exoplanet

Персонажи: Kaisoo Рейтинг: R Жанры: Слэш (яой), Ангст, AU Предупреждения: OOC

---

Всё хорошо, пока он рисует. Чонин рисует всегда, потому что, порой, простой карандаш способен заменить ему весь мир. Кажется, сам он состоит из тонкой лощеной бумаги формата А4, которая похожа в своей хрупкости на фольгу или примитивную копирку. А все его эмоции – это выдуманные лица и абсолютное несочетание цветовых гамм. Калейдоскоп придуманных образов. Всё его иллюзорное существование сужается до одного заинтересованно-любопытного лица в один промозглый понедельник. Идёт дождь, капли играют, кажется, нечто вроде одной из бесконечных симфоний Моцарта, или просто у Чонина слишком богатое воображение. Незнакомый Чонину парень в чёрной толстовке, капюшон которой с изнаночной стороны пестрит красным, и в потёртых тёмно-синих джинсах абсолютно шальными глазами рассматривает лепестки сакуры, которые опадают под напором тяжелых капель. Он становится рядом с ним, пытаясь увидеть то, что так заинтересовало юношу, но не замечает ничего, кроме, несомненно, красивого пейзажа. Они стоят под крышей художественного магазина, которая через раз, но всё-таки пропускает капли. Одна из таких капель, попавшая на еле заметную родинку на шее - у Чонина слишком зоркий взгляд на детали, чтобы не заметить - отвлекает незнакомца, и он вздрагивает, оборачиваясь и натыкаясь на престранный взгляд Чонина. Тот же замечает в руках юноши профессиональный фотоаппарат, но название фирмы ему незнакомо, поэтому он заключает, что это всего лишь дешёвенький эквивалент какому-нибудь Nikon или Canon, а может и Sony. - Вау, какое лицо, - выдаёт незнакомец и лучезарно улыбается. – Тебя же нужно фотографировать целыми днями и во всех ракурсах. Меня зовут Кёнсу. Незнакомец протягивает руку, которую Чонин пожимает не задумываясь, потому что всё, о чём он думает в данный момент, звучит не иначе как «Эти глаза я буду рисовать очень долго, но они того стоят». - Кай, - он представляется псевдонимом, потому что думает, что так будет выглядеть куда солиднее. Они ждут, пока закончится дождь, под аккомпанемент звонкого смеха Кёнсу, без умолку говорящего о том, что «Знаешь, фокусировка такая классная штука: даже из самого примитивного лепестка сакуры можно сделать шедевральный снимок» или «Боже, ты точно не модель? Ты прости, но твои губы нужно увековечить, как произведение искусства». Смех Чонина хриплый, с послевкусием дешёвых сигарет и недопитого плохорастворимого кофе. Они обмениваются номерами, потому что иногда людям достаточно нескольких взглядов, чтобы запомнить друг друга навсегда. В их случае всё дело в тонких гранях искусства… --- В следующий раз они встречаются в любимой кафешке Чонина рядом с его домом. Кёнсу улыбается так, что у Чонина буквально руки чешутся от того, что ему почти жизненно необходимо запечатлеть это лицо. - Этот кофе слишком сладкий, здесь всегда такие приторные сливки? – Кёнсу мило морщится, отодвигая от себя кружку с второсортным напитком. Чонин улыбается, потому что ему кажется, что лицо парня напротив – кладезь эмоций, которые необходимо нарисовать. - Зато здесь дёшево. Квартира Чонина – коробка, стены которой сдерживаются его работами. Вместо обоев рисунки шикарных роз и хризантем, по карнизу тянется лиана с вкраплениями, кажется, цветков тюльпана. - Абстракция и постмодернизм в чистом виде, - добродушно улыбается Кёнсу, осматривая одинокий диван посередине абсолютно пустой комнаты, не считая разве что узкого шкафа, мольберта и разбросанных на полу альбомов, блокнотов и красок вперемешку с кистями и карандашами. – Где ты видел тюльпаны на лианах? Чонин указывает пальцем на собственное творение, Кёнсу звонко смеётся. Они разговаривают о музыке и мечтах, пока Чонин набрасывает свой первый портрет с натуры. Кёнсу мечтает о новой зеркалке, которая стоит столько, что Чонин даже не утруждает себя запоминанием такого количества цифр, Чонин же мечтает в идеале нарисовать глаза Кёнсу. Тот затихает и мило смущается, когда Чонин пристально вглядывается в черты его лица, пытаясь сохранить каждую, даже самую мельчайшую деталь. Чонин рисует его около трёх часов, пока Кёнсу любуется лицом художника. Сведённые брови, напряжённый взгляд, и Чонин выглядит настолько милым и увлечённым, что Кёнсу просто усаживается поудобнее на твёрдом диване и притягивает колени к груди, обвивая их руками. --- Через пару недель Кёнсу вытаскивает Чонина в весенний парк и заставляет его позировать ему, тот соглашается, потому что он всё ещё не нарисовал Кёнсу так, как хочет. Кёнсу похож на восторженного ребёнка, поправляя Чонину то спадающую светло-коричневую чёлку, то задравшуюся от ветра клетчатую чёрно-серую рубашку. - Давай, рассказывай что-нибудь, - просит Кёнсу, делая очередной снимок. Кай вальяжно сидит под деревом, небрежно закинув руку на согнутое колено. - Ты же фотографируешь. - Именно. Не думай об этом. Расскажи о себе. Чонин ухмыляется и поправляет растрёпанные ветром отросшие волосы, что остаётся очередным кадром, а потом рассказывает о хрупкой бумаге, с которой нельзя стирать, потому что она порвётся, и о том, что у него кончаются краски, а денег нет. А ещё он говорит, что у Кёнсу самая сложная улыбка, потому что его губы меняют свою форму в этот момент, и нарисовать это почти невозможно. --- Кёнсу приносит Чонину снимки. Их всего три. - Кай, смотрящий в небо, - Кёнсу протягивает первый снимок, улыбаясь на пороге его маленькой квартиры. - Удивительное дело, но твои глаза на солнце отливают зелёным. Или топлёным шоколадом. Кёнсу проходит и садится на уже привычный диван, сжимая оставшиеся фотографии. Тюлевые занавески чуть вздымаются от сквозняка, а за окном светло-зелёная трава смешивается с тусклым дождевым небом, создавая любимый Чонином контраст цветов. Чонин скрещивает руки на груди, смотря с любопытством сверху вниз. - Кай… в волосах которого солнце превращается в самые прекрасные блики. На этой фотографии Чонин морщится от солнечных лучей, оборачиваясь на голос Кёнсу. Асфальт идеально ровный, и посторонних людей почему-то в кадре нет. Чонин берёт вторую фотографию и даже не смотрит на неё. - Просто Кай, который мне очень-очень нравится, потому что каждое выражение твоего лица… знаешь… идеально… Кёнсу запинается от неясного волнения, протягивает ту самую фотографию, когда Чонин, ухмыляясь, поправляет волосы. Чонин берёт её, опять не рассматривает и не отвечает. - Я хочу сегодня закончить твой портрет. Чонин так и не рисует улыбку Кёнсу, потому что Кёнсу больше не улыбается. Он просто сидит, разглядывая чёрно-белые розы на стенах. Чонин рисует его спадающие на глаза тёмно-коричневые волосы. Мягкие и, кажется, даже пушистые. Текстурные кисти не могут изобразить всех деталей пухлых манящих губ Кёнсу, зато Чонин запоминает каждую. Да, каждая шероховатость чем-то настойчивым врезается в память, он даже ненароком замечает, что губы Кёнсу вечно обветрены из-за дурацкой привычки постоянно их кусать. Легче всего даётся острый воротник чёрного джинсового пиджака Кёнсу с металлическими шипами на плечах. Когда Чонин заканчивает, Кёнсу отказывается смотреть. Он просит поцелуй в обмен на неудовлетворенное любопытство, и даже не дожидается согласия, притягивая Чонина за края футболки. Он целует жадно и напористо, Чонин поддается, потому что губы слишком мягкие, а холодные руки блуждают под футболкой, вызывая желание. - Всё просто, - выдыхает Кёнсу, отрываясь от губ, и таща за руку к дивану, - мы оба получим удовольствие, а потом я исчезну. И он молчит о том ужасном болезненном чувстве в груди, когда Чонин просто кинул его фотографии на пол, кажется, вместе с его признанием и чувствами. Он толкает Чонина на диван и устраивается на его коленях, сразу целуя в шею, засасывая чувствительную кожу, нарочно оставляя следы. Чонин удивительно стонет, когда Кёнсу кусает его за мочку уха. Кёнсу стаскивает серую футболку, и она летит прямиком в мольберт. Чонин поддаётся неясному чувству и стаскивает с Кёнсу пиджак. Они говорят себе, что всё просто, когда оба остаются без одежды, а Кёнсу все ещё сидит на бёдрах Чонина, и его возбуждение упирается тому в живот. Всё становится сложнее, когда Кёнсу с неимоверным энтузиазмом облизывает тонкие пальцы художника, а потом почти умоляет, требуя его подготовить. Чонин слушает самый соблазнительный стон на свете, по его мнению, когда его пальцы задевают простату. Кёнсу опять делает всё по большей части сам, не желая видеть смятение на лице Чонина. Ему больно первые несколько минут, пока он неуверенно принимает в себя до болезненного состояния возбуждённую плоть. Он чувствует сбившееся дыхание Чонина на своей шее, начиная медленно двигаться. Боль проходит, сменяясь калейдоскопом странных ощущений, когда Чонин целует его. Влажно и развязно, сжимая его бёдра, а потом лаская пальцами каждый сантиметр такого доступного тела. Чонин хрипло стонет, закрывая глаза, когда Кёнсу слишком разгоняется, создавая пошлые звуки, а через несколько мгновений его мир сужается до смешения радужных точек перед глазами. Он кончает, Кёнсу доводит себя до разрядки сам, глубоко и настойчиво целуя Чонина последний раз. Кёнсу громко хлопает входной дверью, когда уходит. Он чувствует, что от него пахнет Чонином, а если быть точным, то его гелем для душа. Что-то крапивно-мятное, кажется. Это раздражает, нервирует так сильно, что становится смешно от собственного состояния. Он не понимает, что вообще заставило его хвататься за отголоски надежды, за края рубашки Чонина, за его нервно дрожащие ресницы и неуверенные руки на талии. Он со злости пинает какую-то банку на обочине шумной дороги возле дома Чонина, а от воспоминания его отсутствующего взгляда, когда Кёнсу всё ещё чего-то абсолютно напрасно от него ждал, обнимая за шею и тяжело дыша, хочется вывернуть себя наизнанку. Чонин рассматривает белый потолок и думает, что разрисовал бы и его, если бы у него была стремянка. Идеальный портрет Кёнсу валяется на полу вместе с мольбертом и футболкой. Чонин выкуривает полпачки дешёвых и невероятно вредных сигарет, даже не замечая этого. --- Чонин продаёт удивительно точный пейзаж магистрали под его окнами. Поток машин расфокусирован, а фары сливаются в одну тонкую неясную линию. - Растёшь, но всё ещё… - Заткнись, Лухан, я не нуждаюсь в твоей критике, - бросает Чонин парню, который смотрит на него со смешением ненависти, обожания и восхищения. - Когда-то ты так не говорил. Лухан отворачивается, занимаясь пересчитыванием денег и размещением новой картины. Чонин ещё некоторое время рассматривает нарисованные пейзажи, висящие на стенах, как образец того, у кого есть шанс продать что-либо, а кому не стоит даже распаковывать полотно. Чонин думает о том, что образ Лухана слишком далёк от идеального образа Кёнсу, что его добрые глаза никогда не сравнятся с омутом эмоций в глазах Кёнсу, что тонкие и, однозначно, привлекательные губы Лухана - лишь жалкое подобие тех губ, которые так сложно улыбаются. Впрочем, Кёнсу всё равно лишь идеальный портрет, а Лухан всего лишь не способен был им стать... Когда Чонин уходит, Лухан устало выдыхает, потому что ему искренне его жаль. Для Чонина все становятся бессмысленным, как только пропадает художественный интерес. Портрет Лухана Чонин не так давно сжёг собственноручно, потому что тот, по его мнению, не удался. Лухан не знал и уже никогда не узнает о том, что Чонин рисовал его. --- Всё хорошо, пока он рисует. Потому что когда он заканчивает, всё перестаёт иметь свой смысл. Тонкие грани идеальности творений, вечная погоня за правильными пропорциями и цветами, чётко наложенными тенями и бликами. Всё имеет свою прелесть только тогда, когда попадает в руки частично. И невозможно создать нечто достойное без самых сильных эмоций. Чонин считает портрет Кёнсу удавшимся, боясь давать себе оценку идеально. Он улыбается, вешая его на стену, словно собственный трофей, и та всепоглощающая боль от собственной несостоятельности и странная пустота без задорного смеха Кёнсу тоже кажутся заслуженными. Словно плата за то, что ему, наконец-то, удалось задуманное. Он может всё исправить, позвонить Кёнсу, который отчего-то не испытывает последние несколько недель ничего, кроме злости, раздражения и чувства полнейшей обречённости, хотя изо всех сил старается заглушать эти эмоции. Но Чонин этого не делает, оставляя его образ идеальным и не совсем законченным. Всё так, как должно быть. Чонин уверен, что продолжит рисовать заученное в деталях лицо с пухлыми губами и невероятно притягательными глазами ещё очень долгое время, потому что слишком больно. Так, как не должно быть, так, как никогда не было. И, в конце концов, всё будет хорошо, пока он рисует…