите? — Где-то вычитал, что курение помогает увеличить желание жить. — Арский протянул ей пачку, провокационно улыбнувшись, — Или ты предпочитаешь яблоки? — Спасибо, меня мир не душит. — окно в мгновение закрылось. — А ты меня душишь… — прошептал художник и закурил вторую.       Потушив сигарету, Константин позвал Хало и стал расспрашивать всё ли готово, чтобы встретить Августина. Мужчина сильно нервничал и боролся с самим собой, не находя правды ни в одном из своих выборов, — И помоги Магде собрать вещи. — Вы обещали, что я останусь здесь! — выскочила из окна своей комнаты Никонова. — Чего только Дьяволу не пообещать, чтобы душу не тронул… — Да Вы!.. — начала возмущаться юная девушка, но её перебил звук колёс приближающегося такси.       Из машины вышел высокий русый мужчина, приветливо улыбнувшись всем собравшимся на крыльце дома, — Коматозник! — донёсся голос Августина, растягивающий каждую гласную. — А вот и второй бес явился… — иронично вздохнул художник, однако он был рад возвращению друга.

***

      Стол ломился, от количества блюд, специально приготовленных для дорогого гостя. На фоне из гостиной играла музыка из шкатулки-граммофона. Даже Солнце показало себя и прокрадываясь сквозь окна, объяло собой всех присутствующих. Однако, разговоры не складывались.       И вот за столом настала тишина. Ни о каких нравоучениях для Августина, художник уже и думать не мог. Да и какие морали он будет читать теперь ему. — Ну-с, как провели время? Чем занимались? Скучали по мне, или так были заняты, что и не вспоминали вовсе? — задорно спросил Никонов.       Константин аж поперхнулся и молящими глазами взглянул на дворецкого. Тот в свою очередь подлил ещё вина в бокал поэта. — Господин Никонов, желаете чего? — поинтересовался у гостя Хало. — Фруктов, если можно. — Конечно, но в доме остались только яблоки.       Арский вновь поперхнулся, краем глаза видя, как Магдалина расплывается в такой же провокационной ухмылке. — Яблоки у них вкусные. — подала голос юная девушка, — Правда, Константин Лазаревич?       В этот момент хозяин дома уже не знал, чего он хочет больше: провалиться под землю, подавиться этими яблоками и умереть, рассказать всё другу, или просто и тихо повеситься, да где-нибудь в лесу, чтоб не нашли, — Друзья мои, прошу прощение, но мне надо отлучиться! — выпалил художник и словно испарился из трапезной, настолько ему было страшно находится среди этих, вроде бы близких людей. — «Одна возомнила себя соблазнительной искусительницей! Цирцея недоделанная! Малолетняя Ева, Дьявол бы её побрал! Второй знает все тёмные секреты дома. Из комнаты не выходи и там достанет! Третий оптимистичный алкоголик, у которого в какую яму не глянь, везде «дворцы»! А я? А я просто схожу с ума. Хорошо! Хорошо это всё, хуже и быть не может»! — размышлял Арский, по пути к выходу на крыльцо.       Стоило Константину только открыть дверь, как тут же он пожелал закрыть её обратно. На пороге стояла Трис, держа в руках свёрток бумаг. — Оказывается может… — уже совершенно безразлично ответил сам себе художник. — Мне нужно твоё согласие на проведение ДНК-теста. — заявила рыжая стерва и швырнула в Константина свёрток бумаг. — Будет оно тебе, будет, только прошу, уходи! — взмолился Арский, — Ты не вовремя. — Трис! Как я рад тебя видеть! — из-за спины художника показался Августин, — Не обращай внимание на Коматозника, его дикие лесные ёжики покусали, вот и ходит бешеный.       Стоило заметить, что Никонов и Беатрис были знакомы в разы дольше, чем с самим Константином. Ещё до переезда Арского из Лонерналя в Сант-Петрон, рыжая бестия работала и жила в борделе Фриды Гриф, где в охране уже работал поэт-неудачник. Так они и спелись, пока девушка из дешёвой шлюхи не повысилась до дорогой эскортницы, которая уже не нуждалась в койке блошиного притона и их дороги не разошлись. — Я тебя сейчас сам покусаю, если ты не вернёшься в столовую к сестре. — процедил Константин. — Ава! Давно не виделись! Как ты поживаешь? Как стихи? Как Муза? — Да всё чудно, вот только вернулся с чтения. — Я так рада это слышать. Где был? — В Лонернале, представь!.. — Не хочу показаться грубым, но мне думается, что вам просто необходимо уединиться, как в старые и добрые времена! — с этими словами Константин вышвырнул за дверь своего товарища и направился в трапезную. — «Не знать мне покоя с теми, кто меня теперь окружает»… — вздохнул художник и пройдя столовую, двинулся на кухню. В горле всё пересохло и мужчина желал хотя бы пары глотков обычной воды.       Магдалина стояла у окна, перекатывая яблоко по столешнице. Она не решилась поднять глаза на вошедшего хозяина дома, лишь едва заметно улыбнулась. Стиль прованса шёл этому месту и пусть с трудом, но создавал некий уют.       Юная девушка как бы нечаянно толкнула яблоко в сторону художника, и красный плод упал на пол. Фрукт прикатился к ногам Арского, и мужчина поднял его. — Чего ты хочешь? — спросил Константин, так же не решаясь посмотреть на молодую искусительницу, — Слукавишь, скажи, что ничего. Довольно ломать комедию.       Молчание в ответ. Ни единого слова более не прозвучало. Да и ни к чему они уже были при таком раскладе событий… — Лучше быть ножом или яблоком? — задал вопрос Арский, взявшись свободной от плода рукой за нож. — Ножом или… яблоком? — Да. На чьё место бы ты себя поставила? — мужчина устремил свой взор на Магдалину. Казалось, что он заглянул ей прямо в душу. Его глаза стали прицелом, под которым Никонова была сейчас безоружна. В эту секунду они поменялись ролями. Она — искусительница раненая лань. Он — жертва охотник, — Будет тебе. — фыркнул хозяин дома, — Ты готова быть настолько жертвенной, чтобы в чьих-то руках оказаться яблоком?       Юная девушка закусила губу, — Я не готова быть ножом, причиняющим боль. — Однако быть яблоком ты тоже не готова. — хмыкнул Константин и кинул плод обратно Никоновой. — А Вы? Вы готовы быть яблоком?! — окликнула Магдалина художника, когда тот уже выходил с кухни. — Нет, но я безапелляционно стану ножом. — совершенно спокойно ответил Арский и вышел прочь.

***

      Прошёл этот тягостный день и все уехали прочь из имения. Прочь ушли и мысли о том, что Августин вернулся в Сант-Петрон, о Трис и ребёнке, о жутких кошмарах, о степной волчице и её поведении, о кабинете за дубовой дверью, о Хало, скрывающем что-то, о письме, картине под кроватью, портретах белокурой девушки. Прочь. Прочь все и вся! Теперь только бескрайний лес, горы и ручьи, звёздное небо и луна, хрустящий снег и свежий воздух. Мир заново вдохнул в Константина жизнь, сейчас всё казалось каким-то смутным пережитком прошлого. Пусть художник и понимал где-то в глубине, что впереди его ждёт нелёгкая дорога, ну и пусть! Это всё тоже будет в прошлом…       Мужчина взял в руки небольшой конверт, оставленный Магдалиной, и открыл его. Несколько мгновений он думал, стоит ли вообще его читать, но в нём взяло верх какое-то странное чувство, то ли страх, то ли интерес, возможно всё вместе, и Арский стал вчитываться. Каждое слово и звук произнося ударами языка о нёбо и зубы, иногда тяжело вдыхая:       «Возможно Вы правы. Я не готова стать ножом в чьих-то руках, но я считаю, что будь я опорой, а не оружием, то была бы по-настоящему счастлива. Вы называете меня степной волчицей. Мол вот она клыкастая свобода и ветер между пальцев! Да, что Вы знаете о ветре, Константин?! Зарылись словно крот в свои проблемы, книги, да картины, и всех, кто любит Вас, упрямо заставляете стать спелым плодом под лезвием ножа. Какой же ветер там, где пахнет маслом и руки в скипидаре? Я, может, больше Вашего мечтаю о клыках свободы, да только и боюсь её я больше Вашего…       Чего Вам зло держать теперь? Я тоже опьянела вольностью, и так же, как и Вы доверилась рукам холодным, и повелась на сладость губ, но ненависти не питаю, и презирать я никого не стану.       Не бойтесь, брату ничего не расскажу.       Простите, будьте счастливы». — Вот идиот. — процедил художник и кинул рукописное письмо в огонь камина. Он закурил табак. Он сжал кулак. Был вне себя от злости, — А вдруг я хочу ему всё рассказать?! — закричал на пламя Константин, — Вдруг я хочу нести ответственность за то, что сделал?! — кричал он изо-всех сил, уже срывая голос, — Кому я лгу… Я не признаюсь, мне слишком страшно… — Арский упал на пол, обнимая колени руками, забиваясь в угол комнаты — Куда там мне? Что я скажу? С чего начать? И думать нечего, кишка тонка, дурак! Ох, Магдалина, что я натворил…       Художник вспоминал каждый изгиб её молодого тела. Шрам на коленке, трещинку на губах, чуть выступающие рёбра, угольно-чёрные волосы с запахом мёда и лаванды, свинцовые глаза, ямочки на щеках, бледную кожу, холодные руки, родинку на ключице, царапину у бедра. — Вот идиот…