ты моя гиперосмия

       Если вы видите своё в руках у кого-то другого, то сначала вас охватит щемящее чувство несправедливости всего мира, в миг уступающее злости и ревности. Даже, если «твоё» принадлежит тебе пока что лишь косвенно, на словах. Даже, если «твоё» наотрез отказывается это воспринимать как должное.        Наверное, это отвратительная черта - быть собственником. Наверное, это ужасно — не уметь делить людей с кем-то, будь то твой истинный или просто хороший друг. Но даже если это и плохо по привычным критериям этого общества, то Фёдорову максимально плевать на их мнение. Его жизнь, которую ему предстоит вынести всего один раз, а значит, тут всё будет по его правилам. Люди из окружения Мирона знают, что своё он никому и никогда не отдаст. И покидать его жизнь, в принципе, никто не стремился. Несмотря на то, что он жуткий ревнивец и собственник, учитель остаётся человеком, готовым пробираться через тернии к вершинам и звёздам, бороться за близких людей, грызть глотки тем, кто обидел близкого ему человека. И чаще всего все отрицательные эмоции из-за того, что людей приходится делить с окружающим миром, Мирон надёжно удерживал внутри себя под семью замками, не показывая даже самым близким друзьям.        Оксимирон всегда был противоположностью самого себя, своим главным судьей и главным конкурентом. Он был единственным, кто мог обеспечить собственный восход и падение. Сочетал в себе самые разные качества, превращаясь для многих в легенду, собственного бога, ненавистного друга-соперника или любимого врага. Впрочем, за признанием Мирон и не гнался. Стихи — это нечто большее, чем комбинация рифмованных строк. Стихи — это пересказ содержания тебя самого. Отражение твоей души, расклад спутанных в один большой непонятный клубок мыслей по полочкам. Способ громко заявить о самом тихом в тебе. Фёдоров не писал по просьбам, по времени или ради денег. Он обращался к перу, когда того требовало нечто внутри. То самое «нечто», что преобразует мечту в цель, самые главные слабости - в великую силу и внутреннюю кашу чувств и эмоций - в строки.        И когда перед ним стоит два варианта — уйти из столовой (не его же дело с кем общается Машнов) или попробовать как-то решить ситуацию, то однозначно побеждает второе. Каких же усилий стоит беззаботно с улыбочкой плюхнуться за стул рядом с Карелиным, когда внутри есть всего одно желание - разобраться с тем молодым альфой, но учителю делать такого не полагается. — Ну-ка, о чем вы тут разговариваете? — Мирон говорит непринуждённо и просто, словно с учениками его не разделяет семь лет жизненного опыта. Он умеет быть простым, когда ситуация того требует. Да и статус учителя ему не особо-то и нравится.        Федоров сразу замечает, что Слава напрягся от его присутствия. То ли они говорили о чем-то, что могло учителя задеть, то ли Карелин все-таки начинает понимать, что запах ощущается намного ярче из-за того, что он его истинный. Мирон старается вдохнуть поглубже — легкие обжигает холодный воздух, запахи царапаются, словно стеклянная крошка. Свобода. В Славе скрывается искорка свободы и непокорности, свежести и новизны. Если после майской грозы выйти на улицу в мегаполисе, то будет пахнуть именно так. Мокрым асфальтом, цветущей сиренью, утопающим в совсем ещё юной зелени городом. Может, лишь чуть-чуть аромат Карелина отличается, в нем есть легкая примесь чего-то непознанного. И оно делало запах в тысячу раз ярче.        Аромат действует точно сильное успокоительное. Мирон глубоко и медленно дышит, стараясь не выпадать из реальности и не прикрывать глаза от удовольствия. И, в принципе, устраивать конфликты, развязывать которые не позволяет статус, уже просто не хочется. Можно же просто потонуть в запахах. — О литературе, — фыркает Машнов, потому что другие, видимо, отвечать не собирались. — Вряд ли Вас заинтересует.        «Мда, Карелин, ты гениальный человек. Учителя литературы не заинтересует литература, браво», — думает Слава, со спокойным и безразличным видом отодвигая от себя суп. Действительно, как можно держать оборону, поглощая пересоленный шедевр из капусты новой поварихи? — Ой, то есть… какая литература, я же о физике… в голове каша такая, знаете ли. Первая пара у Олега Петровича, это что-то с чем-то. Всё просто в такой бардак превратилось… словно в голове бум, а потом бам, да так, что даже тараканы в шоке… — юноша сбивчиво тараторит, сам не понимая, чего это у него опять язык развязывается. С Мироном Яновичем он принял решение говорить скупо, исключительно по делу. А тут… даже активно жестикулирует.        Фёдоров умиляется и слабо улыбается. Но остаётся отдать должное — даже самые слабые, но искренние улыбки сияют на его лице ярче, кажется, даже сверхновой звезды. «Отлично, теперь ещё он подумает, что ты идиот. Молодчина, Карелин, так держать», — думает юноша от улыбки педагога, нечаянно не удержавшись и стукнув себя по лбу. Да, на мнение окружающих ему всегда было плевать, но Мирон его идиотом считать не должен был. Черт, эта зазнайка с форума должен был признать, что они пишут наравне. Он должен был признать Карелина, что тот достойный поэт, способный на нечто большее, чем пара стихов, записи в личном дневнике и три статьи об исписавшемся боге. Славе даже не пришлось напрягаться, чтобы вспомнить, как чертов гений — конечно же, великий Оксимирон — отреагировал на те статьи. Никак. Слава не получил нихуя, кроме как скорее всего самодовольной ухмылки, что ещё один недопоэт пытается спустить его с небес на землю. Ну и, конечно, парня задевает, что даже та самодовольная улыбка была адресована не ему, а монитору компьютера. — И что же там с этой бедной, измученной физикой? — добродушно улыбается Мирон, совсем просто, стараясь забыть о существовании второго альфы напротив. — Это она-то бедная? — возмущённо восклицает Машнов. — Она мне мозг чуть не сломала. Как бы я писал? — Может быть, лучше бы и сломала… — бормочет Фёдоров, собираясь обернуть всё в шутку, но не успевает и рта раскрыть. — Что? — тянет Слава. Это уже даже не возмущение, это оскорбленность. Кажется, молодой альфа удачно смылся, а Ваня позади пытается вспомнить пару молитв. В голове Светло происходит анализ ситуации — вероятность того, что Машнов сейчас нахамит и вылетит из школы минимум 99,9%. — Так, стой, погоди, я не это имел в виду. Ты пишешь хорошо, просто искренности в большинстве стихов нет. Ты словно штампуешь их, лишь бы сделать. Техника, размерность — все прекрасно, но... где там ты? Где твои чувства, а? — торопливо поясняет Фёдоров, тайно злорадствуя, что второй альфа смылся. — Знаете что, Мирон Янович? Мои стихи — это мои стихи, моя исповедь, моя вера, мои чувства и мысли. Чего Вам там ещё не хватило? И если я захочу, то напишу миллион стихов лишь на глагольных рифмах или создам новый шедевр, рифмуя кровь и бровь. Но Вас это вообще никак не касается. И может быть, Вы бы разглядели там искренность, если бы сняли с себя эту корону Оксимирона, который лучше всех и вся. Без неё Вы мне нравитесь гораздо больше, — Слава вскочил со стула, хватая рюкзак и вылетая из столовой. Сегодня ему ещё придётся лицезреть Фёдорова на уроках, но сейчас с ним продолжать беседу желания нет.        Мирон хочет постучать головой об стол, но вместо этого падает лицом в ладони, тихо и многострадально постанывая от собственных слов и реакции Карелина. «Нравитесь гораздо больше». Учитель фразу в голове проматывает, понимая, что смысл там отнюдь не желанный, но прогресс наблюдается. — Ваня, а у омег в крови так остро реагировать? — спрашивает Мирон, отрываясь лицом от ладоней.        Светло лишь пожимает плечами. Мирон устало встаёт, задвигая табуретку под стол ногой, и исчезает где-то в собравшейся посмотреть толпе. Слава же не умеет спокойно, ему надо поднять крик и привлечь внимание. Дети его то ли не замечают, то ли он потерял в их глазах на время статус грозного учителя — приходится тяжело пробираться сквозь толкучку, не желающую расходиться. Кто-то удивленно смотрел вслед, кто-то шептался. Мирон, правда, совсем не понимал, что тут обсуждать. На него просто накричал ученик. У омег нервное, бывает. Но все, кажется, ожидали, что Фёдоров будет хоть как-то противостоять. А на деле? Учитель просто красиво смывается.        За пределами столовки, в компании раковины и ледяной воды, уже легче. Мысли посвежее, дышать легче. У Мирона между первой и третьей парами окно. Обычно, он быстро просматривает работы по русскому языку, удивляясь все новым вариациям написания сложных слов. Сейчас он просто рассматривает потолок, закинув ноги на стол, в руках листает какое-то пособие из библиотеки, которое каждый учитель вдруг становится обязанным прочитать. Интереса книга не вызывает ни обложкой, ни содержанием. Но выбора им никто и не даёт. Мирон послушно читает, даже в смысл вникнуть пытается. Вот уже минут десять раздумывает над темой свобод учителя на уроках. Разрешается лишь какая-то хрень. Болтунов оставлять на уроке нельзя, выгонять их из кабинета тоже. А кричать на детей — упаси господь. — Ну и кто эти правила составлял? Сколько людей сидели на шее осла, придумавшего всё это? Попытка построить социализм среди учеников и учителей, — бормочет он себе под нос, крайне недовольно переворачивая страничку. Глаза скользят по тексту, а Фёдоров охреневает от того «как надо учить детей».        В кабинет кто-то входит, негромко хлопнув дверью, заставляя Фёдорова отвлечься от книги (хотя, чего греха таить, он отложил пособие с удовольствием). На пороге стоял всё тот же Карелин — до тошноты гордый, с крайне оскорбленным видом. — Какие-то вопросы? Перерыв скоро закончится, у тебя вторая часть пары начнётся, — альфа Славе, конечно рад, рад запаху, что везде следовал за Машновым. Но сейчас даже отложенная книга кажется интереснее этой беседы. — Их всего два. На пять минут. Не возражаете? — Слава уже плюхается за парту напротив учительского стола, но все равно разрешения спрашивает. — Валяй уже свои вопросы, умник, — бросает Мирон, вновь листая пособие «как стать бесхребетным желе в глазах подростков» (называлось оно, конечно, совершенно иначе, но для Фёдорова — это идеальный вариант названия). — Как быстро я вылечу из школы за сцену в столовой? И какого черта Вы просили за меня?        Для Славы факт того, что сам Оксимирон за него просил — не предмет для гордости. Это лишь лишний повод убедиться в том, что Фёдоров просто собирается оригинально отомстить. Убедить Машнова в том, что они истинные, а потом… использованные омеги никому не нужны. Брошенные вряд ли найдут работу в этом мире вообще. — Ты не вылетишь из школы за сцену в столовой. Я, может, человек и злопамятный, но не в край. За такое не выгоняют. А просил я за тебя, потому что в тебе есть талант и потенциал, Слава, но ты его прячешь в этих неискренних строках. Серьёзно, это…глупо что ли. Я даже слов подобрать не могу. — Не Вам решать, что для меня «искренность», но спасибо, приятно слышать. Я пойду… — Иди, Слав. Только, главное, не считай, что это все беспочвенно. Просто взгляд со стороны.        В голове Карелина галочка — «я, может, человек и злопамятный». Значит, теории его не лишены смысла. И радость, что престижная школа от него никуда не денется из-за неумения держать язык за зубами, медленно наполняет сознание.        Мнение кого-либо о его стихах Славу не интересовали совершенно. Действительно, пишет-то он для себя. Ну и чтобы один зазнавшийся недопоэт его признал. Но это уже совершенно другая история. Если Мирон никогда не заявит, мол, «ты прав, я стал писать хуже» или «ну, Слав, этот стих просто гениален. Признаю, недооценил», то Карелин писать-то и не перестанет. Напротив, может, даже выпустит свою книгу о запахах.        На четвёртой паре Машнов понимает, что рядом с Фёдоровым запахи ярче. Аромат словно проходит сквозь каждый, оставляя миллионы своих частиц, превращая запах в нечто особенное. Сильный дух альфы даже самый тонкий и легкий запах заставляет открыться и преобразиться. Слава наскоро завершает заданное упражнение и тихонько достаёт личный дневник, начиная пытаться описать то, что чувствует. Но подходящих слов нет. Они слишком тяжёлые для невесомых ощущений внутри.        От альфы всегда пахнет силой. От Мирона исходит дух спокойствия и уравновешенности, взвешенности. Что-то умиротворяющее, заставляющие отпустить мысли и расслабиться. Слава прикрывает глаза, стараясь отключить все органы и просто чувствовать. Тянет носом, чувствуя, как ароматы пронизывают его органы, крепче сжимая их в объятия. И кажется, вот-вот ухватишься за нужный, на тот, что непохож на все остальные. Но громкий чих одноклассника всё развеивает. Слава вздрагивает, чуть ли не роняя ручку. — Машнов, ты в порядке? — спрашивает учитель, выгибая бровь. Так противно. Прям как и на форуме.        Слава молча кивает, сжимая челюсти так сильно, что зубы все вот-вот сломаются. Охота помешавшему в глотку вгрызться, такую главу обломал. Карелин смотрит на тетрадь, где аккуратным почерком выведено — «аромат №763. Оксимирон». И только потом юноша поднимает голову, замечая, что преподаватель склонился над столом, понятное дело, уже прочитав заголовок. — Что это у тебя за книжка такая? Все могут идти на перерыв, — бросает Мирон, отрывая от парты личный дневник, перелистывая страницу. — Мой личный дневник, — бубнит Слава, когда кабинет покинули все. — Отдайте, а. Ну я же к Вам в частную жизнь не лезу. — А мне радоваться или огорчаться, что я у тебя семьсот шестьдесят третий? — спрашивает Мирон, медленно перелистывая страницы и изредка поглядывая на ученика. — Я просто записываю ароматы. Всего. От апельсина до случайных людей в автобусе. Это номер запаха…— продолжает Слава, испуганно переводя взгляд с дневника на учителя.        В движениях Мирона — мягкость и спокойствие, заинтересованность чтивом. Любое действие Машнова смотрится нервным и дёрганным. — И как же от меня пахнет? — на страницах он не нашёл ни слова, что даже самую малость разочаровало. — Никак, — фыркает Слава. — Мирон Янович, верните, пожалуйста, — слова вежливости Слава выдавливает. Если по речи Фёдорова иногда кажется, что они для него едкая кислота, то для Машнова они огромный ком. — А правду сказать слабо? — лукаво смотрит учитель, закрывая тетрадку и возвращая её Славе.        Он, может быть, правду бы и сказал. Но не понимает чем именно пахнет педагог. Альфа просто преображает каждый запах вокруг себя в лучшую сторону. — Я омега, мне положено быть слабым, — огрызается Машнов, снова беспочвенно, снова едко.        Фёдоров ухмыляется, скрещивая руки на груди. Под этим взглядом Слава чувствует себя совсем маленьким и беспомощным. Сдерживается, не ёжится, руки лишь в карманы джинс прячет. — А вот и неправда, — качает головой мужчина. — Омега совсем не синоним к «слабый». Ты пишешь сильно, следовательно, мысли в тебе такие же, ну и вечный стальной стержень противного характера. В тебе есть сила, Слав. Ты вовсе не слабый.        Карелин смотрит с негодованием, стараясь оторвать взгляд от глаз, но не выходит. — Я просто не понимаю чем от Вас пахнет, — тихонько признаётся парень. — Так узнай, — пожимает плечами Фёдоров.        Слава медленно, словно шагает по тонкому льду, к Мирону подходит. Страх и неуверенность сжимают все органы, а сердце бешено колотится, собираясь, кажется, превратить рёбра в груду хлама.        Обычно, омеги ниже альф, но вот со Славой беда. То ли Мирон слишком низкий, то ли он слишком высокий. Но так или иначе они одного роста. И года через два Карелин точно перерастёт своего учителя.        Машнов тихонько тянется к плечу, немного склоняясь, пытаясь уловить запах от кофты. Какой-то одеколон, еле заметный, его даже присущий Мирону дух не делает ярче. Слава, кажется, дышит только альфой. На кой-черт здесь нужен кислород? Запах новый, неизведанный, идеальный. Этот запах даже сравнить нельзя, ничего похожего в мире нет.        Карелин чувствует, как чужая рука ложится чуть повыше талии, поглаживая вниз до пояса. Но парню все равно, это даже приятно, он на автомате изгибается вслед за движением руки. Носом ползёт вверх, кончиком невесомо касаясь шеи. Хочется, чтобы теперь пустой лист пах чем-то знакомым и родным, даже слишком. Домом или свежей выпечкой. «Или я хочу, чтобы чертов Оксимирон пах мной», — думает Слава, понимая, что так быть не может. Омеги не могут хоть как-то повлиять на запах альфы. Но пока они так стоят в объятиях, к юноше привязывается аромат Фёдорова.        Звенит звонок, но в класс никто не торопится. Слава делает несколько неуверенных шагов назад. — И чем же я пахну, Карелин? — Я не знаю с чем сравнить… это… да ничего так в мире не пахнет. — Значит, я особенный среди всех этих запахов? — с наглой улыбочкой интересуется Окси.        В класс начинают заходить люди, Слава не может ответить вслух. Но он аккуратно кивает, вызывая тем самым самодовольную ухмылку на лице альфы.        Домой Слава попадает слишком поздно. Автобусы почему-то не ходят, а прогулка от школы до дома слишком длительная для грозы. Приезжает омега усталый, сразу падает на кровать мертвым грузом. — Я дома, — кричит он, слыша слабые напевы на кухне. Папа опять готовит или рисует.        Слава мокрый насквозь от дождя и продрогший. Не хватало ещё заболеть. Остановка слабая защита от непогоды. — О, Слав, привет, — папа в комнате появляется быстро, значит, точно готовил. От холста он не отрывается часами. И Слава сразу замечает, как меняется его выражение лица. Да, видно, от объятий запах смешался слишком сильно. — Мы просто обнялись, спокойно, — тянет Слава, — я помню, что ждёт омегу, которого бросил альфа. Его запах просто слишком сильно на меня влияет. Он говорит, что я его истинный, но мне что-то не верится…        Машнов говорит быстро и сбивчиво, а на лице папы расцветает улыбка. В его голове молодость, когда он и сам не знал, как отличить истинного от сотни других. — А ты сам-то что чувствуешь? — А разве я должен что-то чувствовать? Это же у альф в крови. Типа чувствуешь и всё — мой, не отдам. Мне отец говорил, что ему от твоего запаха просто крышу сносит. — У меня от него не только крышу сносит. Омеги, между прочим, легко понимают, кто их истинный. Первое, ты с ним всегда чувствуешь себя в безопасности. В безопасности от других альф, всего мира. Он твоя опора. И вся жизнь по совместительству. Второе, наверное то, что истинный запах то, что ты больше всего любишь. Если улавливаешь от него свой любимый аромат, даже не сомневайся. А если уж и странные чувства с навязчивыми идеями в голове, то поздравляю, Слав. Он истинный. Я вот когда твоего отца увидел, у меня так коленки затряслись… я устоять не смог ровно, он поймал. И понеслась.        Слава слушает отца и улыбается, пытаясь открыть форум стихов, чтобы прочитать папе чего-нибудь интересного из произведений Мирона. Но, к своему удивлению, парень видит, что профиль удалён и информация недоступна.