Нападение на Королевский Двор.

К утру следующего дня больничное крыло Королевского Двора перестало напоминать поле боя, но спокойнее от этого не стало. Кровь отмыли с пола, разбитые носилки убрали, коридоры снова наполнились строгим запахом лекарств, антисептика и свежих бинтов, однако под этой внешней собранностью всё ещё чувствовалась ночь, которую никто не успел пережить до конца. Стражи ходили тише обычного. Морои говорили приглушённо, будто громкий голос мог снова вызвать из темноты красноглазых мертвецов. У дверей палат дежурили дополнительные посты, а каждый входящий проходил проверку не один раз. После нападения на Королевский Двор доверие стало роскошью, которую никто не собирался раздавать просто так. … Розмари Хэзевей ненавидела больничные палаты. Не саму медицину — к врачам она относилась с тем уважением, которое обычно скрывала за сарказмом, — а неподвижность. Белые стены, ровное пищание приборов, капельница у кровати, запрет вставать, запрет спорить, запрет делать всё то, что обычно помогало ей не развалиться на части. Тело болело почти везде: ребро отзывалось при каждом вдохе, бок тянуло под свежими швами, укусы жгли под повязками, мышцы ныли так, будто бой всё ещё продолжался. Олендзки была довольна тем, что состояние стабилизировалось, но для самой стражницы это слово звучало как приговор. Стабильна — значит жива, но бесполезна. Стабильна — значит лежит, пока другие ходят по коридорам, ищут виновных, охраняют Лиссу, проверяют Джилл, допрашивают свидетелей и хоронят погибших. Хэзевей попыталась сесть уже в четвёртый раз за утро. Первые три закончились одинаково: резкой болью, мутью перед глазами и появлением Дмитрия Беликова с таким выражением лица, будто она лично оскорбила все известные ему правила выживания. В четвёртый раз русского стража в палате не было. Его вызвали на совещание к Альберте и Гансу, потому что после атаки требовалось восстановить линии обороны, проверить смены, разобрать проломы в защите и выяснить, кто мог знать маршруты патрулей. Роуз понимала, почему он ушёл. Более того, сама бы выгнала его на работу, если бы Беликов попытался сидеть рядом слишком долго. Но понимание не мешало злиться на пустой стул у кровати. Она оперлась ладонями о матрас, стиснула зубы и медленно потянулась вверх. Ребро тут же полоснуло болью так, что дыхание сбилось, а в висках вспыхнули белые искры. Стражница замерла, не желая признавать поражение даже перед больничной тумбочкой. — Эй, маленькая дампирка, — раздался от двери знакомый голос, лёгкий, ленивый и слишком нарочито беззаботный для человека, который пришёл в лазарет после резни. — Позволь помочь, пока ты не решила героически умереть от попытки дотянуться до стакана воды. Роуз медленно повернула голову. На пороге стоял Адриан Ивашков. Как всегда, наследник древнего рода выглядел так, будто оказался в больничном крыле случайно, по дороге на вечеринку, хотя усталость под глазами и слишком бледная кожа выдавали его с головой. На нём был тёмный пиджак, рубашка с расстёгнутым воротом и выражение лица человека, который собирался шутить до последнего, потому что иначе придётся говорить правду. — Я почти справилась, — прохрипела Хэзевей. — Разумеется. Ещё чуть-чуть — и кровать капитулировала бы первой. Он подошёл ближе и без лишней суеты помог ей устроиться повыше на подушках. Движения были осторожными, почти несвойственно мягкими. Адриан умел быть невыносимым, громким, язвительным, блистательно самоуверенным, но иногда — в самые неудобные моменты — в нём проступала такая бережность, что Роуз становилось стыдно за всё, что между ними осталось недосказанным. — Спасибо, — тихо сказала она, избегая его взгляда. Ивашков заметил это сразу. Он всегда замечал больше, чем хотел показывать. Зелёные глаза скользнули по её лицу, задержались на повязках, потом снова вернулись к глазам. — Ого. Хэзевей говорит «спасибо» и не добавляет оскорбление. Мне стоит позвать свидетелей? — Не привыкай. — Вот теперь узнаю нашу героиню. Роуз хотела усмехнуться, но боль под рёбрами быстро напомнила, что даже сарказм требует мышц. Она поморщилась. Адриан перестал улыбаться и подал ей воду, не дожидаясь просьбы. Девушка сделала несколько глотков, чувствуя, как сухость в горле отступает, но тяжесть внутри никуда не исчезает. — Дмитрий ушёл на совещание? — спросил Ивашков, хотя, кажется, знал ответ. — Да. Проверяют периметр, отчёты, посты… всё, что положено проверять после того, как три сотни стригоев решили устроить прогулку по Королевскому Двору. — Звучит как худшая экскурсия в истории. — Ты видел Лиссу? — Видел. Королева делает вид, что спала хотя бы час. Получается плохо. Кристиан рядом с ней и тоже делает вид, что не готов поджечь любого, кто скажет ей «отдохните». Получается ещё хуже. Роуз отвернулась к окну. За стеклом серело утро. Снег на ветвях был чистым, почти мирным, и от этого становилось только злее. Мир не имел права выглядеть спокойно после такой ночи. — А ты? — спросила она. — Ты как? Адриан приподнял бровь. — Обычно этот вопрос задают человеку без переломанного ребра. — Не уходи от ответа. — Неприятно, когда твои же привычки используют против тебя. Он опустился в кресло рядом с кроватью. Некоторое время морой молчал, разглядывая собственные руки. На пальцах не было крови, но Роуз всё равно почему-то казалось, что он её видит. Люди после боя часто смотрели именно так — будто пытались понять, сколько чужого ужаса прилипло к ним изнутри. — Я жив, — наконец сказал Адриан. — Лисса жива. Ты, судя по всему, тоже решила не умирать. Значит, уже неплохой день. — Ты не обязан прятаться за шутками. — А ты не обязана быть героической занозой, но нас обоих это никогда не останавливало. Она посмотрела на него внимательнее. Между ними давно стояла боль, которую невозможно было полностью стереть. Не вина — нет, вина была слишком простой. Роуз не любила Адриана так, как он хотел. Не могла. Не сумела бы даже из благодарности, жалости или желания сделать всё правильно. Ивашков когда-то подарил ей тепло, поддержку, шанс почувствовать себя не только оружием в руках чужой судьбы. А она всё равно выбрала Дмитрия. Не потому что Адриан был хуже. Просто сердце не слушало разумных доводов, а любовь не становилась настоящей от того, что кто-то её заслужил. — Как ты смог? — тихо спросила Хэзевей. Ивашков поднял глаза. — Смог что? — Простить меня. Он долго смотрел на неё без привычной улыбки. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала капли, а за дверью глухо переговаривались медики. — Кто сказал, что это случилось быстро? Роуз сжала пальцы на краю одеяла. — Я не хотела причинять тебе боль. — Знаю. — Но причинила. — Тоже знаю. Прямота ударила сильнее, чем упрёк. Хэзевей опустила взгляд, но Адриан не дал ей спрятаться надолго. — Роуз, — сказал он мягче. — Ты не обязана была любить меня только потому, что я любил тебя. Это паршивая правда, но всё же правда. Я долго злился. На тебя, на Беликова, на себя, на весь мир, который решил, что мне полезно получить ещё один красивый урок боли. Потом понял кое-что неприятное. — Что? — Мы оба держались за то, чего у нас на самом деле не было. Я хотел, чтобы ты стала для меня спасением. Ты хотела поверить, что можешь выбрать что-то проще, чем русскую трагедию в длинном пальто. Роуз невольно фыркнула, но глаза защипало. — Он не трагедия. — Конечно нет. Просто ходячая славянская поэма о страдании и самоконтроле. — Адриан. — Ладно, ладно. Почти не трагедия. Она всё-таки улыбнулась. Слабо, осторожно, но настоящей улыбкой. — Я не знала, как с тобой говорить после всего. — А я не знал, как не выглядеть разбитым идиотом. Поэтому мы оба блистательно избегали нормального разговора. Очень зрелый подход. — У нас вообще когда-нибудь был зрелый подход? — Редко. И обычно по ошибке. Пауза стала легче. Не полностью. Старые раны не закрывались от одного разговора, но между ними впервые за долгое время появилось место, где можно было дышать. — Я правда хотела, чтобы ты был счастлив, — сказала Роуз. Адриан наклонил голову. — Знаю. И когда-нибудь буду. Возможно, даже назло тебе. — Вот это уже звучит как план. — У меня бывают великолепные планы. Просто никто не даёт им раскрыться. — Потому что половина твоих планов заканчивается алкоголем, сигаретами и моральной катастрофой. — Клевета. Иногда ещё дорогими костюмами. Он снова улыбнулся, но затем взгляд Ивашкова вдруг изменился. Стал внимательнее, глубже, странно расфокусировался, будто морой смотрел не на её лицо, а сквозь кожу, туда, куда обычный человек заглянуть не мог. Роуз напряглась. Адриан владел духом, и его способность видеть ауры всегда заставляла её чувствовать себя слишком открытой, словно кто-то снял броню, которую она годами собирала по кускам. — Что? — спросила стражница. Он не ответил сразу. Зелёные глаза сузились, в лице мелькнула растерянность, затем осторожность. Ивашков поднялся с кресла, сделал шаг ближе, но не коснулся её. — Твоя аура… — Что с ней? — Не знаю. — Прекрасно. Обожаю, когда человек со способностями духа говорит это у моей больничной койки. — Она странная, — медленно произнёс Адриан. — Не плохая. Просто… не такая, как раньше. Роуз напряглась ещё сильнее. — Из-за ран? — Возможно. Из-за усталости, лекарств, боли, связи с Лиссой, всего сразу. Дух иногда показывает то, что не умеет объяснять нормальными словами. — Попробуй ненормальными. Он покачал головой. — Не сейчас. Не хочу пугать тебя догадками. — Поздно. Ты уже начал. Адриан попытался улыбнуться, но получилось неубедительно. — Тогда считай, что я просто драматично посмотрел в пустоту. Это у меня хорошо выходит. — Ивашков. — Роуз, правда. Я не знаю. Когда пойму — скажу. По выражению его лица было видно: не скажет, пока не будет уверен. Возможно, впервые за долгое время это было не бегством, а заботой. Он отошёл к двери, будто внезапно вспомнил, что находиться здесь дольше опасно не для неё, а для него самого. — Отдыхай, маленькая дампирка. — Адриан. Он остановился. — Спасибо, — сказала она. — Не только за воду. Наследник Ивашковых на секунду задержал взгляд на её лице. В зелёных глазах мелькнуло что-то старое, болезненное, но уже не острое. Скорее шрам, чем открытая рана. — Не умирай, Хэзевей. У меня слишком мало людей, которые умеют портить мне настроение качественно. — Постараюсь не лишать тебя радости. — Вот и отлично. Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона, усталого сарказма и невысказанной тревоги.

***

Через пару часов в палату заглянула медсестра. Молодая моройка в белом халате заменила капельницу, проверила повязки и ввела лекарство, которое Олендзки назначила после утреннего осмотра. Роуз не спорила. Обычно это уже само по себе насторожило бы любого, кто знал её дольше десяти минут, но сил на сопротивление не осталось. Всё внутри вибрировало: боль, напряжение, страх, обрывки ночи, лица погибших, странный взгляд Адриана, отсутствие Дмитрия, слишком точные слова Эдди о повреждённых камерах и восточном посте связи. Разум едва держался за реальность. Когда дверь мягко закрылась, мир начал расплываться. Белый потолок стал дальним, звуки коридора ушли под воду, веки потяжелели. Сон не пришёл ласково. Он просто выключил её, как лампу в пустой комнате. … Лужайка Академии Святого Владимира была такой же, какой Роуз помнила её в самые тихие дни: солнце мягко грело спину, ветер шевелил траву, где-то вдали смеялись студенты, а здание школы казалось не крепостью для детей, обречённых слишком рано стать взрослыми, а обычным местом, где можно спорить из-за занятий, нарушать правила и думать, что будущее ещё не написано кровью. Она шла по знакомой дорожке, и ноги сами несли её туда, где когда-то можно было сидеть с Лиссой, болтать о пустяках и мечтать так, будто мечты не нужно защищать серебряным колом. Идиллия треснула без предупреждения. Солнце погасло. Трава исчезла. Вместо тёплого ветра пришёл сырой холод подвала. Запах крови ударил в нос так резко, что Роуз задохнулась. Запястья оказались привязаны к стулу, верёвки впивались в кожу, под ногами был холодный цемент, а перед глазами стоял тот самый кошмар, который время так и не смогло сделать прошлым. Мейсон. Он был там. Ещё живой в памяти, ещё тёплый, ещё слишком настоящий. И вместе с ним — стригои. Красные глаза, голодные улыбки, хищное спокойствие тех, кто уже решил, кому жить, а кому умереть. Моройка из их стаи склонилась к Эдди, медленно, почти лениво, будто смерть была развлечением. Эдди был связан, избит, но смотрел на неё с яростью, которую даже страх не смог задавить. — Отойди от него! — крикнула Роуз. Голос сорвался, но тело не слушалось. Верёвки держали крепче, чем должны были. Это был сон. Она понимала. Понимала — и всё равно чувствовала настоящий ужас, потому что кошмары редко спрашивали разрешения быть логичными. … Мир снова вспыхнул. Теперь была тюремная камера. Холодная. Тёмная. Слишком знакомая. Металл решётки, узкая койка, запах камня и ожидание смертного приговора за убийство королевы, которого она не совершала. Роуз стояла в этой клетке и одновременно видела не своими глазами: через связь с Василисой перед ней возникли трое мужчин. Дмитрий. Адриан. Эйб. Они говорили о побеге, спорили, рисковали, ломали законы и планы ради неё. На их лицах были страх и отчаяние, спрятанные под деловитостью. Даже во сне она почувствовала, как сильно тогда хотела жить и как сильно боялась, что выживание снова будет стоить кому-то слишком дорого. … Вспышка. Зимний лес. Снег под ногами. Серебряный кол в руке. Тишина между деревьями была не пустой — она ждала. Роуз медленно повернулась, чувствуя, как холод забирается под кожу. Из тени вышел Мейсон. Живой. Почти такой, каким она его помнила. Только глаза были красными. Сердце ударило в грудь. — Нет, — прошептала она. — Нет, только не ты. Он улыбнулся. Не своей улыбкой. Чужой. Голодной. Роуз побежала. Ветки хлестали по лицу, снег проваливался под ногами, дыхание вырывалось рваными облаками пара. Но куда бы она ни свернула, Мейсон снова появлялся впереди. Потом за его спиной начали проступать другие фигуры. Сначала размытые. Затем всё отчётливее. Лица, которые она знала слишком хорошо. Адриан — с красными глазами и оскалом, который никогда не принадлежал бы ему настоящему. — Тебе не идёт этот образ, — выдохнула Роуз, хотя горло сжало страхом. — Даже во сне. Рядом возник Кристиан Озера. Морой огня смотрел на неё как хищник, в чьих глазах больше не осталось ни дерзости, ни боли, ни любви к Лиссе — только голод. За ним — Эдди, слишком спокойный, слишком мёртвый внутри. Потом тени раскрылись шире, и Роуз увидела мать. Джанин Хэзевей стояла среди них, но её глаза были обычными, голубыми, живыми. Именно это пугало сильнее всего. Мать выглядела потерянной, будто не понимала, почему оказалась рядом с чудовищами. — Мам? — голос Роуз дрогнул. Ответа не было. Адриан сделал шаг вперёд. Холод вокруг него стал плотнее. — Переходи к нам, — сказал он голосом, похожим на шёпот по стеклу. — И мы оставим твоих друзей в живых. — Ты бы никогда этого не сказал. — Откуда ты знаешь, маленькая дампирка? Ты ведь уже однажды выбрала не меня. Сон ударил в самую больную точку. Роуз стиснула кол так крепко, что пальцы заболели. Она знала, что это не Адриан. Знала. Но кошмар говорил голосами тех, кого она любила, и от этого каждый удар становился точнее. Солнце взошло слишком резко. Луч света прорезал лес, ослепительный, белый, почти болезненный. Роуз увидела впереди Лиссу, Дмитрия и Эйба. Они стояли у границы света, и за их спинами открывался выход. Безопасность. Шанс. Она не думала. Просто рванулась и толкнула их туда, за линию, где стригои не могли достать. Василиса закричала, русский страж попытался вернуться, отец схватил королеву за руку, удерживая её от безумного рывка назад. Роуз осталась по другую сторону. Две фигуры бросились на неё одновременно. Эдди. Кристиан. Красноглазые, быстрые, чужие. Она подняла кол, но тело стало тяжёлым, раны раскрылись, ребро снова вспыхнуло болью. В последний миг девушка увидела лицо Дмитрия. Он рвался к ней, кричал что-то, но звук исчез. Лисса плакала. Эйб держал её так крепко, будто от этого зависел мир. Тьма захлопнулась. Розмари вскрикнула и резко распахнула глаза. … Палата встретила её тусклым светом, запахом лекарств и тишиной. Сердце колотилось так, будто бой продолжался наяву. Лоб был мокрым от холодного пота, пальцы вцепились в одеяло, а в горле стоял крик, который не успел сорваться полностью. Несколько секунд она не понимала, где находится. Подвал. Лес. Камера. Лазарет. Всё смешалось, наложилось друг на друга, и только боль под рёбрами вернула реальность: больничная койка, повязки, капельница, Королевский Двор. Сон. Только сон. Но он ощущался слишком настоящим. Роуз закрыла глаза и попыталась дышать медленнее. Не получилось. Страх не уходил. Тогда она сделала то, что не должна была делать без необходимости: потянулась к связи с Лиссой. После всего, что произошло между ними, после исцелений, после духа, после безумия и смерти, эта связь уже не была такой всепоглощающей, как прежде, но след оставался. Тропа между сознаниями не исчезала полностью. Она стала тоньше, осторожнее, но в моменты сильного страха Роуз всё ещё могла найти Василису, как находят огонь в темноте. Сознание королевы открылось не сразу. Сначала — мутная усталость, тяжесть в висках, запах кофе, шорох бумаг. Потом кабинет. Новый, слишком официальный для девушки, которая ещё недавно смеялась с ней на занятиях. На столе лежали отчёты, схемы Королевского Двора, списки пострадавших, фотографии повреждённых участков. Лисса сидела за столом в тёмном платье, бледная, с собранными волосами и выражением лица, в котором подруга едва пробивалась сквозь королеву. В дверь постучали. — Войдите, — сказала Василиса устало. Дверь открылась. В кабинет вошёл Эйб Мазур — как всегда, слишком яркий для любого серьёзного разговора: чёрный пиджак, оранжевая рубашка, тяжёлый взгляд человека, который улыбался только тогда, когда это было выгодно. Рядом с ним стояла Джанин Хэзевей. Мать Роуз выглядела собранной и жёсткой, но голубые глаза выдавали тревогу, которую она, конечно, предпочла бы спрятать под формой и приказами. — Ваше Величество, — произнёс Эйб. Лисса подняла голову. — Я просила называть меня Лиссой. Хотя бы когда в комнате нет Совета. — Привычки, моя дорогая, иногда полезны. Особенно когда вокруг слишком много ушей. Джанин прошла ближе к столу. — Как Роуз? Василиса задержала дыхание. Внутри её сознания боль вспыхнула так резко, что Роуз почти физически почувствовала её. — Очнулась. Слаба, но спорит. Значит, состояние действительно лучше. — Это моя дочь, — сухо сказала Джанин. — Если она перестанет спорить, тогда зовите врачей. Эйб едва заметно усмехнулся. — На редкость точная диагностика. Королева попыталась улыбнуться, но улыбка быстро исчезла. Она развернула один из отчётов. — Вы уже выяснили, кто мог стоять за нападением? Эйб стал серьёзным мгновенно. Вся яркость образа осталась, но за ней проступил человек, которого опасались не за одежду и не за слухи. — Есть предварительная версия. И она неприятная. Джанин положила на стол папку. — Несколько выживших стражей видели женщину рядом с северным техническим проходом за час до отключения части камер. Описание совпадает. Плюс следы доступа к старым внутренним схемам Двора. Их не мог получить случайный стригой. Лисса посмотрела в папку. Сердце королевы болезненно сжалось. — Наталья Озера. Имя прозвучало как трещина в стекле. … Роуз в собственной палате открыла глаза, но связь не отпустила. Таша. Конечно. Женщина, которая когда-то любила Дмитрия. Женщина, которая улыбалась, говорила правильные вещи, а потом застрелила королеву Татьяну и попыталась переложить вину на Роуз. Наталья не просто ненавидела её. Она считала Хэзевей препятствием. Ошибкой. Девчонкой, которая украла у неё жизнь, которую та уже мысленно присвоила. — Она в заключении, — медленно сказала Лисса. — Была, — ответил Эйб. — Транспортировка между объектами сорвалась три недели назад. Официально — попытка нападения извне. Неофициально — кто-то помог ей исчезнуть. — Почему мне не доложили? В голосе Василисы появился холод, от которого даже Эйб на секунду замолчал. — Потому что информация застряла между теми, кто не хотел признавать провал, и теми, кто счёл, что королеве хватает забот, — сказала Джанин. — Это будет исправлено. — Это уже не просто провал, — произнесла Лисса. — Это нападение на Двор. — И, возможно, не на Двор как цель, — добавил Мазур. Королева подняла взгляд. — На Роуз. Эйб не стал смягчать. — Слишком много совпадений. Основной прорыв был на участке, где держала линию ваша стражница. Несколько групп стригоев пытались отрезать западную арку именно после того, как стало ясно, что Хэзевей ранена. При этом маршрут к королевскому крылу использовали как отвлекающий манёвр. Наталья Озера знала личную историю, знала слабые места, знала, что удар по Роуз ударит сразу по вам, по Беликову и по системе охраны. Джанин сжала челюсти. — Она думает, что если уберёт мою дочь, Дмитрий вернётся к ней. — Безумие, — тихо сказала Лисса. — Одержимость редко выглядит разумно, — ответил Эйб. … Роуз вышла из сознания подруги резко, будто её вытолкнули обратно в собственное тело. Палата качнулась перед глазами. Воздух казался слишком плотным. Наталья Озера. Таша. Не просто тень прошлого, а живая угроза, которая снова потянулась к ним через кровь, предательство и стригоев. Всё встало на места слишком быстро и от этого стало ещё страшнее. Нападение не было хаосом. Оно было посланием. … Дверь открылась прежде, чем Роуз успела собраться с мыслями. В палату вошли почти все сразу: Лисса, бледная, но уже собранная; Кристиан Озера, напряжённый и злой; Эдди Кастиль, внимательный к каждому движению в коридоре; Адриан, непривычно молчаливый; Альберта с лицом человека, который мысленно расставляет посты даже во сне. Следом появились Эйб и Джанин. Дмитрий вошёл последним, и именно на нём взгляд Роуз задержался дольше всего. Беликов увидел её лицо — и сразу понял, что она уже знает больше, чем должна. — Вы разве не в Лос-Анджелесе? — спросила Хэзевей, переводя взгляд на родителей. — Были, — Эйб хмыкнул, но в его глазах не было лёгкости. — Но как только услышали о нападении, прилетели первым же рейсом. Твоя мать хотела угнать самолёт. Я убедил её выбрать более элегантный путь. — Ты сказал, что пилот и так летит достаточно быстро, — сухо уточнила Джанин. — Это не считается убеждением. — Зато самолёт остался цел. Роуз слабо улыбнулась, но взгляд всё равно вернулся к матери. Джанин стояла у кровати, прямая, собранная, почти суровая. Только пальцы на ремне формы сжимались слишком крепко. — Мам. Женщина наклонилась и осторожно коснулась её волос. Жест был коротким, неловким, но от этого почти болезненно настоящим. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо. Я тоже рада тебя видеть. — Не шути со мной, Розмари. В голосе Джанин дрогнуло то, что она редко позволяла слышать. Роуз замолчала. Лисса подошла ближе. — Ты вошла в моё сознание? Хэзевей поморщилась. — Прости. — Я не злюсь. — А должна бы. — Возможно. Но сейчас я слишком рада, что ты очнулась, чтобы читать лекции о границах. Кристиан скрестил руки на груди. — Я могу прочитать. У меня отличный раздражённый тон. — У тебя любой тон раздражённый, — пробормотала Роуз. — Вот. Уже хамит. Прогресс очевиден. Олендзки, появившаяся у двери почти сразу после всей группы, строго посмотрела на собравшихся. — Я правильно понимаю, что моя пациентка с переломом ребра снова стала центром заседания? Альберта даже не моргнула. — Нам нужно обсудить угрозу. — Тогда обсудите её в коридоре. Или в кабинете. Или где угодно, где у людей нет свежих швов. — Доктор, — начала Лисса. — Ваше Величество, если вы сейчас скажете, что это важно, я соглашусь. А потом всё равно попрошу сократить разговор до десяти минут. Роуз почти улыбнулась. Олендзки умела разговаривать с королевами так, будто те всё ещё были ученицами Академии, пойманными после отбоя. — Я уже знаю про Ташу, — сказала Хэзевей. Тишина упала резко. Дмитрий едва заметно напрягся. Взгляд Беликова стал темнее, жёстче, опаснее. — Как? — спросил он. — Связь с Лиссой. Случайно. Почти. — Роза. — Я знаю. Плохая идея. Но мне приснился кошмар, я хотела убедиться, что она жива, и услышала разговор. Адриан посмотрел на неё внимательнее. — Кошмар? — Потом. — Нет, не потом, — тихо сказал Дмитрий. — Если это связано с нападением… — Это был просто сон. — После того, что случилось, слово «просто» лучше не использовать, — заметил Кристиан. Роуз хотела возразить, но силы резко пошли на спад. Лекарства, недосып, боль и разговоры смешивались в тяжёлый туман. Олендзки шагнула ближе, проверила показатели и нахмурилась. — Достаточно. Её организм не выдержит полноценный допрос. — Это не допрос, — сказала Альберта. — Для неё — да. Джанин посмотрела на врача, потом на дочь. В голубых глазах стражницы мелькнул конфликт между матерью и командиром. Мать победила. — Олендзки права. Роуз нужно восстановиться. — Я могу говорить, — упрямо сказала Хэзевей. — Можешь. Но не будешь, — отрезала Джанин. Эйб улыбнулся уголком губ. — Семейное сходство в чистом виде. Все командуют всеми, никто не слушается. Лисса села на край кровати, хотя Олендзки смерила её предупреждающим взглядом. — Таша могла организовать это, чтобы добраться до тебя, — сказала королева мягко, но без попытки спрятать правду. — Пока это версия. Сильная, но не окончательная. Мы проверяем всё: связи внутри охраны, доступ к архивам, маршруты, транспортировку заключённых. Я не позволю ей снова разрушить нашу жизнь. — Она думает, что если меня не станет, Дмитрий вернётся к ней, — тихо произнесла Роуз. Дмитрий подошёл ближе. Его голос стал низким и холодным: — Она ошибается. Эти два слова прозвучали почти страшнее клятвы. Не громко. Не драматично. Но так окончательно, что даже Кристиан не стал ничего добавлять. Роуз посмотрела на стража и увидела в его лице не только злость. Там была вина. Старая, тяжёлая, бессмысленная, но всё равно живая. Он не отвечал за одержимость Натальи, но, конечно, уже пытался найти способ обвинить себя. За то, что знал её. За то, что когда-то доверял. За то, что не предугадал. — Не смей, — сказала Хэзевей. Беликов понял сразу. — Роза… — Нет. Даже не начинай. Это не твоя вина. — Она выбрала целью тебя из-за меня. — Она выбрала стригоев, предательство и убийство, потому что сама так решила. Не забирай у неё ответственность. Она этого не заслужила. В палате снова стало тихо. Джанин смотрела на дочь с такой странной смесью гордости и боли, будто хотела одновременно обнять её и приказать никогда больше не говорить настолько правильно, лёжа в больничной койке. Эдди первым вернул разговор в практическое русло: — Нам нужен план защиты. Если Таша действительно на свободе, она может попробовать ударить снова. По Роуз, по королеве, по Джилл, по Дмитрию. — Завтра, — сказала Олендзки твёрдо. — План защиты можно составить без участия пациентки. Сегодня она отдыхает. — Я ненавижу разумных врачей, — пробормотала Роуз. — Это взаимно, страж Хэзевей. Упрямые пациенты портят мне статистику. Адриан неожиданно подошёл ближе. — Доктор, можно? Олендзки посмотрела на него с подозрением. — Если это очередная идея с духом, то ответ — нет. — Не исцеление полностью. Только немного облегчить боль. Ей нужно поспать, а с таким ребром она будет каждые десять минут просыпаться и злиться на мебель. — Мебель этого не заслужила, — вставил Кристиан. Врач некоторое время смотрела на Адриана. Потом перевела взгляд на показатели, на Роуз, на Лиссу, которая явно готова была предложить то же самое, только менее спокойно. — Минимально, — наконец сказала Олендзки. — Без попыток закрыть раны. Только боль. И если я увижу, что вы переборщили, мистер Ивашков, вы выйдете отсюда быстрее, чем успеете сострить. — Доктор, вы раните мою репутацию. — Я её лечу. Адриан сел рядом с кроватью и осторожно положил ладонь поверх одеяла у её рёбер, не касаясь повязок напрямую. Роуз напряглась. Дух всегда ощущался странно: не как огонь Кристиана, не как вода Мии, не как привычная физическая сила дампиров. Он был теплее и опаснее, будто кто-то открывал дверь в место, где боль, память и свет существовали вместе. По телу прошла волна жара, затем холода. Ребро всё ещё было сломано, раны всё ещё тянули, но острая грань боли сгладилась. Дышать стало легче. — Спасибо, — прошептала она. Адриан убрал руку слишком быстро, словно сам испугался того, что почувствовал. — Не благодари. Я сделал это ради мебели. Лисса обняла Роуз осторожно, почти невесомо. — Мы справимся. — Знаю. — Нет, не знаешь. Но всё равно справимся. Хэзевей слабо улыбнулась. — Это моя реплика. — Я королева. Могу конфисковать. Кристиан вздохнул. — Отлично. Теперь их две. Мир обречён. Один за другим все начали выходить. Альберта задержалась у двери, коротко кивнула Дмитрию — не как подчинённому, а как человеку, который должен был понять невысказанный приказ: будь рядом. Эдди ушёл вместе с Лиссой и Кристианом, проверяя коридор первым. Эйб поцеловал дочь в лоб, сделал это быстро, почти небрежно, будто такое проявление нежности могло испортить его опасный образ, но пальцы на миг задержались у её виска. — Ты слишком похожа на мать, — сказал он. — Это одновременно восхитительно и крайне неудобно. — А на тебя? — От меня у тебя вкус к драматичным ситуациям. — Ужасное наследство. — Не жалуйся, оно дорогое. Джанин наклонилась последней. На этот раз она не стала прятаться за сухостью. — Отдыхай, Розмари. — Ты останешься во Дворе? — Да. Пока угроза не исчезнет. — Значит, Таше правда не повезло. В глазах Джанин мелькнуло что-то почти хищное. — Да. Когда дверь закрылась, палата снова стала тихой. Дмитрий остался. Конечно, остался. Он сидел рядом, не нарушая молчание, и это было лучше любых слов. Роуз повернула голову к нему, уже наполовину проваливаясь в сон. — Ты злишься? — Да. — На меня? — Тоже. — За связь с Лиссой? — За то, что ты испугалась и не позвала меня. Она моргнула. — Ты был на совещании. — Я всё равно хотел бы знать. — Беликов, ты не можешь охранять меня от снов. — Знаю. — И всё равно хочешь? — Да. Роуз закрыла глаза. На этот раз сон не набросился сразу. Он подкрался медленно, тяжело, но уже не казался таким тёмным. Рядом был Дмитрий. За дверью стояли стражи. Лисса была жива. Джилл в безопасности. Родители рядом. Таша Озера снова стала угрозой, но теперь у неё было имя, а названного врага легче ненавидеть и искать. — Останься, — прошептала Хэзевей. — Я здесь. Этого хватило.

***

Следующие несколько дней прошли не быстро, а вязко, будто время застряло между лекарствами, проверками, короткими визитами и обрывками тревожных новостей. Роуз разрешили вставать только под присмотром, и это стало отдельным унижением, которое она переживала с лицом человека, готового объявить войну собственному организму. Олендзки была непреклонна. Любая попытка спорить разбивалась о холодное «нет», произнесённое таким тоном, каким в Академии преподаватели останавливали самые глупые ученические идеи ещё до их рождения. Врач не поддавалась ни на язвительность, ни на угрозы, ни на героические заявления о том, что стражнице «уже лучше». Дмитрий в такие моменты выглядел почти довольным. Почти — потому что всё ещё слишком внимательно следил за каждым её вдохом. … Расследование двигалось, но медленнее, чем хотелось. Наталья Озера оставалась главной версией. Были следы доступа к внутренним схемам Двора, подкупленный техник, исчезнувший за несколько часов до атаки, отключённые камеры, повреждённая связь и свидетельства, что часть стригоев не просто нападала, а пыталась прорваться к конкретному участку западной линии. К Роуз. Это знание раздражало сильнее боли. Хэзевей ненавидела быть целью, если из-за этого под удар попадали другие. Дмитрий ненавидел это ещё больше, хотя выражал ненависть тишиной, от которой в комнате становилось холоднее.

***

На четвёртый день Олендзки разрешила перевести Роуз из палаты в защищённые гостевые апартаменты при медицинском крыле. Формально — для восстановления в более спокойной обстановке. Фактически — потому что больничный персонал устал ловить стражницу за попытками добраться до отчётов, а Дмитрий всё равно проводил у её койки столько времени, что проще было дать им закрытую комнату, охрану у двери и строгий список запретов. Апартаменты были небольшими, но тёплыми: спальня, ванная, маленькая кухня, диван у окна и стол, с которого Беликов немедленно убрал все папки, принесённые Эдди. — Предатель, — сказала Роуз, наблюдая, как он складывает отчёты в закрытый ящик. — Врач сказала: никаких рабочих документов. — Олендзки сказала это мне, не тебе. — Я слышал. — Подслушивать невежливо. — Выживать полезно. Она хотела возразить, но сил хватило только на усталый взгляд. Дмитрий помог ей дойти до дивана, уложил под бок подушку и поставил рядом воду. Забота в его исполнении всегда была строгой, почти военной, но от этого не менее нежной. Он не суетился, не причитал, не пытался сделать вид, что всё хорошо. Просто был рядом и закрывал собой мир там, где тот становился слишком острым. … Ночью кошмары вернулись. Не такие яркие, как первый, но цепкие. Роуз видела лес, красные глаза, Мейсона, Адриана, мать среди стригоев, Лиссу за линией света. Просыпалась резко, с болью в ребре, с застрявшим в горле криком, с пальцами, вцепившимися в простыню. Дмитрий просыпался каждый раз. Иногда говорил что-то по-русски — тихо, низко, так, что слова были не важны, важен был голос. Иногда просто садился рядом и держал её за руку, пока дыхание не выравнивалось. Он не спрашивал лишнего. В этом была его особая милость.

***

Под утро Роуз больше не смогла лежать. Сон окончательно разлетелся, оставив после себя липкий страх и злость. Она осторожно выбралась из постели, накинула первую попавшуюся футболку Дмитрия — слишком большую, мягкую, пахнущую им и чистым хлопком, — и добралась до ванной. Ледяной душ стал плохой идеей уже через секунду, но отступать было поздно. Холод ударил по коже, выбил остатки кошмара из головы, заставил тело вспомнить, что оно живое, даже если пока слабое и перебинтованное. Роуз стояла под водой, стиснув зубы, пока дрожь не стала сильнее страха. Кофе она сварила почти из вредности. Чёрный, крепкий, обжигающий, такой, от которого Олендзки наверняка пришла бы в ужас. На кухне было тихо. За окном серел ранний рассвет. Королевский Двор выглядел обманчиво спокойным: снег, деревья, охрана у дальнего прохода, бледный свет над крышами. Роуз стояла босиком у стойки, в огромной футболке Беликова, с мокрыми волосами и чашкой в руках, и впервые за несколько дней чувствовала себя не пациенткой, а просто собой. Разбитой, злой, уставшей — но собой. Дмитрий появился в дверях почти бесшумно. На нём были тёмные брюки и простая рубашка, волосы слегка растрепались после сна, а взгляд сразу стал слишком внимательным, когда он увидел её у кухни. — Роза. — Не начинай. — Ты должна была разбудить меня. — Чтобы ты стоял под дверью ванной и контролировал температуру воды? — Если потребуется. — Это было бы странно даже для тебя. Он подошёл ближе, забрал у неё чашку и сделал глоток. Поморщился. — Это не кофе. Это оружие. — Значит, мне можно. — Олендзки убьёт нас обоих. — Сначала ей придётся пройти мою мать. — Тогда у неё мало шансов. Роуз устало улыбнулась и неожиданно сама потянулась к нему. Дмитрий поставил чашку на стол как раз вовремя, потому что в следующую секунду она устроилась у него на коленях, обвив руками за шею. Движение было осторожным, не таким лёгким, как раньше, но всё равно правильным. Его руки легли ей на талию, бережно, не задевая повязок. Несколько мгновений они просто молчали. За окном начинался день, внутри комнаты пахло кофе, чистой тканью и чем-то тихим, почти невозможным после пережитого. — Ты опять не спала, — сказал Дмитрий. — Спала. Просто плохо. — Кошмары? — Да. — Те же? Роуз кивнула. Рассказывать подробно не хотелось. Не сейчас, не в это утро, где она сидела рядом с ним и могла чувствовать тепло его рук. — Они пройдут, — произнёс Беликов. — Ты уверен? — Нет. Но я буду рядом, пока они не станут слабее. Горло неожиданно сжало. Роуз опустила взгляд на его рубашку, разглаживая пальцами складку ткани. — Ты слишком хорошо умеешь говорить правильные вещи. — Обычно ты обвиняешь меня в занудстве. — Это тоже правильная вещь. Он чуть улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Мужчина смотрел на неё так, будто давно принял решение и теперь искал не смелость, а момент. Роуз почувствовала это раньше, чем он заговорил. Тело ещё было слабым, мысли — спутанными, мир — опасным, но между ними вдруг возникла тишина другого рода. Не после боя. Не перед угрозой. Перед чем-то важным. Дмитрий осторожно помог ей пересесть на стул рядом, затем встал. На секунду его рука задержалась на её пальцах. Он выглядел непривычно нервным — не растерянным, нет, Беликов даже нервничал собранно, но Роуз знала его слишком хорошо, чтобы не заметить напряжение в плечах, глубину вдоха, серьёзность взгляда. — Роза, — начал он. — Если ты сейчас скажешь, что мне нужно вернуться в постель, я укушу тебя. — Не это. — Тогда продолжай. Он опустил глаза, будто на мгновение собирался с мыслями. Потом посмотрел прямо на неё. — Я хотел сделать это иначе. Не утром, после кошмаров. Не в комнате при медицинском крыле, где за дверью стоят два стража, а врач может ворваться в любую секунду и прочитать лекцию о постельном режиме. Я думал о правильном моменте. О месте. О словах. О том, как сделать красиво. Роуз перестала дышать. Дмитрий медленно опустился на одно колено. Всё вокруг будто стало тише. Даже охрана за дверью, даже далёкие шаги в коридоре, даже её собственная боль. В руках Беликова была небольшая коробочка. Простая, тёмная, почти строгая. Совсем как он. И почему-то именно это едва не разбило её сердце окончательно. — Но идеального момента в нашей жизни, кажется, не будет, — сказал он низко. — Мы слишком часто живём между боями, приказами, потерями и чужими ожиданиями. Я не хочу ждать ещё одной войны, ещё одного удобного дня, ещё одного «потом». Я уже однажды потерял себя. Потом чуть не потерял тебя. И каждый раз, когда судьба решает проверить нас снова, я понимаю одно и то же. Он открыл коробочку. Кольцо было тонким, изящным, без ненужной роскоши. Красивое так, что Роуз внезапно захотелось заплакать и рассмеяться одновременно. — Ты — мой дом, Роза. Не место. Не приказ. Не долг. Ты. Я люблю тебя не потому, что это просто. С тобой никогда не было просто. Я люблю тебя потому, что рядом с тобой я снова стал человеком. И если ты согласишься, я хочу прожить с тобой всё, что нам ещё выпадет. Бои, мир, страх, смех, старость, если нам когда-нибудь настолько повезёт. Роуз смотрела на него и не могла сразу ответить. Она, которая всегда находила слова даже там, где лучше было молчать. Она, которая шутила перед смертью, спорила с королевами, огрызалась на врачей и бросалась на стригоев с колом в руке. Сейчас все слова исчезли. Осталось только чувство — огромное, невозможное, тёплое, до боли настоящее. — Розмари Хэзевей, — произнёс Дмитрий. — Станешь ли ты моей женой? Воздух застыл. Сердце пропустило удар, потом забилось так сильно, что больное ребро возмутилось бы, если бы у неё остались силы обращать на это внимание. Перед глазами вдруг пронеслось всё: Академия, тренировки, запретные взгляды, Сибирь, кровь, возвращение, суд, побег, эта ночь, его руки, удерживающие её на больничной койке, голос, который звал её вернуться. Роуз когда-то смеялась над романтикой, потому что романтика казалась роскошью для людей, у которых есть время. Теперь она поняла, что дело было не во времени. Дело было в человеке, ради которого даже разбитый мир мог стать будущим. — Да, — прошептала она. Дмитрий замер, будто даже после её ответа боялся поверить. Роуз сглотнула и повторила громче: — Да, Беликов. Конечно да. Он надел кольцо ей на палец. Металл был прохладным, его руки — тёплыми. Роуз посмотрела на тонкий блеск у себя на руке и вдруг поняла, что это не отменяет войны, не лечит раны, не возвращает погибших и не заставляет Наталью Озера исчезнуть. Но это меняет всё равно. Потому что среди страха, крови и долга у неё появилось обещание. Не хрупкая мечта. Не «когда-нибудь». Настоящее обещание, надетое на палец руками мужчины, который видел её худшей, сильнейшей, сломанной, злой, живой — и всё равно выбрал. Она потянулась к нему, забыв про ребро. Дмитрий успел подхватить её осторожно, но поцелуй всё равно вышел неровным: слишком много эмоций, слишком мало воздуха, слишком много боли и счастья одновременно. Роуз рассмеялась ему в губы, а потом всё-таки всхлипнула, уткнувшись лбом в его плечо. — Только попробуй передумать, — пробормотала она. — Никогда. — Хорошо. Потому что я уже мысленно сказала Лиссе, и если ты сбежишь, тебя найдёт королева. — Я больше боюсь твоей матери. — Правильно боишься. Он тихо рассмеялся — редким, настоящим смехом, который Роуз слышала слишком редко и ценила слишком сильно. За дверью кто-то кашлянул. Потом ещё раз. Очень неловко. Роуз медленно повернула голову. — Если это Олендзки, я притворюсь мёртвой. … Дверь приоткрылась, и в щель заглянул Эдди Кастиль. Судя по выражению лица, он явно пришёл с докладом, но оказался свидетелем сцены, к которой никакая подготовка стража его не готовила. — Я… могу зайти позже. Роуз подняла руку с кольцом. — Поздно. Ты уже свидетель. Эдди моргнул. Потом его лицо осветила такая искренняя улыбка, что на мгновение исчезли усталость, ночь, тревога и война. — Серьёзно? — Нет, Кастиль, я просто ограбила ювелирный магазин в больничной футболке. — Поздравляю, — сказал он тихо. — Вас обоих. За его спиной почти сразу возникла Лисса, потому что, разумеется, связь с Роуз и радость такого масштаба не могли остаться незамеченными. Королева застыла на пороге, увидела кольцо, закрыла рот ладонью, а потом бросилась к подруге так быстро, что Кристиан едва успел поймать её за локоть. — Осторожно, — напомнил маг огня. — У неё ребро. — Я знаю! — Лисса уже плакала и смеялась одновременно. — Роуз… — Только без королевских рыданий на мои швы. — Замолчи. Василиса обняла её осторожно, но крепко настолько, насколько позволяли повязки. Роуз прижалась к подруге, чувствуя, как кольцо холодит палец, а сердце почему-то становится легче. Кристиан стоял у двери с видом человека, который пытается сохранить сарказм, но проигрывает собственным чувствам. — Ну что ж, — произнёс Озера. — Теперь Беликов официально обречён. — Завидуешь? — спросила Роуз. — Твоей способности довести любого мужчину до предложения руки и сердца после нападения стригоев? Безусловно. Дмитрий поднялся рядом с ней, и Кристиан вдруг стал серьёзнее. — Поздравляю, — сказал морой огня. — Правда. Беликов кивнул. — Спасибо. Адриан появился последним. Он остановился на пороге, увидел кольцо, и на лице наследника Ивашковых на секунду мелькнула старая боль — быстрая, честная, почти незаметная. Роуз заметила. Конечно, заметила. Но следом он улыбнулся. Не своей обычной блестящей улыбкой для публики, а усталой, немного кривой, настоящей. — Ну наконец-то, — сказал Адриан. — А то вся эта запретная любовь уже требовала приличного финала. — Адриан… — тихо произнесла Роуз. Он поднял руку, останавливая её. — Не надо. Сегодня хороший день. Не порть его извинениями. Она кивнула. В горле снова стало тесно. Эйб и Джанин появились через несколько минут, привлечённые шумом, связью, слухами или собственной родительской паранойей. Эйб посмотрел на кольцо, потом на Дмитрия, потом на дочь. — Русский, значит, всё-таки решил рискнуть жизнью официально. — Папа. — Что? Я одобряю. Просто формулирую в семейном стиле. Джанин молчала дольше. Она смотрела на кольцо, на лицо Роуз, на Беликова. Потом подошла к Дмитрию так близко, что даже Кристиан перестал улыбаться. — Если причинишь ей боль, — сказала она ровно, — стригои покажутся тебе мягким вариантом. — Мама! Дмитрий не отвёл взгляда. — Я знаю. Джанин несколько секунд изучала его лицо, затем кивнула. Это было не благословение в привычном смысле. Скорее признание: она верила, что он понимает цену обещания. Эйб вздохнул. — Я хотел добавить что-нибудь угрожающее, но Джанин забрала лучшую часть. — Можешь оплатить свадьбу, — предложила Роуз. — Вот это моя дочь. Смех получился неровным, уставшим, но настоящим. И на несколько минут комната перестала быть частью разрушенного Двора. Там были не отчёты, не стригои, не Наталья Озера, не камеры, не погибшие списки. Там была семья — странная, собранная из крови, клятв, дружбы, ошибок, боли и любви. Лисса держала руку Роуз так, будто боялась снова отпустить. Дмитрий стоял рядом, спокойный и тёплый. Кристиан ворчал, но улыбался глазами. Эдди выглядел так, словно готов охранять это счастье лично от всего мира. Адриан молчал у окна, и его тишина была грустной, но не злой. Джанин и Эйб обменялись взглядами родителей, которые понимают: ребёнок вырос не тогда, когда перестал нуждаться в защите, а когда выбрал, с кем будет встречать следующий удар. А следующий удар обязательно будет. Роуз знала это. Все знали. Наталья Озера не исчезла. Стригои отступили, но не были уничтожены полностью. Кто-то помог им пройти к сердцу моройского мира, и этот кто-то всё ещё мог находиться рядом. Предложение Дмитрия не отменяло угрозу. Не закрывало раны. Не возвращало погибших. Но оно становилось точкой опоры в мире, который снова пытался перевернуться. … Когда Олендзки наконец ворвалась в апартаменты и обнаружила в комнате слишком много людей, кофе, подозрительно бодрую пациентку и свежее обручальное кольцо, её лицо стало таким выразительным, что даже Альберта, появившаяся следом, не сразу решилась говорить. — Я оставила вас на один час, — сказала врач. — На один. Час. Роуз невинно подняла руку с кольцом. — У меня уважительная причина для эмоционального возбуждения. Олендзки посмотрела на Дмитрия. — Страж Беликов, я ожидала от вас большего благоразумия. — Я тоже, — тихо сказал Кристиан. — Молчать, Озера, — одновременно произнесли Лисса и Роуз. Доктор закрыла глаза, словно считала до десяти. Возможно, до ста. — Все вышли. Пациентка ложится. Жених, если это слово теперь официально применимо, остаётся только при условии, что проследит за соблюдением режима, а не будет способствовать дальнейшим потрясениям. — Да, доктор, — ответил Дмитрий с совершенно серьёзным лицом. Роуз посмотрела на него с подозрением. — Ты слишком быстро сдался. — Тактика. — Предательская тактика. — Эффективная. Лисса снова засмеялась. И этот смех, живой и светлый, на мгновение оказался сильнее всех теней. … Позже, когда комната опустела, кофе был конфискован, а Роуз снова уложили под одеяло, она лежала рядом с Дмитрием и смотрела на кольцо. Металл тихо блестел в сером утреннем свете. За дверью стояла охрана. Где-то во Дворе продолжали искать предателей. В кабинетах составляли планы. В морге готовили тела погибших к прощанию. В убежище Джиллиан, возможно, уже спрашивала, почему взрослые говорят тише обычного. Мир оставался опасным, несправедливым и слишком хрупким. Но теперь у Розмари Хэзевей было обещание. Не спасение от боли. Не гарантия счастливого конца. Просто человек рядом, который выбрал её не вопреки крови на снегу, а вместе с ней. С её шрамами, яростью, долгом, страхами, кошмарами и невозможной привычкой бросаться туда, где опаснее всего. Дмитрий взял её руку и осторожно коснулся кольца большим пальцем. — Жалеешь? — спросил он тихо. Роуз повернула голову. — О том, что согласилась? — Да. — Беликов, я ранена, измучена, под лекарствами и всё равно в здравом уме настолько, чтобы понимать: это лучшее решение в моей жизни. Его взгляд смягчился. — Хорошо. — А ты? — Нет. — Даже с учётом моей матери, Лиссы, стригоев, Таши, Олендзки и того факта, что я ужасный пациент? — Особенно с учётом этого. Она улыбнулась и закрыла глаза. … За окном Королевский Двор просыпался после самой страшной ночи за последние годы. Впереди были расследование, похороны, новые удары, страх за Джилл, гнев Василисы, охота на Наталью Озера и слишком много вопросов, на которые пока не существовало ответов. Но в этой комнате, в короткой паузе между прошлой битвой и будущей, Роуз позволила себе поверить: жизнь не только забирает. Иногда, даже после крови, боли и кошмаров, она всё-таки отдаёт чудо. И это чудо теперь тихо блестело на её пальце.