ты моя гиперосмия

       Чай в столовой какой-то мерзкий. Точно такой же, как и это утро. Вроде в нем ложки уже три сахара, но послевкусие все та же сплошная горечь. Запах ещё более странный. Лишь будит в воображении картинки, как в заварочном чайнике утопилась мышь. Интересно, вкус такой, потому что там действительно дохлая мышка плавает? Или мышка решила утопиться, ибо вкус слишком отвратительный?        Славе пить его противно, но выбирать не из чего. Если верить Ване на слова, то в кофе словно добавили соды. Неприятно так, как было неприятно переживать эту ночь. Мысли душили и сковывали горло, пытаясь найти покой в непокорной голове. Но тщетно. Юноша ковыряется там так тщательно, что казалось, можно заглянуть в черепушку и увидеть как многолетний хлам разобрали по полочкам.        Правда, легче от того совершенно не было. С утра пришлось снова перерывать каждый ящичек, в поисках упущенных деталей. Какой-то маленький, но крайне важный элемент теряется в груде хорошо убранного хлама. И когда хаос вернул своё господство в голове, без этого маленького кусочка картинка не целостная. Напротив, все было таким, словно переживает стихийное бедствие.        Славе было стыдно перед самим собой. Разрушает ту необходимую уверенность и порядок, когда они нужны более, чем обычно. Переворачивает весь свой внутренний мир вверх дном, срывая броню с внутренностей, становясь оголенным проводом.        Сейчас ему нужен был покой, чтобы привыкнуть к неизменному. Он же решил не выстроить все, а разрушить. Пустить в себя торнадо, чтобы разрушительная сила преобразовала все в кровавое месиво. Чтобы Слава мог спрятаться под одним из обломков своего искалеченного сознания. — Они пытаются отравить все молодые таланты, — слабо улыбается Машнов, делая ещё один мелкий глоточек горячего напитка.        Шутки — всегда хороший побег от себя. Они гнилые, неискренние, улыбки от них натянутые. Но когда твой голос разрезает тишину, он прерывает самокопание. Ты бежишь от поисков ответов, от самих вопросов. Ты прячешься за дурной иронией без смысла, придумываешь теории о всемирном заговоре или просто создаёшь мир, где всем было бы все равно на твой внутренний погром. — Они просто ленятся готовить чай, ну и их душит жаба заваривать новый, — пожимает плечами сонный Светло. — О, или все наше поколение решили подсадить на редкий наркотик, подмешивают его в чай, вот и привкус.        Ванечка ведь тоже раздражён, он хочет спать. Улавливает чужое настроение, пропитывается им. Возможно, даже пытается разгадать причины или вроде того, но у него не выходит. Омега тоже шутит, пытается перевести тему, принимает игру. Ему же тоже проще сбежать от самокопания, особенно от копания в жизни Славы. К тому же, зачем выяснять, что не так, если человек об этом думать не хочет? — А в последствии безвольных нас продадут инопланетянам в обмен на власть на Плутоне. Долой произвол?        Спрашивает Карелин, кивая на чашки и поднимаясь со стула. Травить себя он может позволить только себе, отцу, который не умеет готовить, но иногда берётся, и Мирону. Ему совсем не важно, как конкретно учитель русского и литературы может попробовать его отравить и почему, но если захочет — пусть пытается. — Долой, — поддерживает Ваня, поднимаясь следом. — Мне, если честно, и произвола со стороны директора хватает. К нам в класс снова запихнули кого-то, придёт завтра. Дали творения прочитать, я в начальной школе рифмы круче придумывал.        Слава хмуро улыбается. Почему-то когда шутишь, чтобы не думать об Окси, мысли к нему возвращаются сами собой. Правда, пускай здесь больше немного ревниво, нежели переживая, но все же. — Очередная жертва просьб Фёдорова? — Очередная жертва эволюции. Кошелёк отца, милое личико, никакого потенциала и таланта. Все, как обычно, — фыркает в ответ омега, морщась от отвращения и раздражения. Люди, которые добиваются всего своим потом и бессонными ночами терпеть не могут, когда все просто.        Слава поджимает губы, выливая содержимое стакана в раковину, ставя чашку на стеллаж с грязной посудой. Ваня свой кофе допивает залпом. То ли это попытка смыть со стенок горла отвращение к некоторым людям, то ли попытка вернуть себе бодрость. Ночью на него снизошло вдохновение, и сейчас спать хочется больше, чем функционировать. Кофе даже с привкусом соды смог заставить мысли проясниться. На вид парень стал веселее и более разговорчивым. Правда, и эта нотка быстро исчезла. Так или иначе у собеседника и друга настроение плохое, значит, надо направить свою бодрость на исправление этой ситуации.        По коридору уныло плывут альфы, беты, омеги, Слава присаживается на лавочку и выглядит видно, так херово, что Светло быстро интересуется его самочувствием.        А что он сказать может? Здоровье точно в порядке, до омежьих дел ещё долгих четыре месяца. А вот внутри… мысли путаются, слова к ощущаемым запахам не подбираются. То нельзя, это нельзя. И хоть бы кто объяснил, что не так.        Как только он обнялся ещё раз с Фёдоровым, так сразу родители странно смотреть начали. Конечно, запах занятого омеги. Зато на улице посторонние перестали обращать внимание, понимают, что опасно.        И Машнов этот факт принял — Оксимирон его альфа, только его. И им двоим ничего другого не светит, как бы не менялось отношение одного к искусству другого или вроде того. Придётся как-то смириться с этим фактом, который, как бы Карелин не бурчал, приятно грел душу. — С тобой поговорить можно? — тихонько спрашивает Слава, двумя пальцами оттягивая ворот толстовки от горла.        Ему душно и не по себе. Мысли так или иначе сведут с ума. И он был готов биться о заклад, что Мирон и слова не скажет ни о второй работе, ни о таблетках лучшего друга. Но любопытство разрывало голову. — О том, что от тебя Мироном Яновичем за километр несёт?        Голос Светло звучит весело. Видно, парень совсем не хотел задеть или обидеть, но первым порывом Славы было воспринять все в штыки. Правда, жажду скандала быстро пожирает внутренняя пустота. — Что? — удивлённо спрашивает Машнов, думая, что всем сразу будет понятно о чем он хочет поговорить. — Таблетки. Ты же бетой хотел притворяться в будущем, хоть что-то должен знать о вреде, какие они бывают…        Ваня тянет какой-то непонятный гортанный звук, не давая Машнову договорить. Хотя по второму и видно, что добавлять уже и нечего. Слава же сам не знает, чего он хочет услышать. — Любые такие таблетки имеют массу побочных эффектов, дядь, совершенно любые. А вообще… чего ты ими заинтересовался? Как же твоё: «глупо делить людей на какие-то группы, ведь даже омега способен добиться больших высот, чем альфа, если приложит усилия», — перед цитированием Светло театрально откашлялся, начиная говорить слишком громко и слишком с выражением. — Да тихо ты, мне просто интересно, — бурчит Слава, легонько пихая Светло ногой об ногу. — А нет ли какой-то марки, которая опасная-опасная для здоровья? — Ты отравиться решил что ли? Хей, с тобой Фёдоров ничего такого не сделал? А то таблетки, грустный какой-то, этот постоянно рядом маячит… это случайно не тот момент, когда требуется речь «суицид — не выход»? — омега действительно говорит тише и садится рядом, чтобы их разговор было практически нереально услышать кому-то ещё. — Да иди ты, а. У нас с ним, конечно, не нормальные отношения, но он скорее не меня тронет, а кого-либо за меня так тронет, что мало не покажется. Не верю, что говорю это, но Фёдоров хороший. А про таблетки, я просто где-то слышал название одних. Ну и там говорили, что они очень вредные. Вот сижу и думаю, раз понимают, что вредно — зачем пить? Или может это производители скрывают? Или что? — Просто что только не сделаешь ради своей мечты, Слав. Кто-то как ты, пытается перевернуть устои общества. А кто-то подчиняется им и пытается карабкаться иначе.        Слава снова улыбается лишь уголками губ, поднимаясь со скамеечки с многозначительным «Ладно». Ваня поднимается за ним следом, ну и Машнов невольно восхищается. Светло — типичный омега по телосложению. Но он готов бороться. А это ли в их жизнях не главное? — Пойдём, скоро пара алгебры, нам ещё дойти надо.        Они идут молча, Слава вновь проваливается в свои мысли. Таблетки. Таблетки. Таблетки. И ничего больше. Все мысли о том, что в них неправильного и опасного. Почему они хуже остальных? У Славы версий море, но ни одна из них права на жизнь не заслуживает.        Юноша задумчиво кивает охраннику, молчаливо приветствуя, до него доносится тихое «здравствуйте» Вани и достаточно громкий и четкий оклик.        Его именем зовущий точно выстрелил, попадая точно в цель, так, что Слава повернул голову. И был готов повернуть её обратно, быстро смываясь в кабинет алгебры.        Рядом с пунктом охраны стоял Марк, с явным высокомерием рассматривая школьный стенд объявлений. Кажется, он был единственный, кого эти даты как-то интересовали. Что ученики, что учителя всегда проходили мимо. В чёрной клепаной кожанке, непонятной белой футболке, солнечных очках он значительно выбивался из того, что было привычно видеть в школьных коридорах. — Вы к Мирону Яновичу? — тут же спрашивает Слава, совершенно забыв, как они прощались вчера. Стоило ли перейти на ты? Им же нужна и интересна его наглость. — У Мирона сегодня выходной, я к тебе. Выйдешь? Поговорить нужно.        И Слава завис. С одной стороны шанс узнать все, что интересно, попытаться вычислить по реакции. С другой стороны — все та же неоновая вывеска в мозгу с надписью: «ОПАСНО». — Слав, алгебра, — как бы невзначай напоминает Светло. — А если не допуск к зачету? — Если что, то я решу проблемы, — с улыбкой заявляет Марк. — Давай же, это не займёт много времени. — Вань, я быстро, правда. Может, даже не опоздаю совсем.        Охранник их выпустил без вопросов, точно, все так и было задумано. Может, просто проверка от Мирона? Просто хочет выяснить, что Славе дороже — книга или его мнение?        В тишине приходится идти до ворот школы, дальше они дважды сворачивают, а затем попадают в уютный скверик на школьном дворе. Тихий, безлюдный. — Так зачем Вы меня звали? — довольно робко спрашивает Слава, понимая, что сюда доходят лишь окна кабинета русского, который сегодня пустует. — Давай на ты. Так ведь проще? Как никак я друг твоего альфы. И хочу только лучшего, понимаешь?        Голос спокойный и вежливый, даже слишком. Славе никогда не нравилась излишняя доброжелательность, а сейчас — особенно. — Окей, на ты, так на ты. Но вопрос не снимается, мне наоборот, только интереснее, — в Славе снова просыпается наглость, Гнойный берет свои позиции. А Марк становится просто способом добыть информацию, не угрозой. — Ты же хочешь быть рядом с Мироном, верно? Ерепенишься, но хочешь. И не отпирайся, по твоим глазам вчера все заметно было. Не хочешь быть доступной игрушкой, — говорит Марк, не озвучивая какую-то очень важную часть последней фразы. Кажется, там пряталось: «набиваешь себе цену». — Допустим, я хочу быть рядом с ним. Но я уж точно никогда не был кем-то на подобии игрушки, — отвечает Слава, довольно быстро.        Голос Маркула спокойный, фразы размеренные, что только больше раздражает Машнова. Кажется, тот задевает те точки, что трогать не надо. Их [недо]отношения с Мироном уж точно не его ума дело. — Вопрос не в этом. Дело же в том, что к такому в современном мире все привыкли. Между омегами и мальчиками для битья поставили знак равенства. И ты все пытаешься это побороть. Считай, что Мирон другой, что он особенный, верно? Никогда не причинит тебе зла, будет защищать тебя, как в сказках, холить и лелеять до конца дней, что конфетно-букетный период будет длиться вечно. Можешь мне даже не рассказывать, что он считается с твоим мнением, не трогает, уважает. Мирон точно такой же член этого общества, один из альф, что привыкли получать то, что хотят. Он не будет рядом с тобой менять этот мир, мы не будем, нас все устраивает. Мы на вершине этой пирамиды жизни, никому с низов не дадим её разрушить, понимаешь? Как бы ты не грезил перед сном, что все будет в любви и блестках, солнечно и прекрасно. Ты же у него не единственный, ты это понимаешь. Были и раньше тебя, будут и после. Ты же все тот же парень, ничего из себя не представляющий. С красивым запахом, с милым личиком, с дерзким характером. Нужен, пока тебя не заполучили. В нем играет то, что играет в каждом из альф — заполучить себе красивую безделушку. Похвастаться перед всеми, сделать так, чтобы принадлежало только ему. И постепенно потерять интерес в рутине. Ну. Задумайся, где ты, где он. Слава, ты же не веришь, что «истинные» на всю жизнь? Что тебя не бросят и не променяют? Ты же здесь просто свежая кровь. Кому нужен маленький омега, который ничего не достиг? — Марк останавливается, выравнивая голос. — Но всё можно решить. Ты можешь показать ему, что чего-то стоишь. Подогреть интерес так, что он не потухнет ещё долгое время. Покажи ему, что ты с ним на одном уровне. И не стихами со статейками, делом.        У Славы пересохло в горле, кажется, он совсем забыл как говорить. Поэтому стоит Маркулу замолчать, как он тут же подаёт голос. — Как именно? — Мирон давно хотел одну печатную машинку выкупить у коллекционера. Но его постоянно что-то останавливает. То не уверен, что она ему нужна, то не уверен о цене. Но точно говорю, эта машинка — все его мысли и мечты. — Я ученик, попавший в крутую школу только из-за прошений Мирона. Чтобы купить печатную машинку у коллекционера, мне нужно две почки продать, понимаешь? — Или просто отвезти партию моих таблеток со склада в одну из аптек. Это не опасно, совсем нет. Просто из одного конца города в другой. У фирмы курьер заболел, вот и решаем проблемы. А я тебе за помощь дам необходимую сумму на эту машинку. Ты согласен?        Слава шумно вдыхает.