Birds of a feather

      Дисциплинарные взыскания силовой структуры имели под собой много ответвлений: наряд, урезание жалования, записи в личное дело, но отдельно существовал дисбат. Страшное слово, что эфемерно расплывалось в страшилках для новичков и реальность которого подлинна как жмущий армейский сапог. Ради справедливости стоит отметить, что в армии существовало только два размера одежды «мало» и «велико». Другими словами мы стали показательной жертвой и оказались брошены на самое грязное дно кадетских реалий. Уже на рассвете о попытке выбраться за территорию знал весь руководящий состав, а инструктор даже не пытался вмешиваться, бросив нам  одну фразу:       — Кадетам вроде вас это на пользу.        И, возможно, он оказался прав, ведь судьба готовила нас к чему-то более страшному, чем жизнь по уставу. Однако в то время это не умоляло эмоциональной обиды и надежд, что наказание смягчат, хотя бы с оглядкой на дисциплину. Так нам присудили недельный дисбат.        Едва ли найдутся слова, способные передать наши будни, где час выдавался за сутки. Единственным, не приносящим боль, воспоминанием была деревянная койка в камере, куда падали наши истощенные тела и опустошенный разум. Если физически мы уже могли терпеть марширование с другими провинившимся, как и силовые нагрузки, то психологически — отнюдь. Каждый день, два часа к ряду, мы сидели в кабинете и хором повторяли за надсмотрщиком постулаты из военного кодекса. Если ему казалось, что мы как-то вяло отзываемся, то приходилось начинать сначала. Психологическая пытка выносилась все сложнее, и больнее становилось только за Ханну; было паршиво осознавать, что все началось из-за моей подачи. Постепенно мы обе приближались к точке невозврата, распределяя остатки сил, дабы не сорваться окончательно. Тут то и появился Клаус.                 Я сидела на холодной земле возле курилки и держалась за голову. Нам дали сорок минут на обед и уборную, но хотелось только абстрагироваться, представить себя в другом месте.        — Сигареты есть? — рядом кто-то суетливо топтался и я взглянула из под челки на источник звука. Низкий, с непозволительно длинными волосами парнишка, лупоглазо пялился на меня, и я отметила не в меру густые брови. Его энергичный взгляд блуждал по близлежащим объектам, иногда поглядывая в мою сторону. Он осторожничал.        — Не курю.       — Да я знаю, просто сидишь тут убитая, думаю, дай спрошу.         Мне оставалось выдавить только мучительный стон обреченности, а потом я ещё раз внимательно посмотрела на него:       — Подожди… Ты вроде тоже из нашего корпуса, только часто пропадаешь где-то.        Собеседник довольно хохотнул, обнажая кривые зубы, словно получил награду, а я признала его достижения.        — Я это, то есть, меня Клаус зовут. А редко, это да, сначала болел, потом в нарядах трудился. Кстати, не бери картошку в столовой, она старая и вообще в ведре под тряпками стоит на кухне, бывал я там. Повара в край…        Этот несвязный поток слов звучал от него столь непринужденно, словно мы находились на прогулке и мило болтали о свойском. К тому же он все заглядывал под доски и рассматривал щели в стене.  Стало дико, что явно отразилось на моем лице, где я в упор смотрела на Клауса, сбитая с толку, а парня все несло.        — … и ты бы не сидела на земле, простудишься, — малая толика заботы от него звучала неожиданно приятно, пока он не продолжил, — всякие болячки подхватишь, в туалет знаешь как больно потом ходить.        — Ты чё вообще несёшь? — подскочила я с места, возмущаясь бестактности, пусть и резонной, только Клауса это вообще не смутило.        — Молчу, молчу, тут любой станет нервным, я уже третий раз попадаюсь, повеситься можно. О, а вот и заначечка моя милая, родная, любимая..!        Огрубевшими руками, Клаус осторожно вытащил из-под камушка подле нас маленький свёрточек, а после явил мне пол сигареты, которую тут же подкурил. Повалило неестественно много дыма, что парень объяснил сыростью самой сигареты, но едва сделал тягу — откровенно закашлялся.        — Хорошо пошла, ух. Кстати, а где твоя подружаня? Вы отдельно вроде как не существуете.        Он был наблюдательным, пусть и выглядел как потрепанный черный котяра после дождя, добрую половину которого занимали огромные глаза. И пока меня раздражала эта болтливость, наш перерыв закончился.        — Уже на построении. Нужно идти, быстрее.         — Подожди, подожди, — он замер в пластике, словно за задницу его тащили в одну сторону, а урна — в другую и я быстро зашагал прочь, склонив чашу весов на свою сторону.        Какое-то время нас снова заставили бегать. Последнее время Ханна держалась скованно, чаще обычного подняв плечи, и старалась отгородиться от всего. Нам катастрофически нужно было поговорить, но только после этого длинного дня. Когда половина дистанции осталась позади, надсмотрщик остановил нас и те немногие наши соратники, подозрительно переглянулись.       — Так, засранцы, какой мудак из вас курил и промахнулся мимо? — повисло напряженное молчание. — Можете не говорить, но в сортире и так понятно кто промахивается.        Возле нас раздался дурацкий смех Клауса, который все это время давил приступы веселья, но теперь взорвался. И,самое странное, он не умолкал, даже под осуждающим взглядом надсмотрщика.        — Я так и думал. Ардер, на месте, все остальные взять лопаты на складе и бегом к зоне курения.        Чтобы мы не расслаблялись, он припустил в спину ещё пару ругательств, а через несколько минут уже ждал нас возле злополучного окурка. Клаус  действительно сплошал тогда и бросил окурок мимо, накликав гнев старшего. Ханна прошептала мне на ухо:        — Походу сейчас будем этого мелкого закапывать.       Только воображение надзирателя пошло дальше и нам торжественно объявили, что сейчас состоится похорон окурка, а нам предстоит упокоить его с миром, после чего закончить забег. Тогда я почувствовала силы сломать древко лопаты. Метод коллективного воспитания работал чрезвычайно хорошо, ну а сам Клаус должен был вовсе копать руками. Чтобы увенчать ситуацию вишенкой, виновнику торжества приказали толкать прощальную речь окурку, когда его кинули в яму столь глубокую, что поместилась бы даже я. Тогда то фарс происходящего превзошел мнимое напряжение, освобождая зажатые смешки каждого присутствующего — Клаус нес такую ересь, что удержаться не мог никто. Ему, определенно, не доставало своего зрителя, поводов разгораться и получить овации. Разговорные обороты, вроде «папочка сигара будет тебя навещать» или «но только после того как перецелует все усы казармы»улыбнули даже Ханну и мне стало спокойнее. Следующие дни отбывания перестали казаться такими несносным.        В свой корпус мы вернулись почти героями. Все судачили о том, как мы дерзко планировали побег, не побоялись открыто мелькать перед дозорными и стоически перенесли ужасы дисбата. Почему всех так впечатлили именно мы, а не Клаус, который бывал уже там трижды, в принципе, очевидно — он вел себя так, что подобные места приставали к нему как оводы к лошади. Другим открытием стало и то, что в ту ночь на озеро никто не выбирался вообще. В последний момент поменялся состав караула, и договариваться с проверенным человеком уже оказалось невозможно. Теперь это не имело значения кроме молвы, которая разошлась о нас. Первой пожинала плоды Ханна. Она прибежала ко мне на кухню взволнованная до предела и стыдливо закрыла лицо руками.        — Боже, сейчас такое было!        Ее реакция смущала меня, но предвещала что-то грандиозное, ибо всплески эмоций наблюдались за Ханной редко. Пришлось отложить картошку и передохнуть самой.        — Как ты знаешь, я сегодня на выдаче чистой униформы была. И угадай, кто пришел?        — Весь наш корпус и парочка командиров. Что еще удивительного, им всегда быстрее стирать с кадетами.       Ханна рассмеялась, но отмахнулась.        — А в нашем корпусе…!        — Ханна, можно я на лбу у тебя признание для Алека выцарапаю. Что-то дельное?       — Так слушай.       Она выдвинула табуретку и приземлилась возле меня. Мне было странно наблюдать, как она меняется под чарами своего идеала, но подобное смотрелось столь искреннее, что осталась позавидовать.        — Алек пришел с Новаком и попросил свой размер. Пока я собирала комплект, они общались между собой и, кажется, тот идиот пошутил, что я медленно работаю. Тогда Алек ответил ему: «Если будешь торопить, то она наваляет тебе круче чем в дисбате, правда?» и подмигнул мне!        — А ты?       — А я затупила… Это было неожиданно!        Я качаю головой и продолжаю работу, картошка сама себя не почистит. Мы ещё перетирали микроинсульт Ханны какое-то время, но едва ли я потом могла её вспомнить более счастливой. Случайное стечению обстоятельств, которое сделало ее более значимой в глазах важного человека, а сейчас побуждало смущенно смотреть на свое отражение в воде с картошкой. Возможно, мы не зря сбежали ночью из казармы.        Первую зиму наш корпус перенес с трудом. Многие оказались не готовы и отправились в изолятор. Другим посчастливилось получить увольнение, а Ханна даже навестила семью. Я тоже выбрались в Каранес, где условились погулять с родными и в очередной раз поразилась, насколько быстро растет Михаэль. Он был верным признаком того, что время неумолимо летит, а мы движемся к своей цели. Пока каждый из нас был занят  делом, то грань идеалов улетучивалась, растворяя более осознанные поступки. Они внезапно вскрывались в беседах, удивляя нас самих, и приход весны стал ещё символичнее. Незаметно мы подружились с Клаусом, который навлекал на себя беды всего корпуса, а в минуты спокойствия — веселил всех подряд, даже инструктора. Группировки Ингрид менялись как перчатки, и со временем она стала отдавать приоритет старшим курсантам предыдущих наборов. Новой звездой мужской половины корпуса стал неприметный Оруо. Сложно было сказать о нем что-либо,  пока не осветили годовые показатели. В числе первых всегда значился Алек, и удивительно часто возле него начал крутился Оруо, который отпускал плоские и не смешные шутки. В один из солнечных дней, когда нас отправили на выполнение плановых тренировок за пределы полигона, Розэ восторженно собирала цветы по пути. Ситуативные мелочи вроде этой наполняли ее энтузиазмом бытовым и в зависимости от обстановки она могла кричать о нуждах или, как сейчас, подбирать букет. Оруо покосился, когда девушка проскочила мимо него в очередной раз и едва Розэ потянулась к голубому ирису, надменно произнес:       — Не для тебя цветочек рос.         Шедшие рядом и переглянулись, понимая, что им не послышалось. А Розэ оскалилась до зубов:        — Слышишь ты, пустозвон, я тебе знаешь куда этот цветок засуну! Вообще без понятия как с женщинами разговаривать?        Мне показалось Оруо это явно сбило с толку, словно он давно вынашивал «шутку» , а вот что дальше большой вопрос. Он отчаянно искал аргументы.        — К твоему сведению у меня есть женщина.        — Ага, — затесался из ниоткуда Клаус, — мама.        — Что сказал, ушлепок!       Так и продолжалось наше нелегкое, но обжитое пребывание в кадетском корпусе. Мы учились рукопашному бою, закрепляли знания о монархии и государственном устройстве, посвящались в тайны титанической анатомии. Мне особенно нравились уроки истории, которые оставляли много вопросов, обрастая каракулями в рабочей тетради. Самой сложной задачей было это проявление титанов, в чем корень и возможно ли его разрешить, зная первоисточник. Углубляться, увы, не было предпосылок и летом нас стали готовить к освоению УПМ. Только его наличие в арсенале приближало к по-настоящему серьезным испытаниям. Овладением инструментом военных накладывало особого рода ответственность и риск, принять на себя который было по силам не каждому. В какой-то момент времени мы пришли к общему знаменателю, чтобы двигаться дальше до очередной занимательной истории.        Пасмурным утром, как и прежде, все курсанты выстроились на плацу, ожидая подробностей по текущему дню. Я особенно предвкушала дальнейшее, ведь по нашим с Ханной расчетам вот-вот должны приступать к работе с приводом. В этот раз нас поджидало несколько фигур на улице.       — Сотый кадетский корпус! На прошлой неделе вы сдали, а кто-то ели-ели, — инструктор косится на Клауса, — экзамен по предварительной подготовке к работе с приводом пространственного маневрирования. В ближайший месяц вам предстоит освоить не только навыки маневрирования, но и тактическую работу на практике. Вы будете разделены на две подгруппы с курирующим капитаном, представителем действующих сил гарнизона. Ян Дитрих и Рико Брженская.        — Рико! — не сдерживаюсь я и ловлю на себе встречный взгляд лёгкого удивления, но весьма мимолётного, чтобы акцентировать внимание. Теперь я слушала инструктора в пол-уха и рассматривала давнюю знакомую. Ее осанка стала почти невыносимо вычурной, а местами поучительный взгляд из детства укоренился как единственно верный. «Значит гарнизон, да?». Ее появление словно оживило детские картины с неподдельным восторг от лошадей, долгожданные игры в перерывах между работой, бесконечное ожидание встреч. Эти голоса зазвучали эхом так близко, что оставалось протянуть к ним руку, но потом ряды коричневых курток сметали образ, а мимолётный взгляд по нашим лицам делает совсем чужими.        Нам не удалось поговорить в тот день, как и в следующий. Возможногде-то через неделю или больше. Ее отношение к нам ничем не выделялось, словно никогда не существовало подавленной, но стойкой девочки в день похорон отца. Давно позади я оставила этот образ и сейчас он никак не желал родиться с тем, что мы видели. Стоические черты Рико обросли закалкой и уместной язвительностью, которая давала звонкий подзатыльник в минуту застоя, а самых наглых наша подруга детства не стеснялась бить даже в лоб.        — Невозможно перескочить с привода на лошадь! — отчаянно возмущался кто-то из корпуса, когда с грохотом упал на землю. Шли первые практические занятия. Тогда Брженская приказывала снять привод и немедленно возвращаться домой.       — Ведь ты же не скажешь товарищу, — спокойно заключала она, — что дал оттяпать ему конечность лишь из-за того, что не смог перейти на привод с лошади.        Мне становилось не по себе: еще отдаленные реалии боев были просто звуком, а вот весомость с которой говорила о них Рико сковывала мышцы. Что-то пошло не так, когда пришел мой черед для маневра, и я больно приземляюсь на землю после шлепка об лошадь. Кобыла яростно заражала, напугав меня потенциальным ударом копыт, но ее быстро успокоили, а меня вернули в вертикальное положение. Кроме того я больно ударилась о сам привод на земле и у меня заныла нога. Это стало очевиднее час спустя на полосе препятствий, куда нас согнали для закрепления результатов. Рико и Ян собирались устроить практическое состязание между нами, дав отмашку к старту. Только вот бежать становилось все невыносимее, и Ханна отчётливо видела мое страдальческое выражение лица. Ей пришлось помогать мне подняться на стенку и страховать на канатах, а после я не выдержала:        — Слушай, я сойду с трассы, это уже невозможно…         Но подруга даже слушать не стала.        — Мы должны добраться, представь что находимся за стенами и позади титан.        — Надеюсь это только останется в воображении, а потому беги дальше, ничего страшного…        — Не тупи, я не оставлю тебя.        Вдруг мне стало ясно как день — это больше чем тренировка и травма. Ханна неумолимо менялась под прессом ответственности и ей, как никогда, было важно поступить так, как это было бы на поле боя.       У финиша собрался почти весь наш корпус, а Рико отмечала результаты, делая выводы о физической подготовке.        — Все прибыли? — громко спрашивает она у курсантов, когда кто-то обращает ее внимание на последний отрезок дистанции. Уже там, вымотанная до предела, Ханна тащила меня на своей спине, едва перебирая ногами. И чем ближе мы приближались, тем громче становились возгласы кадетов. Рико терпеливо ждала, пока мы пересечем финишную черту и рухнем на землю.        — И какого черта вы творите?        —Тренируемся, — на последнем издыхании произносит Ханна, а я вижу ту снисходительную улыбку, которой наградила нас Рико еще в далеком детстве.        Месяц спустя мы уже спокойно бороздили просторы соседних полигонов на лошадях. Нас делил на подгруппы, распределяя обязанности, и поручали отрабатывать сигнальные схемы. В одну из таких тренировок «удача» настигла Клауса, по вине которого был выпущен красный ракетный сигнал вместо оранжевого.        — Ты что творишь! — сорвался на него Алек, который был назначен старшим.        — Перепутал малеха, волосы мешают, щас все исправим… У тебя есть вторая сигнальная?        Я не удержалась и отвесила подзатыльник товарищу, который уже всем видом признал вину, а вот Новака это категорически не устраивало:       — Ты ещё пожалеешь.       Подобного рода глупость возымела слишком сильный эффект причинно-следственной связи из-за которой весь корпус оказался под прицелом офицерского состава, но обо всем по порядку. Вечером того же дня парни поймали Клауса в уборной после отбоя. Воображение разозлившихся кадетов могло далеко зайти, а  потому несчастный отговаривался безумолку, срываясь на визг, будучи зажат сильнейшими в углу. Его могли избить, заставить зубной щеткой чистить туалет, но, следует отдать должное, с подачи Алека они проявили изобретательность, которая осталась безнаказанной. По этому парню давно плакали парикмахерские ножницы и в силу своих умений парни наградили Клауса дурацким горшком на голове. Выстриженный криво, с торчащими прядями лохматых волос,  он вызывал только жалость и недоумение. Только вот самого пострадавшего такой исход относительно устраивал; он был рад остаться с целыми почками и считал, что отделался малым злом. Следующие дни над ним потешалась вся казарма так откровенно, что Клаус устал отшучиваться и выпросил у инструктора косынку, а после и вовсе напросился в кухонный наряд, чтобы отвлечься. По его словам готовка успокаивала. С одной стороны хотелось пожалеть товарища, а с другой — за ним накопилось так много косяков, что наказание выглядело сносно.        В то утро ничего не предвещало беды: грело теплое солнце, кадетам было дано распоряжение по восстановлению хозяйственного обеспечения, а наш корпус просто вычищал лошадей. Тем временем к базе подъехало двое всадников, и остановились на пропускном пункте. Прежде чем их спросили о цели визита, первый представился сам:       — Заместитель командующего разведывательного корпуса майор Эрвин Смит и унтер-офицер Леви Аккерман. Прибыли по распоряжению Киса Шадиса для контроля тактических учений.        Дежурный озадаченно внес данные для пропуска и указал на конюшни, куда они и направились. Кто-то из наших сразу приметил двух незнакомцев и осторожно ткнул пальцем в их сторону. Петра присмотрелась:       — Это из разведки.        Интерес остальных стремительно подскочил, а я подошла ближе.        — Интересно, что им тут понадобилось… Черт, они смотрят сюда!        — Титана мне в мамки, какие вы тормоза, — Ингрид расслабленно швырнула щетку в ведро и отправилась к незнакомцам, а я кинулась вслед за ней, ибо не хотела слыть «тормозом». Мы быстро оказались рядом и представились, салютуя:       — Рядовая Ингрид Криштэ.        — И рядовая Леона Шпрее.        Высокий мужчина открыто кивнул нам и поприветствовал:       — Майор Эрвин Смит. Вольно. Лошадей нужно напоить и дать отдохнуть, а нам пройти в администрацию. Если память мне не изменяет, то это в корпусе А.        — Так точно, позвольте вас сопроводить.        Ингрид выявляет показной энтузиазм, который в ней редко наблюдался и я хмурюсь: она почти с восторгом оценивает Эрвина Смита. Даже ее голос готов был служить вернее собаки. Это и не удивительно. Майор разведки обладал впечатляющей статурой в которой солдатская выдержка  только подчеркивала все лучше, а выразительные голубые глаза наделяли его открытостью. Кроме высокого роста он был обладателем мужественных бровей и подбородка, что подчеркивали волевую натуру, которая сразу запала в душу Ингрид.         — Не стоит, благодарю. Пойдем, Леви.        А вот его спутник выглядел менее впечатляюще, даже враждебно, но случайное соприкосновение с ним взглядом полоснуло меня подобно острому лезвию и я скрылась за маской ответственного кадета. В отличии от Смита, он был низким и это впечатляюще контрастировало, приковывая много внимания. «Похож на злобного гнома», — подумала я, принявшись за лошадей.        Армейская столовая пребывала в тишине, куда изредка доносился кухонный звон металлической посуды. Множество деревянных столов цепляли занозами, которые курсанты неизменно пытались шлифовать, но те, все равно, упорно хватались за униформу. Кое-где зияли редкие царапины гвоздем, которые красноречиво сдавали своего автора хотя бы номером корпуса.  Юношеское желание увековечить себя не было чуждо и Эрвину Смиту: он, словно это могло сработать, уцепился взглядом в крайний стол близ окна.       — На что уставился? — Аккерман проследил за его взглядом, но ничего не обнаружил.        — Когда я был курсантом, — ностальгически произнес Смит, — выцарапал на крышке стола имя Найла. Инструктор подумал, что это сделал он и дал наряд вне очереди.        — Я смотрю, ты уже тогда (был больным ублюдком) не брезговал грязными способами.        — Это не важно, давай пообедаем.        После длительной дороги и административных отчетностей Аккерман понял, насколько голоден, и без комментариев подошел к месту раздачи. Он хотя бы надеялся на сносный обед в противовес тому, что кадетский корпус производил впечатление удручающее. Прежде всего, это диктовалось ощущением исключения, когда его приняли в ряды армии без специализированной подготовки. Кроме сомнительного прошлого неприязнь разведчиков подпитывалась годами тренировок в кадетском корпусе, чтобы оказаться частью войск. С точки зрения Аккермана выдающаяся ограниченность большинства людей не позволяла им видеть главное, а что-то доказывать словами самое бесполезное решение. Словом, ему было любопытно глянуть на место, которому так много отводится внимания для подготовки. Только кроме бюрократической волокиты и озадаченных подростков Аккерман ничего не приметил.       — Кхм, — Смит заглянул через стол для раздачи, чтобы привлечь к себе внимание, как вдруг из кухни перед разведчиками показался Клаус. С чашкой компота и в косынке, он неторопливо перебирал ногами, отвлекаясь на сербанье, а когда поравнялся с визитерами, выдал скромное «здрасте» и поинтересовался, что господа желают отведать.        Повисло напряженное молчание, которое первым, неуверенно, но спокойно, нарушил Смит:       — Кадет…?        — А, да, — засуетился парень, словно сам забыл об этом и халтурно отсалютовал, — кадет Клаус. И, простите,  вас первый раз вижу почему-то…        — О-о, — слегка удивился Леви, лицо которого до этой секунды словно писали на камне, — как говорится, я впечатлен подготовкой. Мир в безопасности.        Однако ответа от старшего по заданию не последовало, побуждая невнятные вопросы от Клауса, которые тут же обрезал на корню дальнейший диалог.        — Так и будешь молчать?        — Леви, ты ведь хотел посмотреть на тренировки в кадетском корпусе.        — Это не имеет отношения к делу. Постой…       Смит с мягкой улыбкой авантюризма обращает взгляд к Аккерману, что окончательно выбивает из колеи курсанта рядом.        — Думаю, у нас есть время для практической части поручения. Что скажешь?       — Будто у меня есть выбор, — плюет в сторону Леви, — но сначала я хочу получить свой обед. Эй, ты…        Только вот на месте парня сиротливо осталась нести службу металлическая кружка с недопитым компотом.