Нападение на Королевский Двор.

Поле боя наконец затихло, но эта тишина не принесла облегчения. Она не была мирной, не была спасительной, не давала права выдохнуть и сказать, что всё закончилось. Тишина легла на Королевский Двор тяжёлым, почти издевательским покрывалом, под которым всё ещё слышались стоны раненых, короткие команды стражей, треск догорающих балок и глухие шаги тех, кто продолжал искать живых среди мёртвых. Снег больше не был белым. Там, где ещё утром сияли ухоженные дорожки и дворцовые ступени, теперь темнели следы крови, грязи, обломков и отчаянного сопротивления. Королевский Двор, сердце моройской власти, пережил ночь, которая слишком легко могла стать последней. Дмитрий Беликов шёл между телами медленно, осторожно, не позволяя себе смотреть слишком долго на лица погибших, но и не отворачиваясь полностью. После боя нельзя было прятаться от последствий. Нельзя было делать вид, что победа существует отдельно от цены, которую за неё заплатили. В левом плече пульсировала тупая боль, глубокий порез на предплечье горел под временной повязкой, дыхание неприятно отдавалось в рёбрах, но русский страж продолжал двигаться. Пока он мог идти, он должен был помогать. Пока мог стоять, должен был искать тех, кого ещё можно было спасти. Личная боль могла подождать. Она всегда ждала. Большинство мёртвых принадлежали к тем, кого уже нельзя было вернуть. Стригои лежали на снегу неподвижными серыми пятнами: с серебром в груди, с обожжёнными магией руками, с оскалами, застывшими после последней попытки убить. По первым подсчётам, защитники уничтожили почти две сотни не-мёртвых. В другой ситуации эту цифру назвали бы победой, но сейчас слово казалось почти оскорбительным. Победы не выглядели так. Победы не оставляли после себя разбитые ворота, сгоревшие машины эвакуации, расколотые колонны дворца и пятерых дампиров, которых уже не поднимет ни один врач. Пятеро. Товарищи. Ученики. Стражи, с которыми Беликов стоял на тренировочных площадках, спорил о тактике, исправлял стойки, заставлял повторять один и тот же удар до тех пор, пока тело не запоминало движение лучше разума. Среди погибших лежал Питер Зеклос — бывший подопечный, за которого Дмитрий когда-то отвечал не только приказом, но и совестью. Молодой дампир был слишком юн для такой неподвижности. Ещё недавно он раздражался из-за дополнительных занятий, пытался скрыть гордость после удачной тренировки, упрямо доказывал, что способен на большее. Теперь юноша смотрел в серое небо пустыми глазами, и всё его будущее оборвалось у стены, где стригои прорвали вторую линию защиты. Беликов опустился рядом, хотя колено отозвалось резкой болью. Несколько секунд мужчина просто смотрел на лицо бывшего ученика, не позволяя себе уйти слишком быстро. Вина после боя всегда находила слабое место. Она шептала, что можно было прийти раньше, отдать другой приказ, заметить другой манёвр, подставиться самому. Опыт учил: такие мысли бесполезны. Опыт никогда не делал их тише. Страж осторожно прикрыл Питеру глаза. — Прости, — произнёс он почти беззвучно. Ответа не было. Только ветер шевельнул край порванной формы, и где-то дальше снова закричал раненый. Дмитрий поднялся и заставил себя идти дальше. Медики уже разворачивали дополнительные посты помощи у больничного крыла, стражи выносили пострадавших из дворца, морои с боевой магией тушили последние очаги огня. У западных ворот Альберта командовала зачисткой так жёстко, что даже самые растерянные новички мгновенно вспоминали, как держать себя в руках. Ганс отдавал приказы у входа в лазарет. Майкл Таннер сверял списки выживших, его лицо казалось серым от усталости, но голос оставался ровным. Все двигались, потому что остановка означала одно: придётся наконец осознать масштаб того, что случилось. А у Дмитрия была только одна мысль, один страх, одна боль, которую он гнал от себя все шесть часов боя. Роза. Она сражалась на другом фланге. Так решил штаб: Хэзевей нужна была там, где молодые стражи могли дрогнуть, где атака шла волнами, где требовался не просто опыт, а безрассудная, почти заразительная ярость, способная удержать людей на ногах. Стратегически решение было верным. Дмитрий понимал это лучше многих. Роуз умела вести за собой даже тогда, когда сама отрицала это. Она могла разозлить бойцов, встряхнуть, заставить их драться не из страха, а из упрямства. Но знание не помогало. Каждая минута, в которую он не видел её среди защитников, превращалась в острый крючок под рёбрами. Беликов проверил ещё один коридор. На полу валялись обломки стекла, куски штукатурки, обожжённые фрагменты формы. У стены сидел молодой дампир с перебинтованной головой, сжимая чужой кол так, будто боялся, что мертвецы вернутся за ним лично. Русский страж остановился на секунду. — Можешь идти? Парень моргнул, будто только сейчас понял, что с ним говорят. — Да, товарищ страж. Кажется… да. — Тогда к медикам. Не геройствуй. Сегодня достаточно. Юноша кивнул и поднялся, пошатываясь. Дмитрий проводил его взглядом, затем двинулся к западному проходу. Там до сих пор слышались голоса. Не боевые команды — другие. Слишком резкие, слишком сдавленные. В них было то напряжение, которое возникало не во время схватки, а после, когда кого-то несут на руках и не знают, успеют ли. Мужчина ускорил шаг. Боль в руке вспыхнула ярче, но он почти не почувствовал. За поворотом коридор распахивался в широкий проход к медицинскому крылу, где снег уже перемешался с водой и кровью. Несколько стражей расступились перед Гансом. Командир шёл быстро, тяжело дыша, с лицом, на котором не осталось ни капли обычной сдержанности. На руках он держал обмякшее тело девушки. … Дмитрий остановился так резко, словно перед ним рухнула стена. Розмари Хэзевей была без сознания. Голова бессильно лежала на плече Ганса, тёмные волосы прилипли к вискам, губы посинели от холода и потери крови. Форма на боку была разорвана, ткань пропиталась тёмным пятном. На шее виднелась засохшая кровь, левая нога лежала неестественно неподвижно, а лицо казалось настолько бледным, что на мгновение мир вокруг Беликова перестал существовать. Не стало дворца, стражей, приказов, ран, погибших. Осталось только отчаянное, почти животное желание услышать её дыхание. Он услышал его. Едва заметный вдох. Слабый. Рваный. Но настоящий. Этого хватило, чтобы мужчина снова начал двигаться. — Передай её мне, — сказал он. Голос вышел хриплым. Низким. Опасно спокойным. Ганс на мгновение встретился с ним взглядом. Командир, казалось, хотел возразить — не из упрямства, а потому что Дмитрий сам был ранен, измотан и едва держался на ногах. Но спорить не стал. В такие моменты некоторые вещи понимались без слов. — Она потеряла много крови, — коротко произнёс Ганс. — Сознание отключилось у западной арки. До этого держалась на ногах. Чёртова девчонка отбивалась до последнего. — Я знаю, — ответил Беликов. Он осторожно принял Роуз на руки. Физически она не была тяжёлой. Невыносимой была не её масса, а то, как безвольно лежала эта сильная, невозможная, упрямая девушка, которая привыкла бросаться на смерть с таким выражением лица, будто это просто очередной спарринг. Дмитрий прижал её к груди, стараясь не задеть рану на боку, и почувствовал слабое движение грудной клетки. Каждый вдох казался подарком, за который он готов был заплатить чем угодно. — Медики уже предупреждены, — сказал Ганс, шагая рядом. — Олендзки освободила операционную. Лисса возвращается. Дмитрий резко посмотрел на него. — Возвращается? — Ей сообщили. Королева настояла. Внутри всё холодно сжалось. Василиса должна была оставаться далеко от Двора. Джиллиан тоже. После такого нападения любое возвращение было риском, даже если главная атака уже закончилась. Но Беликов знал Лиссу достаточно хорошо, чтобы понимать: если речь шла о Роуз, удержать королеву приказом было почти невозможно. Их связь пережила слишком много, чтобы страх за безопасность оказался сильнее. — Кто с ней? — Озера, Кастиль. Альберта отправила дополнительную группу. Джилл пока оставили в убежище. Дмитрий не ответил. Он только крепче, но осторожнее перехватил Розмари и направился к медицинскому крылу. Двери перед ним распахнулись, впустив в яркий, резкий свет. Внутри пахло антисептиком, кровью, магией и усталостью. Медики двигались быстро, без лишних слов. Кто-то пытался удержать кричащего пациента, кто-то зашивал рану стражу прямо на каталке, кто-то плакал в углу, прижимая к груди окровавленную куртку. После ледяного двора лазарет казался почти жарким, и от этого бледность Роуз стала ещё заметнее. Доктор Олендзки вышла им навстречу. Обычно спокойная целительница выглядела старше сразу на десять лет, но взгляд оставался ясным и жёстким. — Сюда, — приказала она. — Осторожно. На бок не давить. Дмитрий положил Хэзевей на каталку так бережно, как будто девушка могла рассыпаться от неверного движения. Медики тут же окружили её, разрезая испорченную форму, проверяя дыхание, зрачки, пульс, глубину ран. Беликов сделал шаг назад только потому, что понимал: если останется ближе, будет мешать. Но отойти дальше не смог. — Страж Беликов, вам тоже нужна помощь, — заметила Олендзки, не поднимая головы. — Потом. — Сейчас. — Сначала она. Врач бросила на дампира короткий, сухой взгляд. В нём не было страха. Только раздражение женщины, которая слишком давно работала с упрямыми стражами и слишком часто видела, как они падали после слов «со мной всё в порядке». — Вы можете потерять сознание прямо здесь и усложнить мне работу, — сказала доктор. — Сядьте. Руку перевяжут. Это приказ медика, если вам так проще. Беликов не пошевелился. Его взгляд был прикован к лицу Роуз. Она не реагировала, даже когда целительница проверяла рану на боку. Только ресницы едва дрогнули, а дыхание стало чуть чаще. Дмитрий сжал пальцы так сильно, что порез на ладони снова открылся под бинтом. — Дмитрий. Голос прозвучал у двери. Он обернулся. … Василиса Драгомир стояла на пороге в тёмном пальто, слишком бледная для королевы и слишком испуганная для девушки, которой постоянно приходилось делать вид, что она выдержит всё. Рядом с ней находился Кристиан Озера — мрачный, собранный, с тем особенным выражением лица, которое появлялось у него каждый раз, когда страх превращался в злость. Эдди Кастиль держался чуть позади, напряжённо отслеживая коридор, а за его плечом мелькнули ещё двое стражей из сопровождения. — Василиса, — тихо произнёс Беликов. — Вы не должны были возвращаться. — Не начинай, — отрезала королева, но голос у неё дрогнул. — Не сейчас. Кристиан бросил быстрый взгляд на каталку. Вся его обычная язвительность на мгновение исчезла. — Она же… — морой не договорил и сглотнул. — Она дышит? — Да, — ответил Дмитрий. — Слабо, но дышит. Василиса шагнула ближе, однако Олендзки подняла руку, не позволяя королеве подойти вплотную. — Ваше Величество, мне нужно место. — Я могу помочь. — Нет. Светловолосая моройка побледнела ещё сильнее. — Я исцеляла её раньше. Я могу… — Не в этот раз, — жёстко сказала целительница. — У стража Хэзевей множественные травмы, потеря крови, перелом ребра, глубокие рваные раны и следы укусов. Магическое вмешательство без полной диагностики может навредить. Особенно после такого боя. Её организм должен сначала стабилизироваться. — Доктор, — в голосе Лиссы появилась королевская сталь, но под ней отчётливо слышалась паника. — Это Роуз. — Именно поэтому я не позволю вам действовать от страха, — ответила Олендзки. На секунду в палате стало тихо. Даже Кристиан не вставил саркастическое замечание, хотя по лицу тёмного мага было видно, как сильно он хочет сказать что-нибудь грубое и полезное одновременно. Дмитрий сделал шаг к Василисе. — Она права, — произнёс он негромко. — Роза сильная. Но сейчас ей нужны врачи. Королева посмотрела на него так, будто эти слова одновременно ранили и удержали её на месте. Связь между ней и Роуз когда-то была почти невыносимой, слишком глубокой, слишком опасной, но даже после всего пережитого Лисса всё равно чувствовала подругу лучше других. И сейчас беспомощность била по ней почти физически. — Я должна была быть здесь, — прошептала Драгомир. — Нет, — резко сказал Эдди. — Вы должны были быть там, где были. И Джилл тоже. Кристиан криво усмехнулся, но без веселья. — В кои-то веки Кастиль говорит безупречно разумную вещь. Эдди даже не взглянул на него. — Нападение было слишком точным. Если бы королева оказалась во Дворе… — Хватит, — тихо, но твёрдо перебил Дмитрий. — Сейчас главное — Роуз и остальные раненые. Разбор будет после. Олендзки подняла взгляд. — Разбор будет после того, как вы дадите обработать руку, страж Беликов. Вы стоите в луже собственной крови. Василиса резко посмотрела вниз. Только тогда Дмитрий тоже заметил, что временная повязка на его предплечье снова пропиталась красным. Боль вернулась сразу, словно до этого ждала разрешения. Он стиснул зубы. — Это неважно. — Для вас, возможно, — сухо сказала доктор. — Для меня — да. Сядьте. Рядом. Так вы сможете видеть её и не будете мешать. Это был компромисс, и Беликов принял его только потому, что не хотел, чтобы его вывели силой. Молодая медсестра подвела его к стулу у стены и начала снимать старую повязку. Рана оказалась глубже, чем он думал: неровный разрез тянулся от предплечья почти к локтю, кожа вокруг воспалённо покраснела. Девушка побледнела, но промолчала. Профессионализм среди медиков Двора часто заканчивался там, где начинались стражи, способные смотреть на собственные раны с полным безразличием. Дмитрий смотрел не на руку. Он следил за Розмари. За движением её грудной клетки. За тем, как Олендзки отдаёт распоряжения. За капельницей, за инструментами, за кровью на белых простынях. В голове всплывали обрывки прошлого: тренировочный зал Академии, её дерзкий взгляд, слишком быстрые удары, смех, злость, слёзы в Сибири, холодная улыбка стригоя с лицом того, кого он сам когда-то потерял. Роуз уже слишком много раз стояла у края. Слишком много раз вытаскивала других, пока сама оставалась в крови и синяках. Только не сейчас, подумал Беликов. Не после всего. Кристиан подошёл к нему, остановился рядом и некоторое время молчал. Для Озеры это уже было почти чудом. — Она выкарабкается, — сказал морой наконец. Дмитрий медленно поднял взгляд. — Ты уверен? — Нет. Но если я скажу, что не уверен, Лисса разнесёт это крыло к чёртовой матери. А Роуз потом встанет с койки только ради того, чтобы убить нас обоих за драматизм. Несмотря на боль и страх, уголок губ Беликова едва заметно дрогнул. — Похоже на неё. — Вот именно. За их спинами Василиса стояла у стеклянной перегородки, не сводя глаз с подруги. Эдди тихо разговаривал с одним из стражей, уточняя новости об убежище, где оставалась Джиллиан. Имя младшей Драгомир прозвучало несколько раз, и каждый раз королева чуть напрягалась. У неё было слишком много людей, за которых приходилось бояться одновременно. Лисса ещё недавно была девушкой, которую пытались выдать замуж, убить, использовать, подчинить. Теперь она была королевой, и каждое её личное чувство автоматически становилось политикой. Олендзки работала долго. Слишком долго. Медики промывали раны, останавливали кровотечение, накладывали швы, фиксировали ребро, проверяли укусы. Каждый раз, когда Роуз болезненно вздрагивала без сознания, Дмитрий напрягался всем телом. Молодая медсестра, зашивавшая его предплечье, дважды просила не двигаться, но на третий раз просто сдалась и стала работать быстрее. Наконец целительница выпрямилась. Усталость прорезала её лицо резкими тенями, но в глазах больше не было той жёсткой срочности, что прежде. — Состояние тяжёлое, но стабильное, — сказала она. — Ближайшие сутки критические по риску осложнений, но непосредственной угрозы жизни сейчас нет. Ей нужен покой. Настоящий покой, а не тот, который стражи называют «я просто посижу с отчётами». Василиса закрыла глаза, будто только сейчас позволила себе вдохнуть. — Она очнётся? — Должна. Организм сильный, но истощённый. Пару дней страж Хэзевей точно не сможет вставать. Перелом ребра, глубокие рваные повреждения, укусы, сильная кровопотеря. И прежде чем кто-то спросит — нет, магией ускорять не будем. Не сейчас. Кристиан скрестил руки на груди. — Вы уже предвидите наши глупые идеи? — Я работала в Академии, мистер Озера. Ваши глупые идеи часто приходили ко мне в виде пациентов. Кристиан фыркнул. — Справедливо. Дмитрий поднялся. Швы на руке стянули кожу, в плече неприятно потянуло, но это всё ещё было неважно. Он подошёл к койке, когда медики наконец позволили приблизиться. Роуз лежала под белым одеялом слишком тихо. На лице остались царапины, губы всё ещё были бледными, волосы убрали с висков, и от этого она казалась почти незнакомой. Не слабой — нет. В Розмари Хэзевей слабости не было даже без сознания. Просто слишком живой для такой неподвижности. Беликов осторожно коснулся её пальцев. Холодные. Но настоящие. Здесь. — Роза, — тихо произнёс он по-русски, как произносил только тогда, когда рядом не оставалось места для масок. — Вернись. Ответа не последовало. Только прибор рядом с кроватью отмерял спокойный, упрямый ритм.

***

Сознание вернулось к Роуз не сразу. Сначала была темнота, густая и почти мягкая, совсем не похожая на провал после боя. В ней не было боли, крови, криков и запаха горелого камня. Потом темнота растворилась, уступая место невозможному сну. Там светило солнце. Не зимнее, бледное и холодное, а настоящее — тёплое, золотое, ленивое. Ветер шевелил траву у озера, где на большом клетчатом одеяле сидели две девчонки, слишком счастливые для мира, в котором им выпало родиться. Лисса смеялась. Не устало, не тревожно, не так, как королева, вынужденная взвешивать каждое слово, а легко и свободно, как когда-то в Академии, до убийств, судов, побегов и короны. Рядом лежала раскрытая книга, но ни одна из них не читала. Они говорили о глупостях, спорили о музыке, обсуждали платье, которое Василиса якобы никогда бы не надела, и строили планы так, будто впереди у них обычная жизнь. Где семья Драгомиров жива. Где Джанин Хэзевей не смотрит на дочь с вечным напряжением солдата. Где Ибрагим Мазур может быть просто отцом, а не человеком с тенью прошлого за плечами. Где стражи — наставники, а не будущие имена на мемориальных плитах. Где морои, дампиры и люди не делят мир на тех, кого надо защищать, и тех, кто обязан умирать первым. Но в этом спокойном мире не было Дмитрия. И именно отсутствие стража разрушило сон. Не стригои. Не боль. Не страх. Только тишина там, где должен был звучать его низкий голос. Роуз попыталась оглянуться, позвать, подняться с одеяла, но солнечный берег начал расплываться. Смех Лиссы стал далёким. Тёплый ветер сменился запахом лекарств. … Потом пришли голоса. — …пару дней страж Хэзевей не сможет вставать, — говорила Олендзки ровно и профессионально. — Сломано ребро, несколько глубоких рваных ран, укусы. Состояние тяжёлое, но стабильное. Я повторяю: стабильное. Это значит, что паниковать у её кровати не нужно. — Вы говорите так, будто она послушает, когда проснётся, — отозвался мужской голос с едкой усталостью. Кристиан. — Вот поэтому я обращаюсь не к ней, мистер Озера, — сухо сказала доктор. Где-то рядом кто-то тихо фыркнул. Потом другой голос, более мягкий, слишком тревожный: — А если ей станет хуже? Лисса. … Роуз попыталась открыть глаза. Веки казались тяжёлыми, будто к ним привязали камни. Горло пересохло, во рту стоял неприятный привкус лекарств, а тело ощущалось чужим, слишком большим и одновременно разбитым. Она попробовала вдохнуть глубже — и тут же пожалела. Боль вспыхнула под рёбрами, резкая, горячая, такая настоящая, что остатки сна исчезли мгновенно. — Лисса? — голос вышел хриплым, почти неузнаваемым. Разговор оборвался. Через секунду над ней склонилось светлое лицо Василисы Драгомир. Уставшее, бледное, с покрасневшими глазами, но живое. Роуз уставилась на подругу, пытаясь совместить реальность с последним воспоминанием: снег, кровь, западная арка, чей-то крик, мысль о Дмитрии. — Что ты здесь делаешь? — спросила Хэзевей, едва шевеля губами. — Почему не у Джилл? — Тихо, — Лисса осторожно сжала её руку. — Не напрягайся. Джилл в безопасности. Я тоже. Мы все здесь. — Не все, — выдохнула Роуз и попыталась повернуть голову. Попытка подняться была ошибкой. Тело отозвалось сразу: ребро полоснуло болью, бок словно разорвали заново, голова закружилась. Мир резко поплыл, но сильные руки тут же легли ей на плечи, аккуратно, уверенно, без паники. Эти прикосновения она узнала бы даже после смерти. — Лежать, — сказал Дмитрий. Всего одно слово. Спокойное, низкое, почти строгое. И настолько родное, что у Роуз на мгновение перехватило дыхание сильнее, чем от боли. Она сфокусировала взгляд. Беликов стоял рядом с кроватью, слишком бледный для человека, который пытался выглядеть невредимым. На левом предплечье была свежая повязка, плечо двигалось осторожнее обычного, под глазами залегли тени. Но он был жив. Здесь. Настоящий. Его ладонь всё ещё удерживала её, не позволяя глупо дёрнуться и сорвать швы. — Ты ранен, — прохрипела стражница. — Мелочь. — Ненавижу это слово. — Я знаю. — Тогда не используй. В уголке его губ мелькнула тень улыбки, но взгляд остался слишком серьёзным. — Позже поспорим. — Обещаешь? — Если будешь лежать спокойно. — Шантаж, товарищ страж. — Тактика. У двери послышалось знакомое ворчание. — Удивительно. Она едва очнулась и уже флиртует с русским наставником. Мир действительно возвращается к норме. Кристиан Озера вошёл в палату с таким видом, будто его лично оскорбила необходимость волноваться. Тёмные волосы были растрёпаны, на рукаве пальто виднелся след копоти, лицо казалось резче обычного. За его сарказмом Роуз заметила тревогу — слишком явную, чтобы он сумел полностью её спрятать. — Озера, — прохрипела она. — Ты всё ещё раздражаешь. — А ты всё ещё жива. Значит, оба держим марку. Лисса бросила на него предупреждающий взгляд, но в её глазах впервые с момента пробуждения подруги появилось что-то похожее на облегчение. — Воды, — тихо попросила Хэзевей. Дмитрий потянулся к стакану раньше всех. Он помог ей приподнять голову ровно настолько, чтобы она смогла пить, не захлебнувшись. Вода была прохладной и казалась лучшим, что Роуз пробовала за всю жизнь. Она сделала несколько жадных глотков, но Беликов вовремя убрал стакан. — Медленно. — Командуешь даже водой? — Особенно водой. — Боже, я скучала по твоей занудности. Василиса сдавленно рассмеялась, но смех быстро дрогнул. Королева наклонилась и прижалась лбом к руке подруги так осторожно, будто боялась причинить боль одним прикосновением. — Я чуть не свихнулась, — прошептала она. — Не вздумай больше так меня пугать. Роуз хотела ответить резко, легко, в привычном стиле. Хотела сказать, что это не входит в список её ближайших планов, что умирать после всего пережитого слишком банально, что у неё ещё есть незакрытые спарринги, незаконченные споры и слишком много людей, которым она должна испортить жизнь своим упрямством. Но вместо этого посмотрела на Лиссу и вдруг увидела не королеву, не последнюю Драгомир, не девушку, которую когда-то вытащила из Академии, а свою лучшую подругу. Испуганную. Живую. Настоящую. — Я старалась, — тихо сказала дампирка. — Правда. У Василисы задрожали губы. Кристиан отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает коридор. Эдди, стоявший у двери, кашлянул и внезапно заинтересовался ремнём на форме. Даже Дмитрий опустил взгляд, но его ладонь осталась рядом с пальцами Роуз. Доктор Олендзки появилась в палате через несколько минут, будто обладала сверхъестественной способностью чувствовать, когда пациент собирается нарушить режим. — Страж Хэзевей, — сказала она, подходя к кровати. — Рада видеть вас в сознании. Хотя, судя по разговору, вы уже пытаетесь спорить с медицинскими рекомендациями. — Я ещё даже не начала. — Уверена, это вопрос времени. Целительница проверила зрачки, пульс, температуру, повязку на боку и состояние ребра. Роуз терпела молча ровно до того момента, пока врач не надавила чуть сильнее. — Ай! Может, предупредите, прежде чем пытаться добить пациента? — Если бы я пыталась вас добить, страж Хэзевей, вы бы уже встали назло. Кристиан тихо присвистнул. — Доктор, вы только что идеально описали её жизненную философию. — Молчал бы, огненная зажигалка, — пробормотала Роуз. — Вот. Оскорбляет. Значит, точно поправляется. Олендзки выпрямилась. — Ближайшие двое суток — постельный режим. Никаких тренировок, никаких дежурств, никаких прогулок по коридорам в поисках отчётов. Перелом ребра, серьёзная кровопотеря, несколько глубоких ран. Вам повезло, что вас быстро доставили. Роуз перевела взгляд на Дмитрия. — Ты? — Ганс нашёл тебя у западной арки, — ответил Беликов. — Я забрал тебя у входа в медицинское крыло. — Значит, Ганса тоже надо поблагодарить. — Позже, — сказала доктор. — Сейчас вам нужно отдыхать. Лисса, до этого молчавшая слишком долго, шагнула ближе. — А магия? Мы можем ускорить восстановление хотя бы немного? Олендзки посмотрела на королеву поверх очков. — Ваше Величество, мы уже обсуждали это. — Я спрашиваю при ней. — Тогда отвечу при ней. Нет. По крайней мере пока. Раны не смертельные, но организм пережил серьёзный стресс. После такой кровопотери и травм вмешательство духа может дать непредсказуемую реакцию. Магия не должна заменять телу весь путь восстановления. Иногда душе тоже нужно догнать то, что случилось с телом. В палате стало тише. Слова прозвучали слишком точно. Роуз ненавидела, когда врачи говорили красиво и попадали в самое больное место. Она отвернулась к окну, за которым виднелся кусок серого неба и верхушки деревьев, припорошенные снегом. Там, за стенами лазарета, Королевский Двор всё ещё собирал себя по частям. Там лежали погибшие. Там кто-то уже составлял списки. Там родным сообщали новости, после которых жизнь делилась на «до» и «после». — Сколько? — спросила она. Никто не уточнил, о чём речь. Дмитрий ответил не сразу. — Пятеро дампиров. Роуз закрыла глаза. Пять. Цифра была маленькой только на бумаге. В реальности за ней стояли лица, привычки, голоса, раздражающие манеры, любимые напитки, чьи-то письма, чьи-то родители, чьи-то ученики. Она уже знала, как это работает. Сначала говорят число. Потом появляются имена. Имена всегда больнее. — Кто? Василиса сжала её руку. — Роуз… — Кто? — повторила Хэзевей, открывая глаза. Беликов смотрел на неё прямо. Он никогда не лгал ей из жалости, и за это она любила его почти так же сильно, как ненавидела в такие моменты. — Питер Зеклос. Марисса Донован. Томас Бейли. Натан Кроу. Лея Сандерс. С каждым именем палата становилась холоднее. Роуз помнила Питера. Молодой, слишком самоуверенный, постоянно спорил на тренировках, однажды попросил у неё совет так небрежно, будто не хотел признавать, что ему правда важно её мнение. Лея смеялась громче всех в столовой стражей. Марисса ругалась так изящно, что даже Альберта однажды не удержалась от улыбки. Это были не строки в отчёте. Это были люди. Свои. — Стригои? — голос Хэзевей стал ниже. Жёстче. Кристиан ответил, потому что Дмитрий на секунду замолчал: — Много. Очень много. Слишком много для случайной атаки. — Число? — Около трёх сотен, по предварительным оценкам. Уничтожено почти две. Остальные отступили. Роуз резко вдохнула и тут же поморщилась от боли. — Три сотни на Двор? Это не охота. Это операция. — Да, — сказал Беликов. — Цель? Василиса покачала головой. — Пока неизвестно. Меня не было во Дворе. Джилл тоже. Но они знали, где бить. Слишком точно. — Кто-то пропал? — Списки проверяют, — ответил Эдди от двери. — Пока подтверждённых похищений нет. Но есть повреждённые архивные секции, часть камер наблюдения вывели из строя до нападения, восточный пост связи молчал почти двадцать минут. Роуз посмотрела на него внимательнее. Кастиль выглядел собранным, но в его лице читалась усталость человека, который несколько часов держал оборону вокруг королевы и младшей Драгомир, а теперь уже мысленно прокручивал все ошибки защиты. — Джилл точно в безопасности? — Да, — твёрдо ответил Эдди. — С ней Джанин Хэзевей и Ибрагим Мазур. Дополнительно — две группы стражей. Альберта лично проверила маршрут. Роуз моргнула. — Моя мать с Джилл? — Да. — Тогда мне почти жаль того, кто попробует туда сунуться. Кристиан хмыкнул. — Вот это уже похоже на оптимизм. Лисса слабо улыбнулась, но напряжение не ушло. У королевы был вид человека, который одновременно хочет обнять подругу, допросить командование, убедиться в безопасности сестры и собственноручно найти виновных. Корона не отменила её способности бояться. Просто заставила бояться молча. — Соня? Майкл? Мия? — спросила Роуз. — Соня в лазарете, помогает с ранеными, — ответила Василиса. — Майкл работает со списками. Мия Ринальди жива. Её отправили к эвакуированным мороям, она помогает удерживать порядок. Никто из наших близких не погиб. Слово «близких» ударило странно. Не потому что потери стали меньше. Просто в их мире круг «своих» был слишком широким и слишком хрупким. Роуз кивнула, хотя боль в груди не отпускала. Перед глазами внезапно всплыло лицо Мейсона. Его улыбка. Кровь. Комната, где она не успела. Прошлое умело возвращаться без приглашения, особенно после новых смертей. Дмитрий заметил это сразу. Его взгляд потемнел, но он ничего не сказал при остальных. Просто положил ладонь поверх её пальцев. Не демонстративно. Почти незаметно. Но Роуз почувствовала опору крепче любого бинта. — Завтра будет совет, — сказал Эдди. — Или сегодня вечером, если королева снова решит, что сон — это для слабых. — Эдди, — устало произнесла Лисса. — Ваше Величество, я говорю как страж. — Ты говоришь как человек, которому я мешаю работать. — Это тоже. Кристиан усмехнулся. — Мне нравится новая смелость Кастиля. Пугает, но нравится. — Всем отдыхать, — вмешалась Олендзки, явно решившая, что терпела достаточно. — Страж Хэзевей не штабной стол, вокруг которого нужно проводить совещание. У неё перелом ребра, а не приглашение к стратегической дискуссии. — Доктор, — начала Роуз. — Нет. — Я даже не сказала… — Всё равно нет. Кристиан приподнял брови. — Вот это власть. Лисса, тебе стоит взять пару уроков. Василиса бросила на него взгляд, но спорить не стала. Она наклонилась к Роуз, осторожно убрала прядь волос с её лба и задержала руку у виска. — Я вернусь позже. Обещаю. Сейчас проверю Джилл и поговорю с Альбертой. — Не ходи одна, — пробормотала Хэзевей. — Я королева, Роуз. — Именно поэтому не ходи одна. Лисса на секунду прикрыла глаза, а потом кивнула. — Хорошо. Эдди и Кристиан будут со мной. — Эй, — возмутился Озера. — Я вообще-то не предмет мебели, который можно переставлять. — Ты мой будущий муж, — спокойно сказала Василиса. — Иногда это почти то же самое. Кристиан открыл рот, потом закрыл. Роуз слабо улыбнулась. — Ого. Королевская власть ему идёт на пользу. — Не начинай, Хэзевей, — буркнул тёмный маг. — Ты на больничной койке. Я временно не могу достойно ответить. — Запомню. Лисса снова сжала её руку, на этот раз крепче. — Не уходи никуда, ладно? Роуз поняла, что за этими словами скрывалось. Не про коридор. Не про койку. Не про врачебные запреты. Василиса просила о другом — о том, о чём люди обычно не говорят вслух, потому что страшно придать этому форму. — Не уйду, — тихо ответила дампирка. — Я же обещала тебе когда-то, что буду рядом. Глаза королевы блеснули. Она кивнула слишком быстро и выпрямилась. Кристиан мягко, почти незаметно положил руку ей на спину, направляя к двери. Эдди вышел первым, проверяя коридор по привычке. Олендзки задержалась, строго посмотрела на Дмитрия и Роуз по очереди. — Пять минут, — сказала врач. — Потом она спит. И вы тоже, страж Беликов. — Да, доктор, — ответил Дмитрий. Роуз дождалась, пока дверь закроется, и только тогда повернула голову к русскому дампиру. В палате стало намного тише. Не безопасно — после такой атаки слово «безопасность» звучало смешно. Но тише. Настолько, что она слышала его дыхание, ритм приборов и собственное сердце, упрямо продолжающее биться. — Ты правда в порядке? — спросила она. — Нет, — после паузы ответил Беликов. Роуз удивлённо моргнула. Она ожидала привычного «да», «мелочь», «бывало хуже». Не честного ответа. Дмитрий сел рядом с кроватью. В движении чувствовалась усталость, которую он больше не мог полностью скрыть. Высокий страж выглядел так, будто последние часы держал на плечах не только бой, но и весь разрушенный Двор. — Я видел тебя у Ганса на руках, — сказал он тихо. — И на несколько секунд перестал быть стражем. Роуз хотела пошутить. Очень хотела. Сказать что-нибудь про его легендарную выдержку, про то, что ей стоит чаще пугать его ради педагогического эксперимента. Но шутка не вышла. Слишком честно он смотрел. Слишком сильно дрогнуло что-то внутри. — Дмитрий… — Я знаю, кто ты. Знаю, что ты страж. Знаю, что ты не отступишь, если рядом кто-то нуждается в защите. Именно за это я тебя люблю. И именно это однажды может убить тебя. — Нас обоих может убить работа. — Да. Простое согласие оказалось страшнее возражений. Роуз отвернулась к потолку. Белые панели расплывались от усталости. Боль под рёбрами стала глухой, но терпимой, лекарства наконец начали действовать. Ей хотелось спать, но ещё больше — удержать этот разговор, потому что слишком часто важные слова ускользали между боями, приказами и чужими ожиданиями. — Я думала о тебе, — призналась она. — Там. На поле. Не могла найти и злилась на себя. Потому что это отвлекало. — Я тоже искал тебя. — Стратегически неверно, товарищ страж. — Я знаю. — И всё равно? — И всё равно. Она слабо рассмеялась, но смех тут же оборвался из-за ребра. Дмитрий подался вперёд, тревожно нахмурившись. — Больно? — Да. Но терпимо. Не смотри так, будто я уже умерла и спорю с тобой призраком. — Если бы ты была призраком, ты всё равно спорила бы. — Абсолютно. На этот раз он почти улыбнулся. Почти — потому что страх ещё не ушёл. У Роуз тоже. Он сидел где-то под кожей, в том месте, где воспоминание о когтях и снеге смешивалось с мыслью, что нападение было слишком организованным. Слишком точным. Слишком уверенным. Стригои не собирали три сотни просто ради хаоса. Кто-то открыл им путь. Кто-то проверил защиту. Кто-то знал, когда королевы не будет во Дворе — или, наоборот, рассчитывал на что-то другое. — Это не конец, — сказала она. Дмитрий не стал притворяться, что не понял. — Нет. Это начало. — Ненавижу, когда ты соглашаешься с плохими выводами. — А я ненавижу, когда ты делаешь правильные выводы лёжа с переломом ребра. — Значит, мы идеальная пара. Он осторожно накрыл её руку своей. Большая ладонь была тёплой, шершавой от бинтов и крови, но Роуз вцепилась в это тепло так, будто оно могло удержать её в реальности. Где-то за дверью продолжал жить лазарет: шаги, голоса, скрип каталок, сдержанные всхлипы. … Снаружи Королевский Двор собирал мёртвых и считал выживших. В убежище Джиллиан Мастрано-Драгомир, возможно, ещё не знала всей правды о том, насколько близко тьма подошла к их миру. Василиса снова должна была быть королевой раньше, чем успела побыть просто подругой. Кристиан наверняка уже злился на всех, кто заставил Лиссу бояться. Эдди проверял углы. Альберта строила новую оборону. Джанин Хэзевей, вероятно, точила взгляд о любого, кто пытался сказать ей, что её дочь «стабильна», будто это могло её успокоить. А Роуз лежала в больничной палате и впервые после боя позволяла себе не быть первой линией защиты. — Останешься? — спросила она почти неслышно. Дмитрий ответил без паузы: — Да. — Даже если Олендзки будет ворчать? — Особенно тогда. — Хорошо. Её глаза начали закрываться. Сон тянул обратно — уже не солнечный, не обманчиво идеальный, а тяжёлый, лечебный, пахнущий лекарствами и живым дыханием рядом. Перед тем как провалиться, Розмари почувствовала, как Беликов осторожно коснулся губами её пальцев. Жест был коротким, почти невидимым для любого постороннего, но в нём оказалось больше обещаний, чем в длинных речах. — Спи, Роза, — тихо сказал он. Она хотела ответить, но сил не осталось. Только пальцы слабо сжали его ладонь. ... За окном начинался новый день. Серый, холодный, израненный. Королевский Двор ещё не знал, кто стоял за нападением. Моройский мир ещё не понимал, что пережитая ночь станет первым ударом новой эпохи. Но в маленькой больничной палате, среди бинтов, лекарств и усталого света, двое стражей всё ещё держались друг за друга — упрямо, тихо, вопреки крови на снегу и судьбе, которая снова решила проверить, сколько боли способна выдержать любовь.