ты моя гиперосмия

       Слава попадает в класс на минуту раньше, чем звенит звонок, оповещающий о начале урока. Помимо учителя и одноклассников в классе сидит директор, напыщенный, точно индюк, и чьи-то родители, в основном, конечно, альфы. Запах Мирона всё равно ощущается ярче и сильнее, чем все остальные. Возможно, потому что мебель в кабинете годами дышала им и теперь отдает впитанный запах, защищаясь от чужаков. Или виной тому то, что он его истинный? Хотя, скорее всего, все намного проще. Фёдоров просто более авторитетный человек. Яркий и сочный запах — визитная карточка сильных и важных альф. Он надежно привязывается к омеге, давая всем понять, что связываться с таким не следует, опасно. Никто обычно это не обсуждает на людях, но альфам привычно за своих омег немного больше, чем мстить. — Сегодня к нам на урок пришли многоуважаемые гости, — Мирон слова из себя выдавливает, словно они ядовитые. — Они хотели оценить ваше творчество. И как удачно совпало, что сегодня вы должными были принести сочинения. Вань, я надеюсь, ты начнёшь.        Слава не слушал о чем читал Светло, но Мирон довольно кивал. Ни слова, видно, из интернета взято не было. Ваню сюда не за хорошие стишки позвали, не за денежки родителей. Он честно проходил экзамены, писал тесты, доказывал свои умения и знания, пробивался на верхушку своими силами. Если этому человеку в жизни не повезёт, то Слава в ней окончательно разочаруется. — Мне кажется, что не один я оценил твою работу. Маленький совет, если прибегаешь к перифразе, то убедись, что все поймут то, что ты хочешь донести до слушателя. А так, молодец, мне понравилось, очень даже. И, раз у нас есть гости, то они могли бы и похлопать такому прекрасному выступлению.        Славе стыдно, что он и слова из сочинения не услышал. А Фёдоров хвалил искренне. Не ради публики. Он был восхищён и спокоен, что хоть одну работу его учеников не найдут на первом попавшемся сайте.        У Светло же текст живой. Да, не лишён маленьких недочетов и ошибочек. Но он же лишь учится, это простительно. Ничего страшного или ужасного. Звучит приятно, собственное мнение и смысл есть. В журнале прорисовывается «отлично». — А у нас здесь есть ещё один юный талант, он поразил самые лучшие ресурсы своими творениями. Зацепил меня своей смелостью и упорством. Мне кажется, что у него будет что-то особенное в сочинении. Карелин, просим.        Директор сжимает в руках платочек, уже немного влажный, наблюдая за Славой. Родители перешёптываются, кто-то странный молчит. — С самого рождения мы с природой тесно связаны, — начинает Слава с изученных интернетных строк. — Это чуть больше, чем наши инстинкты, то, что заложено самой природой, то что не дает волю нашим истинным желаниям. То, что мы бы с радостью скрыли и чему бы не подчинялись, но так не выходит. Наша реакция, наш характер, наш облик заранее предопределены природой… — Слава видит, как учитель качает головой, слушая произведение, переписанное из интернет-ресурсов. Он легко понял, что там и единого слова от Машнова нет. И в больших выразительных глазах Фёдорова мелькают какие-то странные непонятные мальчишке эмоции. Все другие слушают с напускным интересом, а важные гости что-то помечают в своём блокноте. — Мы лишь шлифуем готовый материал. Поступками, словами, людьми… — Слава отрывается от сочинения из интернета, скользя глазами вверх, к своему. — Людьми. Некоторые люди для нас особенные. Мы живём в мире запахов, и тот, что принадлежит им, медленно сводит с ума. Он пробуждает в нас все то, что принято прятать. Те инстинкты, заложенные природой, но спрятанные в жизни мегаполиса. Альфы и омеги с природой связаны самыми сильными и прочными узлами. И ей же связаны между собой. Если думать глубже, то люди остаются людьми, мы занимаемся наукой, пытаемся исследовать океан и космос, решаем новые задачи, доказываем теоремы, которые доказали до нас миллионы раз. Но из-за чего мы возвращаемся к потребности изучать что-то новое? Я считаю, что в основе нашего поведения и наших мыслей лежат безусловные рефлексы. Они заставляют нас двигаться к чему-то новому. И пока все стараются сбежать и перерасти это, глотая таблетки или притворяясь кем-то другим, играя чужую роль, оно накрывает нас ещё сильнее. Влияние природы для меня очень сильно, оно меняет характер человека. Именно из-за него я взялся за перо и нашёл в себе любовь к литературе. И каждый из нас благодаря этому найдёт что-то своё. Родное или даже больше, — омега отрывается от бумаги и гордо смотрит прямо в глаза Мирону, читая во взгляде напротив некую благодарность и гордость учеником, прикрытую напущенным недовольством.        Мирон молчит, разрешает сесть кивком, но взгляда на Славу больше не поднимает. Скользит глазами по слушателям, которые, кажется, и не слушали вовсе. Директор нервно сжимает карандаш, ломая его напополам. — Мирон Янович, может, продолжим урок? — немного озлобленно произносит он, бегая своими маленькими глазками от Фёдорова к присутствующим родителям и обратно. — Я хотел бы услышать мнение многоуважаемых гостей об озвученном сочинении, — фырчит Мирон, выходя из-за своего стола и присаживаясь на край пустующей первой парты. — Мне же надо его как-то оценить.        Молчание родителей и критиков забавляет. Когда кто-то наконец поднимается со своего места дабы озвучить своё мнение о сочинении, Слава оборачивается. Высокий, даже слишком, альфа в чёрном костюме с темно-малиновым галстуком, откашливавшись, подносит к глазам блокнот. — Мне кажется, что юноша не совсем точно понял задание. Вместо того, чтобы рассказать о влиянии природы, он начал рассматривать в основном всё устройство нашей жизни. Примерно так и рождается революция. — Ага, родит дурацкое школьное сочинение революцию, — фыркает Машнов, развернувшись к парте. Хоть реплика и должна была быть тихой, но благодаря воцарившейся тишине, её смог услышать каждый присутствующий. — Вас что-то не устраивает, молодой человек?        Слава молчит, считая про себя до трёх, мало ли отпустит. Но этого, к несчастью, не происходит. Поэтому юноша поднимается, поворачиваясь лицом к альфе. — Да, меня не устраивает. И если бы вы все слушали мое сочинение, а не ковырялись в носу, то понимали бы что именно я имел в виду. Школьное сочинение — не революция, да даже не повод, а у вас у всех маразм на основе новых часов-безделушек за пару тысяч долларов, ведь только этот жизненный уклад вам все это обеспечит. Я пытался сказать, что природа в нашей жизни важна, даже очень. Но то, что нас поделили на альф и омег, не означает, что вторым должна быть закрыта дорога к власти или способность самостоятельно себя обеспечить. То, что мы отличаемся от сильного пола не делает нас вторым сортом или просто игрушками в руках… — Слава, — прерывает его учитель, тяжело вздохнув, — сядь, пожалуйста, останешься после уроков.        Машнов садиться не хочет. Полный вызова и самоуверенности смотрит прямо в глаза тому альфе в костюме, пока чьи-то руки не касаются мягко плеч и не тянут вниз, аккуратно усаживая на место. Движение простое и домашнее, он словно опирается на Карелина, и проходит мимо, протягивая за собой аромат, ласкающий слух, нежно касающийся кожи своим тонким невидимым шлейфом. Слава чувствует. От безысходности хочется застонать, ведь ноги сами подгибаются. Его альфа хочет, чтобы он сел, омега противиться совсем не может, да и не хочет.        Мой альфа. Юноша пробует слова на вкус, впервые присваивая себе кого-то чужого. Хотя сейчас этот чужой кажется совсем своим, родным. Следит за движениями Фёдорова, осторожно проходящего между парт. Молча забирает у какого-то альфы телефон, тут же протягивая его родителям. — Думаю, Вам интересно будет прочитать переписку Вашего чада, — тянет спокойно Фёдоров под удивленный взгляд родителей краснеющего подростка. — Может, озвучишь своё сочинение?        Альфа продолжает молчать, уткнувшись глазами в парту, словно пытаясь там разглядеть телефон, что был уже в руках уже возмущённого отца. — А, — тянет Мирон. — Ты не готов? Наверное, был слишком занят теориями о всемирных заговорах? Или о том, как сюда попал Машнов? Кто действительно интересуется литературой понимает, почему он здесь. Не потому что подстилка сумасшедшего препода, не потому что кто-то там проплатил за обучение. Он пишет слишком талантливо для средней образовательной школы, для любой гимназии слишком сильно. Он пишет грамотнее и красивее всех людей в этом кабинете. И ещё имеет своё мнение, что прекрасно доказал своим сочинением, пусть и на четыре, не пять, ведь мы услышали мнение профессионалов о нем. А у тебя нет ни строчки, — продолжает Мирон, забирая телефон у кого-то ещё. — Недопуск к зачету. Получишь шанс сдать, когда принесёшь все свои долги. А сейчас я хочу послушать другого любителя посидеть в телефоне.        Другие одноклассники, нервно ёжатся, но противиться воле преподавателя не рискуют, сочинения принесли. В журнал ставится ещё пара четвёрок, но Слава знает, что написал лучше них. И он бы получил свои заслуженные «пять» за него, если бы не эти недо-критики.        На оскорбление, процитированное учителем из переписки того альфы, Слава не реагирует. Ну назвали и назвали подстилкой. Слушать идиотов — себя не уважать. К тому же, он же теперь Гнойный (а ещё новый Окси), значит, на такое остро реагировать статус не позволяет.        Со звонком все уходят долго и постоянно, подходят к Мирону, разговаривают ним, ластятся, улыбаются натянуто. Поэтому, когда помещение, наконец, опустело, Фёдоров облегченно вздыхает, опираясь на свой стол и разглядывая Славу, немного расслабляется. — Ну что, Карелин, больно быть юным? — улыбается он. — Или ты у нас теперь Гнойный? — Вы за этим меня здесь оставили? О, спасибо, в помощи и защите не нуждаюсь. Со своей юностью сам как-нибудь справлюсь, — бурчит Слава то ли с презрением, то ли с некой обидой на такое вот поведение альфы, поднимаясь из-за парты. — Тише, сбавь обороты. Нет, я оставил тебя немного по другой причине. Я тебя пригласить хотел на сегодняшние посиделки. Наша компания, как всегда, собирается у меня, расслабиться, выпить, обсудить все. Приходи, может, найдём какой-нибудь способ опубликовать твою книгу. — Что? Я… эээ… как? Что? Спасибо…        У Славы язык заплетается и сердце с перебоями бьется, когда ровные длинные пальцы его учителя аккуратным почерком выводят адрес, сегодняшнюю дату и время на небольшой белой бумажке и впихивают в руки омеге.

***

       Слава долго ищет назначенный адрес, ходит по тесным переулочкам, то и дело сталкиваясь с кем-то. Карелин замечает табличку с нужным ему адресом и попадает в здание на минут пятнадцать позже назначенного времени. Оно скрывается на маленькой и темной улочке. Красный навес укрывает округлые двери из темного стекла, сверкающего из-за льющегося изнутри потока приглушенного света.        Внутри всё выглядит слишком роскошно. Намного богаче, чем кажется снаружи. В зале много маленьких столиков, за которыми сидят какие-то важные альфы или ухоженные семейные пары. С потолка свисают огромные хрустальные люстры, а на некоторых столиках присутствуют и резные канделябры с длинными белоснежными свечами. — Прошу прощения, я к Фёдорову, — мямлит Слава, немного выбитый из колеи присутствующей роскошью и изысканностью, не ожидал он такого от «обычных» посиделок.        Официант понимающе кивает и коротким жестом просит проследовать за ним. И Карелин сконфуженно идёт через весь ресторан, сжимая край чёрной толстовки. Официант-бета в отпаренном черном фраке провожает его до бархатной алой шторки и кивает, мол, они там. Машнов аккуратно отодвигает краешек завесы, заглядывая внутрь. Тут царит уже совершенно иная атмосфера.        По бокалам разлито насыщенное ярко-бордовое вино, уже отпитое. Полным же стоит лишь одинокий бокал напротив пустующего места рядом с Окси. И Карелин снова тормозит. Мирон в своей алой рубашке выглядит как-то особенно и величественно, несмотря на обычные с виду джинсы и кроссовки. Выражение его лица перекрывает тоненькая полупрозрачная струйка сигаретного дыма от другого поэта, о котором Слава был наслышан — Марк Маркул. — О, я думал ты уже не придёшь, — Окси заметно веселеет и немного улыбается уголками губ, заметив юношу. — Ну, садись. Всем интересно, что ты такая за пташка.        Все, кроме Машнова кажутся уж слишком солидными. Словно замеревшие на века мраморные статуи, окаменевшие и холодные. Мирон лишь немного живее и естественнее, чем они, но потом его обнимает сладкий, уж слишком приторный запах сигарет. Омега понять не мог — нравится ли ему это сочетание или нет. Все задают какие-то отдаленные вопросы о его жизни, обучении, тяжело ли пробиваться.        Когда разговор совершенно случайно заходит об истинных, Фёдоров смело обнимает парня за плечи, прижимая немного ближе к себе. «Пусть он это и отрицает, но это мой омега, не отдам», — точно предупреждает он своих товарищей, а Карелин от неожиданности вздрагивает и случайно выплескивает почти все содержимое своего бокала на белоснежную обивку дивана.        «Нет, нет, нет». В голове словно вспыхивает красный свет, и мозг бьет сигнал тревоги. Нет, он не мог так опозориться. Не сегодня, не перед этими людьми. Но никто из них, кажется, даже не замечает небольшого косяка омеги. — Извините, я… — Тсс, — тянет Мирон. — Ты же мой. Значит, все в порядке, все в полном порядке. Сходите, пожалуйста, за администратором, ребятки.        Слава молча наблюдает, как друзья Мирона уходят, тщетно пытаясь вспомнить их имена. Только Марк, скрывшийся первый, был ему знаком.        Карелин виновато смотрит то на Фёдорова, то на алое пятно на белом диване, и сам покрывается лёгким лиловым румянцем. Да, не такого он от себя ожидал. Совсем не такого. — Мирон, я, правда…        Окси точно не слушает. Проводит большим пальцем по ободку бокала, устало вздыхая. Славе кажется, что альфа от него уже совсем устал, из-за этого становится в два раза неудобнее.        От Мирона все ещё пахнет сигаретами, Машнову начинает нравиться это странное сочетание. Кажется, Фёдоров пахнет так же, как и все в этом месте, чем-то слишком богатым и роскошным, а терпкий запах гвоздики из вазочки и дыма добавляет свою изюминку.        Славе нравится, как запах постепенно заполняет загороженную ширмой комнату, сам к источнику тянется, со страхом прикасаясь к щеке, будто Мирон рассыпется через секунду. Фёдоров с улыбкой поворачивается и резко целует, притягивая юношу ближе.        Омега просыпается с привкусом вина и никотина на своих губах.

***

       Слава переживает, как первоклассник, идущий на прививку или впервые посещающий урок математики. Из-за сна он даже нашёл рубашку, чтобы не выглядеть слишком плохо. Джинсы, рубашка, перепутанные пряди волос — потянет для встречи авторов. Наверное, потянет…        Карелин волнуется, то и дело облизывая и кусая губы, вспоминая, что Мирон не курит. Ну, или делает вид, что не курит. То и дело пытается убедить себя, что все, что он видел ночью просто дурной сон, который просто обязан стать реальностью. Но точно не с его подачки.        Машнов опоздать боится, выходит специально заранее, ходит по переулочкам, разыскивая тот самый алый навес и темные стеклышки витражей на округлые двери. Но адрес привёл его к обычной жилой многоэтажке с настежь распахнутой дверью в парадную. Слава проходит неуверенно, натыкается на консьержа, что с заумным видом следит за происходящем снаружи в маленьком телевизоре. — Я к Фёдорову, не подскажите, какой этаж?        Бета без желания отрывается от просмотра, поднимая глаза на Славу. — Ещё один, — бурчит он, — тринадцатый этаж, девяносто четвёртая. — Спасибо, — отвечает в ответ Карелин и тихо фыркает, разворачиваясь и направляясь к дверям лифта.        Когда парень практически скрывается за задвигающимися дверями лифта, консьерж кричит что-то на подобии «не шумите там», но юноше уже совершенно не до этого.        Как только двери закрываются, Славе становится, мягко говоря, немного не по себе. Появиться у учителя дома в планы совсем не входит, но дороги назад и нет. Книгу свою продвинуть хочется намного больше, иметь шанс опубликовать хоть строчку. Не в интернете, а вживую. Резко становится душно, и он расстегивает самую верхнюю пуговку рубашки, пытаясь увеличить доступ кислорода, дрожащими пальцами.        Вот уже и красивый резной номер квартиры — девяносто четыре. Слава выжидает несколько секунд, прежде, чем нажать на кнопку звонка. А затем мнётся на одном месте, кусая обветренные губы, пока кто-то за дверью с тихой руганью пытается открыть дверь. В голове снова картинки из сна — дорогие пиджаки и рубашки из нежной струящейся ткани.        Когда дверь открывается, удивлены и альфа, и омега. Мирон совсем не в рубашке. Он в чёрной, немного помятой безразмерной толстовке с тремя белыми крестами на груди, а на ногах немного потёртые на коленях тренировочные штаны и серые носки… правый с дыркой… — Фига ты вырядился, — удивляется Фёдоров с лёгкой улыбкой, — Вань, найди какую-нибудь толстовку, а то он выделяться будет…