ты моя гиперосмия

       Слава удивленно смотрит на Мирона. Он совсем другой, не такой, как в школе. Домашний и простой, без отглаженной рубашки и какой-то напыщенной строгости. В потёртых синих спортивных штанах, безразмерной толстовке и сером дырявом носке. — Не смотри ты так на меня, ну, я ведь тоже обычный человек, а не музейный экспонат, — бормочет Фёдоров немного оскорбленно, хоть Слава и видит в этом грозном взгляде косплей на дворового кота. Один облезлый как раз бродил под окнами дома, наверное, именно на него учитель сейчас и похож, но Машнову больше, чем нравится. — Я всегда думал, что Вы и спите в рубашке и галстуке, а с утра просто новые гладите, — признаётся Слава, без тени усмешки или вроде того. Лишь реальные мысли и догадки. Оксимирон — тот, чей образ в его измученном подсознании — идеален во всем, а-ля возмутительно милый поэт с накрахмаленным воротничком рубашки. — Он в них и спит, выматывается на своей второй работе, — смеётся Ваня, выходя из комнаты и пихая в руки Машнова толстовку. — Так Слава, значит. У него так бомбило из-за статей твоих дебильных, потом бомбило как от тебя пахнет и какой ты упёртый баран. А тут и в гости пожаловал, неожиданно.        Фёдоров эффектно закатывает глаза, бормоча что-то типа: «вот же предатель, а ещё лучший друг называется». А Слава улыбается, разглядывая мужчин. Ваня — молодой альфа, запах его не намного слабее, чем у Фёдорова, но всё же, не такой яркий. И он у него более приторный что ли, приевшийся уже давно, не особо от других отличающийся. Мягкий и спокойный, не рвущийся в драку аромат, даже не цепляет. — Так значит заметил все-таки? Я тебя задел, да? Батюшки святы, я задел самого Аксюмирона. Боже, какая честь, — тут же выпаливает Слава, мешая настоящую радость и напускное высмеивание. — Так вот чего ты за меня просил. Не талант мой развивать, а посмотреть, что за шкет про тебя статейки пишет! — Я этого никогда не признаю, сразу говорю, наслаждайся моментом, пока Ваня может это всё подтвердить, — высокомерно фыркает Фёдоров, разворачиваясь на сто восемьдесят и направляясь, видимо, в свою комнату. — Ключевое здесь «пока может», — выкрикивает он откуда-то из глубин квартиры, но Слава кожей чувствует его противную улыбочку. Даже сейчас ему смешно. Или просто считает, что Карелин имеет право быть признанным, переводит все в шутку, потому что они равные? Потому что не хочет устраивать войну? — Прямо бесился из-за моих статеек? — полный энтузиазма переспрашивает Слава, разглядывая растерянного Ваню. — Истерил, — кивает мужчина и предпочитает быстренько скрыться в одной из комнат под дружелюбное: «я тебя сейчас убью» от Мирона.        Машнов от радости готов визжать. Чуть ли не вприпрыжку добирается до места, где восседает поэт. Комната прямоугольная. Здесь два огромных дивана — бежевых и чистых, точно вчера из магазина. Под ногами белый ковёр с изображением серых и чёрных геометрических фигурок в хаотичном порядке. Напротив одного из диванов, что стоит по длинной стене, огромный шкаф-купе из неизвестного парню белого дерева с чёрными вставками. Там и какой-то дорогущий сервиз, и книжки, а за дверцами наверняка прячется огромный гардероб. На стене в чёрной рамочке на чёрном фоне написана белыми буквами и крайне красивым шрифтом какая-то цитата. Небось, что-то философское и непонятное среднестатистическим умам. Общее фото «мертвых поэтов», где был Мирон и его друзья, как выражался Слава — пенсионеры, которым пора оставить перо в покое, дать дышать новому жанру и новым творцам. На диване по короткой стене лежал серый плед, очень пушистый и, наверное, мягкий. А рядом с ним располагалась и огромная чёрная тумбочка, на которой стояли фотоальбомы и лежали какие-то блокнотики, должно быть, черновики. А что там внутри? — Это твоя комната? — интересуется Карелин, тут же теряя свой былой энтузиазм и с интересом разглядывая узор на обоях, идентичный тому, что на ковре. — Это гостиная, — отзывается Мирон. — Моя комната по коридору первая направо, Вани вторая направо. Ванная, совмещённая с санузлом, поэтому прямо до упора. Кухня — до ванной и направо, — все также немного обиженно объясняет Мирон, точно потерял желание говорить. — Вы всегда вместе жили? — интересуется Слава, все-таки пытаясь перевести цитату на русский язык, но выходит плохо. Но это было определённо что-то знакомое. — Его соседи затопили. Пока ремонт, ну и его соседи-кролики не успокоятся, он у меня живет. Не пропадать же пустой комнате, — объясняет Мирон, следя за взглядом омеги. — To die, to sleep — no more, and by a sleep to say we end. The heartache and the thousand natural shocks that flesh is heir to. — читает Фёдоров, с лёгкой улыбкой. — Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Монолог Гамлета, Шекспир. — Точно, to be or not to be, — Слава бьет себя по лбу, отмечая, что произношение у него заметно хромает. — А я думал тут что-то неземное, для слишком умных. — Очень часто самые умные оказываются в дураках, think about it. И сними ты эту рубашку, мне пиздец непривычно видеть тебя в таком официальном виде. Сейчас все придут познакомиться с Гнойным, а на деле Сонечка в рубашечке. Покажи им свою наглость, вот это оценят, — тянет Фёдоров, продолжая мягко улыбаться. — Точно оценят? — спрашивает Карелин, разглядывая абсолютно белое худи, с какой-то затертой надписью в уголочке. — Ну я же оценил, — отвечает альфа, покидая комнату.        Слава максимально быстро вылез из уже порядком бесившей рубашки, напяливая на себя толстовку. В длинном зеркале можно было увидеть себя в полный рост, однозначно, что в одолженной кофте он выглядел лучше. Запах Федорова, смешанный с запахом хозяйственного мыла, приятно дополнял образ. Толстовка, значит, принадлежала Мирону, и этот запах слишком быстро привязывался к Славе. И Машнову было это даже приятно. Он чувствовал себя спокойнее, что ли. Точно он в безопасности, там, где и должен быть. — Тебе идёт, — выдыхает кто-то в дверном проёме, Слава находит учителя в отражении. — Толстовка? — спрашивает Карелин, понимая, что других вариантов и нет. Но в голове пугающая пустота, заставляющая задавать любые вопросы. Он разворачивается, разглядывая альфу на фоне двери. — Мой запах, — с очаровательной (но Слава быстро переоценивает ее, именуя «фирменная и противная») улыбкой отвечает Окси, подходя ближе, — а толстовку можешь оставить себе.        Слава почему-то сразу покрывается пунцовым румянцем. Ему слишком приятно понимать, что запах альфы ему действительно идёт, он ему нужен. Аромат дополнял имеющуюся картину, добавлял строгости и стойкости, какой-то незримой силы и грозного вида. Сам Машнов себе такого дополнения в образ принести никак не мог. Влияние и защита. Он уже спокойно дышит, улавливая, как собственный запах смешивается с запахом альфы, какие интересные комбинации выходят.        И ему обидно, что от Фёдорова никогда не будет пахнуть им. Глупая улыбочка и румянец исчезают, оставляя крайне задумчивый вид. Гордость за запах улетучивается, а неуверенность вновь берет лидерство в сознании. Это сборище явно не компания для Машнова. Окси стыдно не будет? А если он прольёт вино на этот диван? А если ляпнет что-то не то? А если они просто пришли его высмеять? — Эй, все в норме?        Мирон видно о чем-то говорил в этот момент. И Слава был слишком занят своими «а если», чтобы услышать хоть одну фразу. Черт. Вдруг, учитель говорил что-то крайне важное для встречи? Но Фёдоров довольно быстро переключается на состояние омеги и его самочувствие — касается тыльной стороной ладони лба, узнает, нет ли головокружения. Кажется, во всем виновата бледность и мраморная кожа — главные признаки смертельного волнения Карелина. — Почему я не могу никак оставить хоть чуть-чуть своего запаха на тебе… на Вас... то есть… почему?        Слава путается в своих мыслях, путается в обращениях, путается в характере. Кажется, в голове у тараканов война за лидерство — то он Гнойный, уверенный в себе и сильный, то Сонечка Мармеладова, неожиданно покрывающаяся румянцем. Самое главное, что с Мироном он хотел быть и таким, и таким. Все зависело от ситуации, которую ему подкидывает жизнь.        И юноша вновь теряет суть того, о чем говорит поэт. Кажется, там была какая-то милая шутка, поэтому Машнов улыбается, точно идиот, и верит, что как-нибудь прокатит.        Фёдоров же с удовольствием на Славу в толстовке глядит. Дышит этим запахом, чувствует, как он привязывается к Карелину. Рад, что парень совсем не ерепенится, стоит и глупо улыбается. Хотя точно даже не понимает чему. Все-таки, когда твоё медленно становится только твоим, ты испытываешь кайф больше, чем смог бы принести тебе даже самый сильный наркотик. — Потому что этот запах только твой, — тихо проговаривает Мирон, мимолётом целуя Славу в щеку и отходя сразу на два шага, — везде, кроме школы, можешь на «ты». — Нигде и никогда без моего разрешения не делайте так, Мирон Янович! — сразу реагирует Слава, даже слишком нервно. Прикасается к щеке, где только что были губы преподавателя, собираясь продолжить гневную тираду, но в дверь звонят.        Славу на пятнадцать секунд оставляют одного в комнате. Он слышит, как Мирон открывает дверь, как гости вваливаются внутрь и ведут странные беседы. Знает, что Мирон шутит с ними, уже забыв о резкой реакции омеги.        Действительно, он же всего лишь омега. Как только в его голове могла родиться мысль, что Мирон относится к нему, как к равному? Альфы же всегда лучше всех, а омеги просто их жалкие игрушки. Аж трясёт. Слава трёт щеку, понимая, что Фёдоров же легко может повторить. И сделать ещё много чего. И опять просто забудет спросить разрешения. А как же то обещание в кабинете? Не притронется он, пока не попросят. А может Слава просто прослушал вопрос: «Можно ли я тебя поцелую?». И эта глупая улыбка стала положительным ответом? Тогда Окси винить нельзя. — Достался же мне истинный, блин, — жалобно тянет Слава, не догадываясь, что у Мирона тоже самое звучит в голове навязчивой мыслью.        Когда все проходят в комнату, Слава понимает, что боялся чего-то совсем зря. Компания была шумной, альфы дурачились все. И в комнату они не прошли, а залетели, пытаясь отнять у Вани несколько упаковок пиццы. — Кхм, — театрально и крайне весело откашливается Окси. — Господа, представляю Вам юный талант… — Юный талант или твоего омежку? — тут же переспрашивает Марк, сверкая глазами. — А это не может совпадать? — фыркает Машнов, в котором уже проснулся Гнойный, готовый за своё творчество биться до последней капли крови. — Пишу уж получше некоторых, — продолжает он, с вызовом разглядывая гостей, вздернув голову.        Мирон смотрит одобрительно, но как-то странно и отчужденно. Карелин думал, что тот хоть предупредил друзей своих о незваном госте, а не будет все объяснять при встрече. Но видно мозгов у гениев литературы, все равно, что в ближайшем чайнике. — И мне стоит уйти, раз вас всех не предупредили о моем присутствии. Что ж мы, начинающие авторы, против вас, исписавшиеся гуру.        « Общество Мертвых Поэтов » застревает на языке, так их называть нельзя, обидятся. Слава хоть и пускает желчь, но все пути себе к известности отрезать не хочет. — Миро, что это за кадр такой? — интересуется шокированный Маркул, пока Ваня и ещё кто-то устроились на диванчике и мило переговариваются. — Слава Карелин, — представляется парень, не дав Мирону и рта раскрыть. — Гнойный. — Ладно, Гнойный, я читал. Надеюсь, сейчас ты сможешь показать, почему ты должен выпустить свою книгу. — И не сомневайся.        Слава говорил много, Фёдоров сидел и довольно улыбался. Так или иначе, если Карелин понравился его второй семье, то все просто потрясающе. Ваня в любом случае его бы одобрил — будь Слава даже самым отвратительным кадром. Главное же счастье самого Окси. И поэт был уверен, что будет с ним самым счастливым на этой планете. Пока что если Машнов в нем светлые чувства и пробуждал, то до первого заскока вроде: «Не трогайте меня!». Все будет лучше, когда омега признает, что занят, что все права на него украдены и найдены не будут. Но и с другой стороны, наличие взрывного характера Мирона радовало. И любую просьбу своего омеги он уважает, ляжет костьми, чтобы исполнить.        Карелин смотрит на учителя редко и неуверенно, в основном всего на секунду. Быстро возвращается к спорам о современной поэзии, ловя на себе, кажется, восхищённый взгляд. — А что по поводу тебя и Окси? — интересуется Марк. Славе бы хотелось посмотреть в его глаза, но они скрыты за тёмными стёклами очков. — Что? — голос альфы сливается с голосом омеги, только если Мирон удивлён, то Карелин раздражен. — Ну, ты ходишь в его толстовках, он взгляда от тебя не отводит. К тому же запах… всем понятно, что ты занят. Если ты хочешь издать книгу, то нужно найти тех, кто захочет прочитать и вложиться в публикацию. Походить по приемам, поговорить. Нужна гарантия, что в нужный момент ты просто выпьешь таблетку, а не превратишься в кролика. К тому же, Мирон в своём уме и без снесенной крыши нам всем очень нужен, улавливаешь? — Никаких таблеток, — тут же выпаливает Мирон. — Тем более, никаких твоих таблеток, Марк. — Ну не решай ты за меня, мы даже не вместе. Я понимаю, что это ответственность, поэтому при необходимости и на таблетках посижу.        Кажется, Окси от безнадёжности заскулил. Или Славе послышалось, но то, что истинный на грани какого-то масштабного скандала можно было понять хотя бы по пульсирующей на лбу венке.        Гнойный совсем не понимал, как Марк и Мирон куда-то так быстро вылетели из комнаты. И ему тут же стало ясно, что хорошим, это вряд ли закончится. А виноват кто? Виноват всегда он.        И Слава тут же вскакивает, хватаясь за ручку двери гостиной, но его быстро одергивает Ваня. — Нет, парень, они сами прекрасно разберутся. — Они же друг друга поубивают. Наверное… Вы же видели лицо Мирона, — затараторил юноша, скользя глазами по татуировкам на руках Вани и усталому лицу другого гостя Фёдорова, который не говорил на русском языке. — Не поубивают, успокойся. Они друг друга знают со времён Лондона. Хотели вместе чего-то достичь и достигли. Работают сейчас часто на пару, по отдельности строчат стихи. Там годы дружбы, никто никого не убьёт, — довольно просто объясняет Ваня. — И, если хочешь совет, таблетки есть не стоит, от Марка и подавно. Но я тебе этого не говорил.        Ждали они альф ещё минут десять, Слава восседал будто на иголках. И, когда уставший Мирон распахнул дверь, быстро вскочил с дивана. В мыслях было кинуться с объятиями, видно, Фёдоров о нем действительно заботится. Но что-то мешало. Кажется, гордость. Кажется, присутствие кого-то лишнего. Какого в объятиях Мирона? — Слав, подожди меня минуту на кухне, — просит измотанный Фёдоров, когда в комнате появляется Маркул. От последнего несёт сигаретами и в нем, кажется, появился ещё алкоголь. С примесью самоуверенности запах был манящим, но в голове неоновой табличкой горело — опасно.        Машнов послушно вышел из комнаты, а за его спиной началась тихая ругань на английском. И почему нельзя на русском поговорить? Вот же любители все усложнить.        В голове вопросов больше, чем ответов. Почему нельзя пить таблетки Марка? Что за вторая работа у Окси? Почему они обсуждают все на языке, который Слава знает с горем пополам? Куда и зачем альфы выходили?        Совместно с руганью, доносившейся из комнаты, успокаивается и Славин поток нескончаемых мыслей. Остаётся лишь странный привкус во рту, неуверенности и страха. Он лишь в себе теряется и путается. А каким должно быть поведение испуганного подростка?        Дверь на кухню открывается, Мирон заходит с выражением лица, точно у него резко внутри все погибло. Грустный, разочаровавшийся и немного злой. Что-то явно пошло не по плану. И из-за кого? — Прости, прости, пожалуйста, прости, я не хотел, чтобы у тебя были какие-то проблемы из-за меня, — выпаливает Машнов, как только заключает Мирона в объятия.        В голове каша. Альфы часто творят необдуманные поступки из-за своих омег. А вдруг с ним бы что-то случилось? Чувство вины и волнения за него рвало на кусочки, склеить себя, казалось, можно только обнимая Фёдорова.        И пусть своим порывом, крайне неожиданным и необдуманным, он чуть не сбил альфу с ног. Щеки вновь слегка розовеют, когда Мирон обнимает в ответ, немного сжимая руки. — Ты не виноват. Но прошу тебя, не пей таблетки Марка, а? Я тебе сам, если что, найду спонсоров, кого хочешь найду, только не эти таблетки. Пожалуйста, — тянет Фёдоров. Голос слишком ласковый и податливый, с запахом совсем не вяжется. — И прости, что поцеловал, не удержался. Мне казалось, что раз ты признал, что мой, можно и не спрашивать. — Спрашивать надо, пока я сам не скажу, что поверил в то, что ты мой истинный. Может, все везде обман, и мое счастье где-то там за поворотом, — отвечает Гнойный, не разжимая объятий, говоря куда-то в шею. — Кто тебя хоть кому-нибудь отдаст, а?        Слава молчит, ожидая, пока прилив нежности спадёт и можно будет привычно язвить. А пока он просто убеждается, что в объятиях Мирона слишком здорово.