Драбблы (автор: anasyrma)

1920 г. Альфред выборочно строг, когда дело касается законов об оружии. Ладони ощупывают его грудь, пальцы теребят лацканы, зарываются в складки пальто. Альфред сидит у него на коленях, зажатый между обманчиво расслабленным телом и краем карточного стола, но почему-то это Ловино нервничает, это Ловино чувствует слабый приступ клаустрофобии. Запах дешёвого пива перекочёвывает на кожу вместе с тёплым дыханием, и вся кровь отливает от головы куда-то вниз, вниз, когда Альфред ёрзает, прижимается к нему теснее. Ловино шипит: этот поганец просто не понимает, что он только что сделал и… Ох. О-ох, эти большие руки расстёгивают пальто, перебирают пуговицы на рубашке, и Ловино чувствует тепло сквозь тонкую ткань, и… — Ловино, — смеётся Альфред. В его голосе прорезаются ледяные нотки, и Ловино тут же сосредотачивается снова. — Что я тебе говорил насчёт этого? Ловино застывает, вспоминая. — Не знаю, о чём ты, — отрезает он и забывает вдохнуть, когда пальцы Альфреда нащупывают выпуклость с левой стороны его груди, где-то возле сердца. Ловино поднимает взгляд и точно знает, что Альфред знает, и знает что Альфред знает, что он знает. Широкая улыбка обнажает клыки, и Альфред одним движением рвёт его рубашку (сукин сын, он хотя бы понимает, сколько она стоила?!..) и вот он, на виду — пистолет, надёжно зачехлённый в кобуре. «Вот дерьмо» — произносит одними губами Ловино, пока Альфред расправляется с застёжками и берётся за рукоять длинными, как у пианиста, пальцами. — Ловино, слушай меня внимательно. Закрой глаза, — и почему-то он слушается, он, еб чью-то мать, закрывает глаза и чувствует, как в брюках становится тесно, когда холодный ствол скользит по его груди, вверх по шее, когда дуло прижимается к его губам. — Что я говорил насчёт этого дерьма в моей стране? — Чтоб мы не думали даже эту ересь начинать, — выдыхает Ловино и слышит, как пистолет падает на пол, и отвечает на поцелуй, который следует за жарким: «Правильно». Альфред — ханжа, когда дело доходит до постели. Несмотря на свою говорливость, Альфред очень тих в постели. Он закусывает нижнюю губу, чтоб ни стоном, ни крепким словом не ответить на лёгкие прикосновения, и Ловино вынужден довольствоваться низким скулежом — утробным, почти животным одобрением. Ловино каждый раз заводится сильнее и начинает говорить вместо Альфреда, уговаривает его; спрашивает: "Почему, почему ты молчишь сейчас, твою мать?" и пытается силой, кончиком языка вытянуть хоть какой-то ответ. Эти попытки, кажется, не остаются незамеченными. Альфред, подлый засранец, ухмыляется, смотрит на Ловино из-под полуприкрытых век, и даже в привычной темноте комнаты, в тени густых ресниц можно легко разглядеть ясный голубой его глаз. Ловино, конечно же, смотрит в ответ в упор, практически сверлит его взглядом, и вот, пожалуйста — нахальная ухмылка стушёвывается, уступает место какому-то ханжескому смущению, и Альфред отворачивается, утыкается лицом в подушку. — Как нетраханная девица, — бормочет Ловино, и у него даже получается придать интонации нежность (иначе — один удар, и он полетит с кровати с парочкой сломанных рёбер). Альфред нетерпеливо выгибается под ним вместо ответа. Ловино только закатывает глаза и впивается зубами в подставленную шею. Альфред считает, что Ловино намного лучше любого художника. — У тебя шикарное тело, — констатирует ни с того ни с сего Ловино. Альфред краснеет по уши и съезжает пониже, пряча голое тело под воду. Ловино это, впрочем, не мешает. Он продолжает не мигая разглядывать Америку, удобно примостившись на бортике ванной. — Мой брат… — говорит Ловино и начинает водить жёсткими кончиками пальцев по плечам Альфреда, гладит шею у самого основания. — Мой брат бы весь день у мольберта прыгал с таким натурщиком. Альфред смотрит на отражение Ловино в воде; чувствует тепло южного солнца, когда задубленые работой загорелые руки касаются его, изучают его. — А что бы ты сделал? Ловино убирает руки. Поддевает большими пальцами пряжку ремня. — С чем? Альфред оборачивается и проводит языком по губам. Ловино такой ответ вполне устраивает.