ты моя гиперосмия

       Дежурить возле палаты Вани для Славы мучительно. Перед Мироном он извиняется миллион раз, что никак не помог Ване, даже не попытался. Правда, Окси вообще не понимает за что тот просит прощения.        Карелин же даже не подумал о мужчине, на которого были нацелены два пистолета. Не подумал о том, что его могут убить, что ранение будет лучшим исходом. Не попытался как-то отвлечь и тех стрелков, а Охру предупредить — вон там Марк, всё будет хорошо.        И как же он корил себя за каждую секунду, проведённую всеми в здании больницы. А ещё больше за судьбы Вани и Порчи, сидящего в больнице на лечении от наркозависимости.        Если бы Слава не появился бы в их жизнях, то с ними было бы все в порядке. Со всеми.        Каждый раз, стоит Марку или Мирону выйти из палаты, где Охра совсем без сознания, щеки юноши пылают от стыда. Стоит Светло появиться в больнице, так Машнов буквально в самый угол забивается и боится поднять глаза. Ему нужно извиниться перед самим Евстигнеевым, смертельно необходимо.        Родители уже возвращаются из отпуска, Славе звонят. Омега даже не сразу звонок зачемечает, витает постоянно в своих мыслях, удобно располагаясь на плече своего альфы. Он бросает коротко, что останется у друга ненадолго, а затем кладет трубку, отключая сотовый. Когда он домой вернётся, ему попадёт, однозначно.        Отец, скорее всего будет зол, но даже лекций читать не будет. От Славы уже слишком сильно пахнет альфой, а значит, если что-то случится, тот всегда вытащит его зад из неприятностей. В мире альф, омег и бет так ведь принято — если у сына есть альфа, то с ним всё будет в порядке.        Папа же, истратив все свои нервы на ожидание и испортив пару холстов, будет долго кричать. Спрашивать, знает ли как они переживали, кто на него так влияет, что сбегать и молчать становится нормальным. Знает ли вообще об этом парень, которым от него несет?        Мирон берет отпуск за свой счёт, чтобы проводить в больнице всё время. Светло продолжает посещать занятия, но всегда приходит после школы, принося свежие круассаны и кофе. А Слава, чтобы быть рядом со своим альфой каждую минутку, абсолютно точно совершенно случайно чуть не разрушает кабинет химии, неправильно смешав реактивы. За выходку его отстраняют на неделю от занятий. Личное дело, конечно, такое не украшает, но с Окси лучше, чем без него. Да и реакция Фёдорова не такая уж и ужасная. Просто короткое: «Ну ты, Славочка, и пиздец у меня, конечно». Но зато с улыбкой. А потом задумчивый рассказ Маркула, что в школе с химией у него такие же проблемы были. То, что он выучится и станет способным создать таблетки — было шоком для всех.        Двадцать четыре часа Марка, Славы и Мирона проходили в окружении людей в белых халатах. Машнов теперь уверен на сто процентов, что без плеча преподавателя не уснёт. Ведь даже когда альфа рядом, омегу тревожат кошмары. Каждый раз юноша просыпается с легким вскриком, но тут же затыкается, чувствуя, как чужие пальцы бережно перебирают его волосы. И засыпать снова всё тяжелее.        Марк выглядит в разы хуже большинства пациентов этой больницы, хоть и всего лишь посетитель. Морально убитый и истощённый лишь глядит на закрытую дверь и ждёт волшебного: «Ваня проснулся». Все говорят, что Евстигнееву просто нужен отдых, обязательно очнётся, что ранение не такое уж и серьёзное.        Ваня просыпается на третий день. Он выглядит мрачным, точно не рад своему пробуждению, и просто просит никого не впускать, кроме Светло, если придет. И это является огромным ударом для всей троицы, Мирон реагирует хуже всего, наверное, из-за своей природной вспыльчивости — страдает автомат для кофе, страдают люди вокруг, выслушивая много чего нелестного в свой адрес. Присутствие Славы делает легче, но не немного. — Всё будет хорошо, — шепчет юноша, прикасаясь губами к виску альфы, трепетно и бережно, крепче сжимает руку.        Мирону Машнов напоминает котенка. Ластится, требует ответной нежности, мягкий и удобный. Но стоит чуть не по его — начинается шипение, выпускаются коготки. И Слава привычку приобрел — проводить носом по шее Фёдорова, изгибаясь словно кот, а в конце оставляя мелкий поцелуй. Это успокаивает и отвлекает от изучения двери в палату.        Конечно, при Маркуле любая нежность сводится к нулю, но держать Мирона за руку, дабы он не разгромил половину больницы — священная обязанность.       Ванечка приходит как обычно, сразу после школы. Марк ничего не объясняя, молча указывает на палату, Мирон тоже разговаривать не спешит. А вот Слава понимает, что Светло, как и другим, совершенно не просто. — Он проснулся. Хочет видеть только тебя, — подбадривающе улыбается Карелин, пока обладатели кислых мин молчат. Им обидно. Им тяжко.        Ванечка проходит в палату аккуратно, Охра внутри лишь изучает потолок. Ставит на тумбочку кофе и шоколадный круассан. Альфа гостинцы замечает, но интереса к ним совершенно никакого нет. Первые мгновения они проводят в неловкой тишине, где каждому есть, что сказать, но каждый из них не может. — Если бы я тогда попал в сердце, а не в ногу, тому, кто тебя подстрелил, то ты бы сейчас не лежал на больничной койке, — вздыхает Светло, присаживаясь рядом с кроватью на стул. — Не быть тебе, Ваня, снайпером, — улыбается Евстигнеев, собираясь добавить что-то ещё, но его перебивают.        Юноша молчит немного, совершенно не зная, что имеет право рассказывать. В голове у самого каша, постепенно всё путается только больше. — Тебе, кстати, тоже. Империи больше нет, самостоятельный монстр. Её совсем нет. Никакой преступности в ваших жизнях, — заявляет довольный Ваня, взахлёб озвучивая историю, решив, что такое он и сам рассказать может.        Охра улыбается. Не так, как минуту назад, а совсем счастливо. Задается вопросом — это положительное влияние Славы или Марку с Мироном вдруг подарили мозги? Они хотели оборвать существование Империи, но выходить из игры всегда страшно. Как бы призраки прошлого не разрушили хрупкую жизнь настоящего. — Вань, — начинает Охра, когда юноша пододвигается немного ближе, и его запах полностью заполняет эту комнату. — У тебя запах такой яркий… он мне уже мерещится.        Омега не знает, как сказать, что он ему не мерещится. Просто Светло так много времени проводил в палате по вечерам, что запах просто привязался к каждой вещи внутри. Хотя… пусть лучше думает, что ему кажется. — А мне твой пока не мерещится. Просто есть такое желание… хочу этот запах в каждом своём дне и каждую секунду.        Парень говорит уверенно, выдавая текст, который долго держал в голове. Истинный же должен обладать лучшим запахом — Евстигнеев так и пахнет. — Знаешь, я могу это осуществить.        Омега на долю секунды покрывается совсем легким румянцем, но тут же принимает все такой же невозмутимый вид. — У меня есть для тебя кофе и круассан с шоколадом, — тут же вспоминает Светло, притаскивая угощение с тумбочки поближе.        Охра смотрит как-то странно, задумывается на секунду, отрицательно покачивая головой. — У меня аппетита нет, кушай сам, — бурчит альфа, задумчиво морщась. — Вопрос можно?        Ваня кивает, думая, что такого можно спросить. Или что так резко может заинтересовать. У него в голове море вопросов, но круассан, кофе и обсуждение запахов с альфой точно выигрывают. — Я понимаю, что сейчас все всё проще делают. Чувствуют, что человек их, ну и пошло всё к черту. А я все-таки хочу узнать тебя, поговорить с твоими родителями, показать им, что я существую. Ты ведь не против, ну, познакомить нас?        Светло смотрит удивленно, затем лишь отводит взгляд, разглядывая что-то в окне. Синие жалюзи серебрятся на солнце, отбрасывая забавную тень на пол. Евстигнеев реакцию замечает, стараясь не отрывать взгляда от юноши. — Иногда легче сразу рассказать, чем держать всё в себе, Вань. Чем больше ты думаешь, что убиваешь, тем сложнее нажать на курок. Мне кажется, я заслуживаю хотя бы немного твоего доверия, — ласково проговаривает Охра, жалея, что сейчас не может встать с кровати.        Светло молчит ещё несколько секунд, и как только альфа собирается перевести тему, он глубоко вздыхает и начинает свой рассказ. — Отец, ну, во все мои дела не лезет, от слова совсем. Ему до моих омежьих забот всё равно, мол, скоро уже ответственность за меня в другие руки перейдёт. Литература для него — пустой звук, увлечения мои —временное. Воспитывать якобы смысла нет, чтобы никому под себя не перевоспитывать. Ему всё равно где я и с кем. Так что думаю, для знакомства времени не найдёт, — пожимает плечами Ваня, опуская взгляд немного виновато, — по его мнению, я должен просто незаметно исчезнуть из его жизни. — А твой папа времени для меня не найдёт? — интересуется Охра, приподнимаясь на локтях. — Папу бы кто нашёл. Он ушёл. Уж не знаю, где нужен использованный омега без альфы, но видимо, одному ему лучше, чем с нами.        Охра молчит, задумчиво разглядывая Светло, решившегося наконец заглянуть в глаза.        Парень не любит говорить о своих родителях, вспоминать какие-то моменты из детства. У отца всегда были странные взгляды на воспитание, папа их терпеть не мог.        Светло тот день ясно помнит. Ему двенадцать лет. Один из тех дней, когда снег громко скрипит под ногами. Февральский четверг. Папа заботливо наматывает на него огромный салатовый шарф, поправляет его раз семьдесят. А затем просто садится на корточки и смотрит в глаза. — Будь кем хочешь, Вань, главное всегда оставайся собой. Я верю, ты добьёшься любых высот, если только захочешь, — говорит он, прежде, чем поцеловать в лоб и попрощаться. Попрощаться навсегда.        Светло сглатывает, возвращаясь из воспоминаний в реальность, в тоскливую палату. Смотрит на Евстигнеева самой грустной счастливой улыбкой. — Получается, теперь я за тебя ответственен, — задумчиво произносит Охра, собираясь сказать что-то ещё, но его вновь перебивают. — Вовсе нет, я и сам за себя ответственность несу, не маленький, — тараторит Светло, пока его не хватают за руку. — Это был не вопрос, — начинает Ваня, когда из-за двери раздаётся громкий чих, — я когда-нибудь сегодня договорю, — бурчит под нос альфа, так, что слова разобрать трудно, следующую фразу говоря намного громче и чётче. — Идите сюда, горе шпионы.        В палату Марк и Мирон буквально вваливаются, а Слава проходит тихо, точно пытается остаться незамеченным. Точнее, он и пытается — слишком стыдно перед всеми за ранение Охры. — Много чего услышали? — интересуется Евстигнеев, разглядывая гостей с довольной улыбкой и наигранным недовольным выражением лица. — Ничего, — отвечает Марк, пожимая плечами. — Тебя с твоим спокойным голосом никогда не услышишь.        Почти сразу полились шутки, и смех застыл в этих стенах. Они все были вместе, одним целым, кроме Славы. Чувство вины уничтожало его изнутри, заставляя зажиматься в уголке палаты, грустно рассматривая узоры на полу.        Масла в огонь подливало то, что даже Мирон не замечал его состояния. Или не хотел замечать. Машнов знал точно — у Мирона праздник, друг наконец проснулся. А значит, зачем ему мешать своими мыслями? Своими чертовыми мыслями, выворачивающими душу наизнанку.        Врач пришёл довольно быстро, он сообщил, что приёмные часы давно закончены. Дружелюбно улыбнулся Ване и попросил всех покинуть палату. Все уходили без желания, но пришлось. Лишь Слава замер перед больничной койкой, обхватывая железку кровати двумя руками. — Вань, я… я вообще не знаю, какое право имею здесь сейчас быть. Если бы я нашёл способ тебя предупредить, то, может быть, этого всего не было. Прости, пожалуйста. Я правда чувствую вину за то, что тебя ранили. Такого не должно было произойти.        Карелин молчит и ждёт. Точно преступник перед судом — казнить или помиловать? Глаза у Охры чистые, полны изумления и чего-то ещё. Чего-то, что Слава раньше никогда не видел. — Слава, эх, Слава. Тебе не за что прощения просить. Стрелял не ты, а значит, вина не твоя. Ты спас человека, который является для меня семьей. Это куда важнее, чем моя жизнь.        Вздыхает Ваня, а после замечает молящие глаза Карелина. Совсем грустные и напуганные, точно их поместили в клетку. — Но раз так… я прощаю тебя. Если это необходимо. Хотя поверь, ты здесь не виноват. — Спасибо, — шепчет Слава одними губами, точно не знает, что сказать ещё. — Это тебе спасибо. Наконец, кто-то заставил их распустить Империю. Я знаю, что тебе это всё не нравилось, а Мирон готов всё изменить для тебя в своей жизни…        Карелин рассматривает больничное постельное белье, не в силах поднять глаза и сказать хоть слово. Громко выдыхает, собирая все силы. — Это не из-за меня. Они просто не хотят, чтобы кем-то из вас манипулировали, чтобы кого-то ещё могли попробовать убить. Так что, Вань, Империю ты разрушил. И это тебе надо спасибо говорить…        Слава выходит, не дожидаясь реакции Вани. Всех уже давно просили выйти. За пределами палаты парень скользит по синей дверце вниз, чувствуя, как горячие слёзы из глаз буквально хлынули. Словно с них сняли привязь, что держала их внутри, подальше от глаз чужих.        Он освобождает все эмоции, что душили его изнутри, мешали заполучить отдых и покой. В слезах — каждая терзающая мысль, каждое увиденное убийство, любое испытанное сомнение и лёгкое разочарование в себе.        Фёдоров действительно же делал все для него. Почему было бы не попросить его оставить всю преступность? Почему бы вместе с ним не попытаться оставить это? Были слова, но никаких действий.        Слава не всхлипывает, дышит ровно, лишь пульс немного ускоряется. Молча сидит, чувствуя как горячие слёзы ползут по щекам, оголяя кожу и впитываясь в одежду.        Первым к нему подбегает Мирон, слыша глухой и тяжелый стук о пол, а затем замечая огромные немые слёзы на щеках. Мужчина снова не понимает, что происходит.        Соленые капли уходили из глаз вместе с внутренней борьбой и напряжением, словно камнем на сердце лежали именно они. Они капали градом на одежду, и юноша даже не пытался этого скрыть.        Плакал Карелин редко, почти никогда. Пару раз в детстве только если. Фёдоров проводит по щекам, опять и опять, пытаясь вытереть каждую слезу, прижимает юношу к себе, спрашивая шепотом, что произошло. Кажется, даже целует. Трясёт, умоляет перестать и ответить. Но Машнов способен лишь молча сидеть и рыдать.        Когда слезы иссякли, юноша обмяк в чужих объятиях, с приятной легкостью на душе. Он сам не понимает, как сознание выключается.

***

       Учебный год заканчивался прекрасно. Никакой Империи и проблем (кроме физики, но это Слава был готов терпеть). В классе перестали обращать внимание на то, что от Машнова пахнет лишь преподавателем русского и литературы.        К образованию потянулась вся компания — Евстигнеев все чаще стал появляться в школьном дворе, а Марк устроился учителем химии, дабы Карелин не смог разрушить отремонтированный кабинет.        Мирон бесконечно доволен тем, что они заполучили, оставив Империю в прошлом. Разве что ему совсем непонятно решение родителей Славы — отправить сына под домашний арест, не давая и шанса увидеть истинного.        На лето они снимают большой двухэтажный дом в деревне, где Машнов каждый день должен сидеть над учебниками. Конечно, достойное наказание за разрушенный кабинет и «я задержусь у друга на пару дней».        Конечно, лишь по счастливой случайности Маркул и Окси решают снять домик в том же посёлке на всё лето. И Фёдоров, по чистой случайности, каждый вечер хочет попасть к себе домой через окно, но путает домики и оказывается прямо у Славы. Вот незадача.        Присутствие Мирона — успокоительное для омеги, мучившегося от ночных кошмаров. Теперь их алой нитью связывало бесконечное множество свежих рассветов, блещущих на небосводе самыми нежными красками акварели. Они жили пением птиц, разбивающихся о холодные порывы ветров и дышали исключительно друг другом.        Мирон любил наблюдать, как Машнов засыпает. Как его лицо в первых золотистых лучах солнца расслабляется, утыкаясь носом в плечо альфы. Как стук сердца замедляется, а дыхание становится ровным.        Фёдоров ждал, пока парень заснёт, а затем отправлялся домой — спать оставшуюся пару часов перед пробуждением Марка.        Однажды, Окси сам уснул. Засмотрелся на своего спящего омегу и не заметил, как и его объяла дремота. Они тогда впервые не дождались рассвета, но Слава открыл глаза от кошмара с первыми лучами солнца.        Юноша изучал спокойные черты Мирона, напоминавшего ребёнка. На лице была по-детски счастливая и наивная улыбка. Карелин не мог удержаться, оставляя в уголке губ лёгкий поцелуй, но от которого альфа тут же открыл глаза.        Картина кажется Славе настолько прекрасной — сонный Окси в предрассветных лучах, легонько обнимающий его. С невидимым поцелуем в уголках губ и той самой счастливой улыбкой. Сердце, кажется, от нежности разорвётся на мельчайшие молекулы. — Как же я люблю тебя, — впервые вырывается у Карелина, и он тут же испуганно зажимает рот рукой под пристальным взглядом Фёдорова.        За секунду альфа улыбается намного ярче, даже не кажется таким сонным. Поднимается на локтях и тянется, утягивая в поцелуй, прижимая омегу ближе к себе. — Ты ведь знаешь, что и я тебя люблю, — говорит Фёдоров, хотя озвучивал фразу впервые. Точно боялся нарушить свободу Славы такими громкими словами.        Мирон видит, что Машнов кивает, давно знает и чувствует. Не может не любящий человек ночи напролёт охранять чужой сон и быть искренним. Слава часто слушал истории альфы обо всем на свете, о юности, задавал вопросы. Если Мирон ответить не может, бывает так, что слова не вырываются из глотки, он показывает. Стыдливо показывает и спину, покрытую шрамами. Старые знакомые Окси любили делать больно за ошибки и проигрыши, требуя идеальности.        Мирон смотрит на Славу восхищенно и (Карелин готов клясться) дрожащим голосом говорит. — Можно?        Сначала к чему вопрос непонятно. Но потом доходит до Карелина. Альфы защищают своих омег не только запахом. Но и метками. У папы Слава видел такую, но никогда не спрашивал, что он в этот момент чувствуешь. Это казалось слишком личным.        Юноша и книги читал, где описывается момент получения метки. Все пишут о разных эмоциях, но омега уверен, что бы он не чувствовал — это будет прекрасно.        Машнов кивает, немного откидывая голову, отдавая альфе полный доступ к тонкой шее. Окси сначала целует, да так, что мысли из головы все сначала вылетают, а лишь потом в кучки собираются, оставаясь на коже алыми пятнами. Мирон кусает неожиданно, забирая юношу себе целиком и полностью. Кусает, немного ждёт, выпуская кожу и замирая. Спустя миг, покрывает место укуса бесчисленными поцелуями, пытаясь забрать себе боль, разливающуюся по телу от ранки.        Сердце у Машнова бьется очень быстро. Во время укуса чувствовуется бесконечная эйфория, отправляющая от счастья на седьмое небо. Легкость и неописуемая тревожная радость, разливающаяся по коже. Но стоит альфе оторваться, появиляется боль. Достаточно сильная, но можно только задуматься, что истинный рядом и вполне реально игнорировать.        Слава подрагивает, волнительно, с трудом и упоением находя чужие губы. Теперь у Мирона на него все права. Все-таки приятно понимать, что ты кому-то нужен, кому-то принадлежишь. Этот человек для тебя самый прекрасный, с самым удивительным запахом. И тебе больше ничего и не нужно. — Я хочу спать, — тянет Слава, укладываясь на чужое плечо. — Сладких снов, Мирон.        Парень засыпает под тихое: «Самых сладких снов», ощущая плавные движения альфы, копающихся у него в волосах. Разве это нельзя назвать счастьем?