Будни заложника

      Шел семнадцатый год моей жизни. Казалось бы, в самом разгаре юность и надо радоваться каждому мгновению, пока молод, однако... Не в том я был положении.       Как обычно, я проснулся в старом сыром и холодном подвале... Вот дерьмо. Когда же надзиратель прекратит меня наказывать? Видимо никогда, ему, похоже, я особенно приглянулся для осуществления своих жестоких планов. По "счастливому" стечению обстоятельств, именно я всегда попадался под горячую руку, следовательно, уже стал завсегдатаем грязной камеры. Иногда скуку и моё извечное уныние разбавлял тихий цокот коготков о каменный пол – дикие крысы были моими единственными соседями. Порой в трещины коричневых и шершавых каменных стен просачивались капельки воды, которые я, подловив момент, жадно слизывал, зная, что попить мне принесут лишь через два дня. Как всегда, я услышу бряцанье металлического ведра о решетку моей "комнаты", и, попыхивая, словно паровоз, в мою клетку войдет надзиратель, презрительно глянет на меня исподлобья и небрежно плеснет воды в мою грязную миску. Потом запустит свою волосатую руку с грязными ногтями в засаленный карман и достанет горбушку хлеба, швырнет мне её в лицо и уйдет, довольный проделанной работой. Я опять останусь наедине со своими мыслями, ощущениями, ломотой в костях и буду размышлять о прошлом...

***

       - Мааам, ну купи! - Маленький мальчик тянул худенькие ручки к яркой игрушке на витрине, отчаянно дергаясь и корча скорбную мину. - Ты же обещала! - Он яростно тряхнул своими белыми кудряшками, и в его зеленых глазах загорелся хитрый огонек. Затем он скривил губы и стал хныкать.        - Перестань! - На хитрую белобрысую голову обрушился удар маленького кулачка. - Ты же прекрасно знаешь, что мы не можем позволить себе такую роскошь, как игрушки! Прекрати быть эгоистом! - маленького негодника пронизывали холодные голубые глаза, смотревшие на Сонате с презрением и негодованием.        - Мальчики, прекратите! - мать попыталась разнять близнецов. - Самуэль, немедленно извинись перед Сонатэ. Сколько раз я тебе говорила, никогда не бей брата, что бы он ни натворил. И что в итоге? Ты опять его лупишь!        - Да ему же не больно ни черта, да и получил он вполне заслуженно... - Сам исподтишка показал язык братцу, за что получил пинок под зад. - Ай! Мам, ты это видела?! Он сам не хуже меня может...       Неожиданно женщина пошатнулась, перед глазами все поплыло. Она всегда была слабой, третья по рождению, она не обладала сильным здоровьем, поэтому страшная болезнь забирала все жизненные соки. Постоянные преследования банкиров, голод, волнение за детей дали о себе знать. Она ненавидела свою жизнь, ненавидела за то, что не может дать им самую малость того, что есть у всех детей. Они не знали, что такое вкусная еда, теплый дом, чистая постель. "Мальчики... Мои мальчики... Такой взрослый Самуэль и такой безбашенный Сонате..." Наверное Сам стал таким взрослым из-за осознания безысходности подобного существования, стал взрослым, так и не успев почувствовать себя ребенком. Теперь она жалела, что когда-то доверилась человеку, которого отвергла вся её семья. Отец её детей. Он их предал... Продал, словно вещь. Из её потрескавшихся губ в последний раз вырвался хриплый стон:        - Мальчики! - и дымкой растворился в холодном январском воздухе.       Потом она рухнула на лед, ударившись головой о промёрзлую землю.

***

       - Прости меня, мама. Я так и не смог стать достойным человеком, всегда полагался на Самуэля, никогда не мог быть самостоятельным. Даже теперь, повзрослев, я по-прежнему все тот же ребенок, который всегда и во всем надеется на Сама. Братец… если ты меня слышишь, пожалуйста, вытащи меня отсюда, я так больше не могу.       Я помню тот день, словно это было вчера. Как Сам утешал меня, вытирая слезы, как мы оплакивали нашу огромную потерю. Но только теперь я осознал, что ему было гораздо тяжелее, ведь на его шею свалился глупый братец. Он отвел меня в приют, который содержала пожилая дама. Детей там было немного, видимо, средства не позволяли. Однако старушка согласилась взять нас обоих, если братец будет подрабатывать на стороне. Тот для восьми лет был достаточно смышленым и ловким, поэтому без раздумий согласился. Однако... Затишье было недолгим.       Однажды утром к старой даме ворвались люди, облаченные в черное. Они выломали дверь в ее комнату, выдернули ее из постели и увели. Последнее, что я помнил, это ее лицо: разочарование, боль и страх смешались на нем. Она попрощалась с нами будто в последний раз, потом подошла ко мне, вложила мне в руку смятую записку и шепнула на ухо: "Стань сильным, как твой брат, я в тебя верю". И спокойно покинула дом. Я отчужденно посмотрел на смятый конверт, после положил его в карман: из нас двоих читать умел только братик.       Тогда я был слишком мал и глуп, не понимал ничего, впрочем, как и сейчас. Я был слишком растерян, шокирован произошедшим. О записке я благополучно забыл, ее нашел братец, вернувшись с подработки. Той ночью мне не спалось. Без старой дамы, читавшей мне сказки на ночь, сон не хотел приходить, поэтому я прогуливался по дому, наступая на скрипучие половицы. Этот звук создавал некий уют в моем сердце, наполнял меня спокойствием, будто ничего и не произошло. Именно тогда я увидел яркий лучик света, исходящий из комнаты бабули. Я сломя голову взлетел по лестнице и распахнул дверь: на полу сидел Сам, шмыгая носом. Он держал то самое письмо, адресованное мне, и плакал. Я не смог спросить его, что было на листке в его руках, глядя на несчастное лицо брата, я просто стоял и молчал. Многое я отдал бы тогда, чтобы разделить тяжесть бремени, что он нес. Но Самуэль никогда не говорил со мной, если ему было плохо, он всегда берег меня ото всяких невзгод, никогда не обсуждал со мной ничего серьезного. Но кое-что я все же понял: старая дама больше никогда не вернется. Больше я не услышу стук каблуков старомодных туфель, какие носили все старушки, не услышу, как она, подтрунивая над сапожником, стряхнет капельки воды с зонтика, и, небрежно швырнув его на подставку для обуви, обнимет нас всех.       Зима в тот год выдалась холодная. И голодная. Мы пытались жить на те деньги, что приносил Сам. Но много ли мог заработать восьмилетний ребенок? Нас было семеро, но к концу зимы осталось трое. Во дворике возвышались четыре холмика, присыпанные снегом. Самые младшие, близнецы, Мэри и Джордж, скончались в середине декабря, отравившись грибами. Малышам было по 5 лет. Гренуй, четырехгодовалый робкий паренек, умер от гангрены. Елене было девять, когда, играя на лесопилке, она упала на конвейер, отправлявший бревна на распил. Прижатая огромной секвойей, она могла только наблюдать, как к ней приближается смерть. Вот так мы остались втроем: я, Сам и Джулиан. Он был французом, поэтому говорил мало, плохо зная наш язык. Однажды в наш приют пришел молодой мужчина, в таком же черном костюме, как и те, что забрали бабулю. Я без раздумий кинулся на него с кочергой, которой до этого переворачивал полено в очаге. Он ловко вывернул мне руки, и орудие с громким стуком упало на пол. Мужчина отшвырнул меня к стене словно котенка. Он забрал моего брата, не знаю, что он сказал Саму, но тот безропотно ушел с ним даже не сказав мне "прощай". Но на этом все наши несчастья не закончились: вскоре в нашу обитель явились люди, чтобы опечатать дом, а затем снести его. Когда они обнаружили беспризорных детей, то отдали нас в другой приют, который стал для нас тюрьмой без надежды на свободу. Здесь дети были чем-то вроде скота, их частенько скупали старики для своих увеселений, настоящий рынок рабов. Здесь каждый был сам за себя. Но мы с Джулом объединились, потому что знали: иначе нам не выжить.       Вот и сейчас я сидел в этом "превосходном" и "уютном" помещении, потому что опять хорошенько вправил мозги одному придурку, коих здесь было предостаточно. Надеюсь, пока меня нет, с Джулианом ничего не случится. Я успел к нему чертовски привязаться. К тому же он мой единственный союзник и единственный посвященный в план нашего грандиозного побега.