Immortal lovers

      Проснувшись на рассвете погожего майского дня, Ван Хельсинг оставил сладко почивающего после очередной страстной ночи любви Дракулу на вычурном ложе с алым балдахином, нежно коснувшись губами его лба, пожелав совершить прокаташку на верном «Харлее». Изгнанный с небес архангел стал заядлым байкером. Одев классическую кожаную косуху (этот образ ему шёл по-особенному, делая настоящим лакомством гурмана, вызывающим слюноотделение), он быстро спустился вниз и вышел на улицу. Стоя на площадке лестницы портала Летнего дворца, мужчина полной грудью, с наслаждением вдохнул тёплый весенний воздух, который на удивление для большого города был свеж и к тому же напоён ароматом цветущих деревьев. Самое время прокатиться с ветерком. Габриэль сбежал по мраморным ступеням, и скоро со стороны гаражей послышалось приглушённое рычание мотора ― приятнейшая музыка для любителей ревущего двухколёсного железа и верховой езды. Насладившись утренним катанием на любимом «коне», охотник вернулся обратно и, заботливо поставив его в «стойло», тем же центральным входом вошёл в будапештскую резиденцию Дракулы, которую с некоторых пор делил с ним. Потратив на езду совсем немного времени, он уже успел соскучиться по сыну Сатаны.       В огромном холле ему встретился дворецкий. Он, относившийся к любовнику своего повелителя с той же почтительностью, что и к нему самому, поклонился ему, словно камердинер королю, и проскрипел дребезжащим голосом:       ― С добрым утром, господин Габриэль.       Вигилант, едва бросив краем глаза мимолётный взгляд на низко склонившегося перед ним Роттена, заставил себя кивнуть в ответ этому своеобразному существу, не ответив словесно на его приветствие, и быстро пересёк холл в направлении парадной лестницы. Ван Хельсинг обращался к уроженцу Зазеркалья только тогда, когда это было необходимо, стараясь по возможности избегать его, отворачивался в сторону при его появлении. Дворецкий архидемона, мягко говоря, был неприятен архангелу и не пользовался его благосклонностью, хоть он не мог ни в чём его упрекнуть или поставить что-то в вину. Граф же, напротив, был весьма доволен сделанным им в своё время выбором на почётную должность его мажордома ― главного слуги и управляющего. Роттен выполнял свои обязанности безупречно ― точно и аккуратно ― и был поистине совершенным дворецким. Казалось, ему абсолютно не нужно было время на отдых, что ему не требовался сон и что бдел он над всем круглосуточно, ничего не выпуская из виду, никогда не допуская оплошностей. Во вверенном его попечению Летнем дворце царил идеальный порядок. Всем своим экзотическим видом Роттен излучал беззаветную преданность Дракуле, и, казалось, служба ему была для него удовольствием и даже смыслом его существования. Демон, без сомнения, так и считал и думал, что его слуге чертовски повезло. И, возможно, не ошибался. У Роттена не было жизни, не связанной с графом. Дворецкий никогда и ни в чём не погрешил в отношении его любовника. Был не только безукоризненно вежлив, предельно услужлив и предупредителен с ним, внимателен к его предпочтениям касательно подаваемых к его столу блюд и прочего, но и, казалось, даже пытался угадывать и предвосхищать его желания, насколько это было в его силах. Однако вигилант словно не замечал этого, и это не изменило нелестное отношение к нему истребителя чудовищ, с одним из которых он греховно сожительствовал, дерзко поправ установления, которых ему как архангелу полагалось придерживаться, проявив в этом свою бунтарскую натуру, за что и был изгнан с небес и что служило предметом душевного сокрушения и раздражения как блаженной памяти его преосвященства кардинала Джинетта, так и его текущего руководителя в тайной организации под названием «Святой Орден», веками противостоящей порождениям Зла. Несмотря на все старания, которые прилагал дворецкий Дракулы, чтобы угодить его возлюбленному, они не могли победить его неприязнь к малоприятному на человеческий взгляд созданию родом из тёмного и холодного мира Зазеркалья. Хотя Роттена нельзя было назвать отвратительным в строгом смысле этого слова, но его более чем своеобычная наружность вызывала у Ван Хельсинга отталкивающее чувство, что было в чём-то сродни гадливости, а имя дворецкого подтверждало его обоснованность и справедливость. Стойкое неприятие развенчанным архангелом очередного преданного слуги сына Сатаны, заменившего верного Игора, героически погибшего в противостоянии с врагами Хозяина, как то ему и подобало, неизменно веселило последнего и служило всегдашним предметом шуток и подколок с его стороны в адрес любезного. Впрочем, Габриэль в долгу у него не оставался, мастерски парируя и всегда находя, чем поддеть потерявшего трон Валахии князя, ставшего графом.       Ван Хельсинг поспешил в недавно покинутую им роскошную спальню. Её высокие, с изящным плетением окна не были зашторены, и солнечный свет беспрепятственно проникал внутрь.       Граф, который прослыл чернокнижником ещё владея Валахией, после своего второго пришествия в качестве носферату, вновь обеспеченного ему Сатаной, воссоединения со своей любовью ― архангелом Габриэлем, принявшим человеческую форму, отказался от прежнего намерения порабощения мира сонмами своих детей, а вместо этого занялся тем, что он назвал «магиенаукой-наукомагией» — созданной им всеобъемлющей дисциплиной сочетания в знании сведений науки и магии и их развитие. Он учредил тайное общество учёных и магов, главой которого, естественно, стал, с научно-исследовательским и магическим центром. Одним из достижений его лабораторий стало создание средства, названного «Антисоларом», которое, будучи нанесённым посредством распыления на оконные стёкла, проникало в структуру стекла, никак не влияя на его прозрачность, и защищало вампира от рассеянного солнечного света. Такой свет, проходя сквозь покрытые им окна, не причинял не-мёртвому никакого вреда. Средство действовало довольно продолжительный период. Роттен неукоснительно следил за возобновлением покрытия им оконных стёкол дворца. Однако прямых солнечных лучей графу, как и прежде, надо было избегать: хоть их действие сильно ослаблялось «Антисоларом» и не приводило к воспламенению не-мёртвого, всё же причиняло ему боль. Работа в этом направлении продолжалась. Цель естественно заключалась в том, чтобы добиться полной безопасности нахождения вампира под воздействием дневного светила. Такие разработки были важны, но сопутствующи для Дракулы. Он мечтал изменить природу носферату так, чтобы, ни в чём не потеряв её преимуществ, снять все налагаемые ею ограничения, одним из которых была невозможность наслаждаться человеческой едой.       Ватиканский эмиссар ожидал найти любовника ещё пребывающим в постели, но вместо этого застал его сидящим за туалетным столиком, облачённым в халат из роскошного китайского чёрного шёлка с вышитыми золотом драконами, совершающим утренний туалет: Владислав расчёсывал свои густые и длинные волосы, при этом в процессе явно наслаждаясь своим отражением в зеркале.       Не-мёртвые не отражались в зеркалах в девятнадцатом веке потому, что в их амальгаме использовалось серебро, «чистый металл» по сведениям, содержащимся в гримуарах и алхимических трактатах, магически враждебный нечистой силе. Появившиеся в двадцатом веке зеркала, в которых в целях их удешевления серебро заменил алюминий, вернули вампиру возможность отражаться в них, и он мог снова любоваться собой в их незамутнённой глади. Наука и прогресс всегда были врагами Церкви и союзниками нечистой силы. Однако зеркала, при производстве которых использовался алюминий, уступали качеством отражения «серебряным». А сын Сатаны, естественно, желал только лучшего. Он не стал менять великолепные зеркала с серебряным покрытием в Летнем дворце, установив лишь несколько с покрытием из алюминия. Так обстояло дело с коварными зеркалами у графа почти весь двадцатый век, однако в конце его одному блестящему учёному и магу по имени Винсент Гадар из его тайного общества удалось создать средство, нейтрализирующее пагубное для носферату воздействие серебра, за что он был более чем щедро награждён. С тех пор зеркальным проблемам вельможного вампира, по крайней мере в его собственном доме, был положен конец.       Представшая взору охотника картина упоённо занятого причёсыванием любовника заставила его ехидно заулыбаться. Он решил подразнить его, чем они в отношении друг друга занимались нередко.       ― Нет, Влад, недаром ты, как святой воды, чураешься подобающей истинным мужчинам простоты в образе и слишком привержен к различного рода аксессуарам, не ограничиваясь перстнями и цепями. Сооружаешь женские причёски, питая нездоровое пристрастие к вычурным заколкам и мало того ― к серьгам! ― расхохотался мужчина. ― Надо же, воин и полководец, и при этом преуморительная кокетка! По-женски украшаешь себя и любуешься своим отражением, уединившись в будуаре! Благо хоть селфи не постишь, как девушки!       Демон с улыбкой, невозмутимо повернулся к смеющемуся возлюбленному.       ― Габриэль, ты ведь у меня умница, а возглашаешь глупости, мой милый, ― с шутливым наставительным тоном не остался он в долгу, и не думая выказать даже мимолётную тень смущения на замечание вигиланта. ― И заставляешь меня просвещать тебя насчёт истин, долженствующих тебе, созданию древнейшему, появившемуся до сотворения этого мира, быть известными. Вот тебе экспресс-лекция, любовь моя: самолюбие, недостатком коего я, естественно, не страдаю, ― улыбался вампир, блистая безупречным жемчугом зубов, ― очень даже мужское качество! Я полтысячелетия был лишён возможности лицезреть свою дражайшую особу в зеркалах, ― ухмылялся он, глядя в прекрасные смеющиеся глаза любовника, который опирался о притолоку двери, откинув на неё голову и сложив на груди руки в позе, позволявшей по достоинству оценить красоту его атлетического тела. ― Да, именно так ― дражайшую, ― ответил на смех ангела демон. ― Стильность же, а вместе с ней и элегантность не являются прерогативой прекрасного пола. Да будет тебе известно ― это качества универсальные. Что же касается серёг, фамильной вещи, то ты прекрасно осведомлён о том, что их ношение мужчинами было обыкновенным у моего народа и являлось обычаем в моём древнем роду. Придерживание его как дань моему происхождению и прошлому в чём-то даже сакрально для меня.       ― Смею предположить и надеюсь, ты будешь снисходителен к моей дерзости, ― ехидно усмехнулся Габриэль, ― ты бы не столь неукоснительно следовал соблюдению этого обычая твоего венценосного рода ― ты ведь не всё соблюдаешь, ― если бы серьги не смотрелись так естественно на тебе и так тебе не шли. Ладно, ладно, я знаю, что ты всегда найдёшь, чем обосновать и оправдаться, ― сделав протестующий жест, мягко улыбнулся он, бесцеремонно перебив хотевшего что-то возразить вампира. Мужчина подошёл к любовнику и присел с ним рядом на оттоманку. Это заставило графа забыть обо всём другом. Оба посмотрели в зеркало и улыбнулись отражению друг друга, насладившись тем, какую великолепную пару они составляли. Затем одновременно отвернулись от зеркала и посмотрели друг на друга.       ― Ты сегодня жаворонок. Из-за дел? ― спросил Ван Хельсинг.       ― Да, сегодня отчёт по деятельности одной из корпораций. Я же «владелец заводов, газет, пароходов». Капиталист должен управлять добром, следить за всем и печься обо всём, если не хочет пойти по миру. На Сатану надейся, а сам не плошай, ― захохотал вампир. ― К тому же этот подход особенно актуален теперь, когда я, по твоей вине, — ухмыльнулся он, — не вношу свой посильный вклад в Его борьбу с Богом и стал совершенно ручным и безобидным, и теперь Он не слишком благосклонен ко мне. Хоть назначено, естественно, на вечер ― все в курсе, что их хозяин страдает странной болезнью ― аллергией на солнце, ― но я должен подготовиться.       ― Ясно.       Глядя в любимое лицо, Габриэль думал, что Владислав имел все основания с удовольствием смотреть на своё отражение. Чеканно-яркая внешность румынского аристократа не была совершенна с точки зрения идеальности её благородных черт и пропорций, но именно эта неидеальность и создавала его особую, поистине колдовскую, опьяняющую красоту, резцом высекающую себя в памяти видевших его.       ― Ты пахнешь весенним ветром, ― улыбнулся вампир. Его рука скользнула по мягкой коже куртки любовника. Глубокие глаза демона горели любовью. ― Прекрасный байкер… ― Прядь волос упала на его пленительное лицо, и он отбросил её грациозным движением красивой руки.       ― Грация тоже не является прерогативой женщин и является качеством универсальным? ― улыбаясь, сказал «прекрасный байкер», взяв точёную руку, совершившую его, и поднося её к губам.       ― Совершенно верно, ― подтвердил с улыбкой граф. Габриэль прошёлся в ласке по его руке, поочерёдно обхватывая губами кончики породистых пальцев c длинной формой ногтей. Владислав, чуть откинув голову, издал глубокий, томный вздох. Ласки архангела доводили его до исступления. Демон получил свой рай, о котором миллиарды и миллиарды людей за всю историю несчастного человечества не могли и мечтать. Ван Хельсинг обхватил стройный стан Дракулы рукой, голодно прижав его к себе. Дыхание служителя Церкви стало неровным. Подразнив любовника, он теперь решил потешить его и, не сдерживая себя, дать волю себе в выражении того, что он думал и чувствовал. Он знал, как безгранично приятно ему будет это слышать, и решил доставить ему такое удовольствие.       ― Я потерял голову из-за тебя, Влад… ― быстро заговорил охотник, учащённо, громко дыша, проводя кончиками пальцев чуть дрожащей загорелой руки по гладкой коже бледной щеки, очертил изящную линию мужественного подбородка, а затем спустился по белой шее. ― И до сих пор не знаю, как это могло произойти со мной… Я ведь абсолютно равнодушен к мужчинам, к мужской красоте, как это и должно быть у мужчины. Красивые представители моего пола волнуют меня не больше, чем красивые предметы. Но ты… Всё в тебе… Всё, что ты… Твои глаза, твои брови, твои губы, каждая черта твоего лица, твои руки, каждая часть твоего тела, каждая линия, твои волосы, твоя кожа, всё твоё ― всё пленяет и сводит меня с ума… Я могу быть с женщинами, но ни с одним мужчиной, кроме тебя! Никогда, будь он даже идеалом красоты. Самой красотой. Мой разум отметит его совершенство, но это не вызовет во мне никакой реакции ни души, ни тела… Красота в других мужчинах меня не трогает, и меня бы перевернуло от отвращения от самой мысли о близости с другим, кем бы он ни был, если б я мог о таком подумать, представить такое, но я не могу. А ты… Ты ― особенный… Единственный… Ты ― дурман… Сладкое безумие… Само желание… Ты околдовал меня собой… Я люблю тебя… И какое же счастье, что я понял, что с этим бесполезно бороться!       Дракон, блаженно внимая пылким признаниям любимого рыцаря, амброзией льющимся ему в уши и ласкающим душу, в упоении чуть прикрыв бледные веки с густыми и длинными ресницами, счастливо улыбался, обнимая его, положив руки на его широкие плечи. И выражала та улыбка не только счастье сына Сатаны. Было в ней и полное довольство собой, и удовлетворённое самолюбие, и торжество… Любовь Габриэля была вершиной желаний кровожадного архидемона. Ничто другое, ни власть над Вселенными, ни сияющая, вечная слава во всех мирах не доставили бы ему такого блаженства. Если бы ему поклонились все существа бытия во всех его измерениях и восславили его величие, это было бы для него ничем в сравнении с тем фактом, что архангел боролся со своим запрещённым, считавшимся порочным чувством, делал всё, что мог, чтобы вытравить его из своего сердца, но не смог победить его и, в конце концов, был вынужден уступить ему, признав своё поражение. Ничто не могло бы сравниться для него своей приятностью с тем, что он, князь земной, невольно уловил в сети своих достоинств князя небесного, не имеющего склонности к представителям собственного пола, и ничто ― ни предпринятые им старания освободиться, ни смерть, ни Бог! ― не смогло вызволить его из этих сетей, даже когда он превратился в чудовище из Ада! Какая победа могла сравниться своей сладостью с этой???       ― Габриэль, тайну любви, которой подвластны даже боги, ещё никто не разгадал, ― лукаво подморгнул милому счастливый вампир, а затем прижался к нему сильнее, коснувшись щекой его щеки. Руки Дракулы принялись страстно гладить Ван Хельсинга по волосам, по шее, по спине, по плечам, по рукам, по бёдрам… ― Я тоже всегда был ценителем лишь женской красоты, как то и должно быть, как ты правильно заметил. Но я никогда не любил. Я не был пасынком у Судьбы, ― с придыханием говорил граф, приходя во всё более сильное возбуждение, ощущая телом тело любимого, касаясь горячими губами раковины его уха, жарко в неё дыша. ― Я был богат, я обладал троном и властью, я достиг славы. Я пожелал познать любовь. Настоящее чувство. Я с детства знал, что я не такой, как другие. Не обыкновенный человек, не просто человек, как они. И моя любовь должна была быть такой же, как и я! Не такой, как у всех других, не заурядной, а необыкновенной! Я был дьявольски горд, и предмет, достойный моего чувства, должен был быть удивителен, велик и прекрасен! Должен был быть созданием высшим, каким я всегда почитал себя. Равным мне. Поэтому я был уверен, что любовь мне не суждена. И смирился с этим. Но Судьба и в этом оказалась ко мне благосклонной, подарив мне встречу с архангелом Габриэлем. И я навсегда потерял своё сердце… И живое, и не живое…       Охотник резким движением изголодавшегося, почти грубо обхватил голову вампира ладонями и жадно атаковал его тонкие, дьявольски чувственные губы, сулящие адско-жаркие наслаждения, своими. Демон ответил ему с не меньшим пылом. Чем больше любовники были вместе, тем сильнее они хотели друг друга, тем сильнее распалялось их желание. Таково проявление истинного чувства, что сродни безумию, недаром воспетого поэтами, пред которым бессильно время, не имеющее над ним власти. И возрастные изменения у людей не только не влияют на него, не гасят, но порой даже ещё сильнее раздувают…