Нападение на Королевский Двор.

Утро началось с того, что пришлось надеть мундир. Слишком плотная ткань легла на плечи Розмари Хэзевей почти непривычной тяжестью, хотя когда-то форма казалась ей второй кожей. После больничных рубашек, бинтов, запретов Олендзки и бесконечных проверок пульса парадный мундир стража ощущался не просто одеждой, а заявлением: она снова стоит на ногах. Не полностью восстановилась, не стала прежней за одну ночь, не перестала чувствовать боль под рёбрами при неудачном вдохе, но уже не лежала под белым одеялом, пока другие решали её судьбу. И это было важнее любого врачебного недовольства. Роуз стояла перед зеркалом и смотрела на отражение так, будто перед ней была чужая девушка. Волосы лежали гладко, лицо почти не выдавало бессонных ночей, кошмаров и недавней слабости. Почти. Тот, кто знал её недостаточно хорошо, увидел бы собранную стражницу с прямой спиной, холодным взглядом и формой, подогнанной идеально. Дмитрий Беликов видел больше. Он стоял за её спиной, застёгивая последние элементы собственного мундира, и его движения были точными, спокойными, отточенными годами службы. Внешне он казался воплощением выдержки. Но Роуз давно научилась читать едва заметные признаки: чуть жёстче линия плеч, чуть дольше пауза перед вдохом, пальцы на ткани задерживаются на долю секунды сильнее, чем нужно. Её жених нервничал. Не из-за Совета как такового — заседания, приказы и политические игры были для него куда менее страшны, чем потеря контроля над тем, что касалось её. … В комнате было тихо. За дверью ждали стражи, в коридорах Королевского Двора уже кипела жизнь, но здесь время будто ненадолго замедлилось. Розмари подняла левую руку и коснулась кольца на безымянном пальце. Металл был прохладным, лёгким, почти невесомым, но вместе с тем казался тяжелее любого оружия. Кольцо не мешало держать кол, не цеплялось за ткань, не привлекало лишнего внимания, если не смотреть специально. И всё же она чувствовала его постоянно. Как обещание. Как доказательство, что после крови на снегу, после лазарета, после кошмаров и новостей о Наталье Озера жизнь всё-таки сумела пробиться сквозь страх. Дмитрий заметил её жест в отражении. На мгновение его взгляд смягчился. Он подошёл ближе и положил ладони ей на плечи, бережно, без давления, но с той уверенной силой, которая всегда возвращала Роуз к земле. — Ты справишься, — сказал Беликов спокойно. Тревога внутри будто стала тише. Не исчезла, нет. Просто перестала рвать грудь изнутри. — Мы справимся, — поправила Хэзевей. Она посмотрела в зеркало. Двое стражей. Двое людей, которые выживали там, где другие погибали. Двое влюблённых, слишком долго прятавших чувство за долгом, правилами и страхом потерять друг друга. Скоро им предстояло стать чем-то большим, чем просто бойцами и невестой с женихом. Если Совет примет решение, о котором говорили последние дни, изменится не только их личная жизнь. Изменится будущее дампиров, которые ещё только учились держать оружие, и тех, кто уже умел умирать за мороев раньше, чем получал право выбирать собственную службу. — Олендзки сказала, что тебе нельзя долго стоять, — напомнил Дмитрий. — Олендзки сказала, что мне нельзя почти всё. — Потому что ты почти всё пытаешься делать раньше времени. — А если я скажу, что заседание Совета — часть лечебной прогулки? — Тогда я скажу, что ты плохо врёшь. — Обидно. Я думала, после всех наших приключений мой уровень лжи вырос. Он чуть наклонился к ней, и в отражении их взгляды встретились. — Ты хорошо врёшь другим. Не мне. На это у Роуз не нашлось быстрого ответа. С Дмитрием так часто случалось: одно спокойное замечание выбивало из неё весь привычный сарказм. Она отвернулась от зеркала и поправила манжет, стараясь не показать, что слова попали слишком точно. — Совет будет неприятным, — сказала она. — Да. — Кто-то обязательно заявит, что восемнадцатилетние дампиры слишком молоды для службы. — Заявят. — Кто-то скажет, что я исключение, а не доказательство. — Скажут. — И мне придётся сидеть спокойно, пока старейшины будут рассуждать о том, что лучше для нас, будто половина из них хоть раз держала линию против стригоев. — Придётся. Роуз медленно повернула голову. — Ты вообще собираешься меня успокаивать? — Я уже это делаю. — Странный метод. — Работает. Она хотела возразить, но поймала себя на том, что правда стала спокойнее. Не потому что страх ушёл. Потому что Дмитрий не пытался его обесценить. Он не говорил, что всё будет просто, что Совет обязательно поступит разумно, что никто не скажет ничего глупого. Он просто стоял рядом и принимал реальность такой, какой она была: неудобной, опасной, полной людей, которым иногда требовалось напомнить очевидное. … В дверь негромко постучали. — Войдите, — сказал Беликов. На пороге появилась Альберта. Начальница охраны стояла прямо, как стрела, в парадном мундире, с лицом, которое не обещало никому мягкого утра. После нападения она выглядела ещё строже обычного. Казалось, Королевский Двор мог снова обрушиться, а эта женщина всё равно будет отдавать приказы с тем же сухим спокойствием. — Совет собрался, — коротко сказала она. — Осталось дождаться вас. Роуз глубоко вдохнула. Ребро отозвалось тупой болью, но стражница не позволила лицу измениться. — Значит, пора. Альберта оглядела её с головы до ног. Взгляд задержался на кольце, потом вернулся к лицу. — Держитесь рядом с Беликовым. Если станет плохо — выходите. — Я выгляжу настолько ужасно? — Вы выглядите как человек, который считает упрямство заменой лечению. Дмитрий едва заметно поднял бровь. — Я говорил то же самое. — Вы оба невероятно полезны для моего настроения, — пробормотала Роуз. Альберта не улыбнулась, но уголок её губ дрогнул. — Тогда идёмте. Сегодня нам понадобится вся ваша язвительность. Желательно направленная в правильную сторону.

***

Коридоры Двора встретили их приглушённым шумом. После атаки охрана была усилена почти вдвое: у каждого поворота стояли стражи, возле оконных галерей дежурили дополнительные пары, а у переходов к административному крылу проверяли пропуска даже у тех, чьи лица знали годами. Роуз чувствовала взгляды. Некоторые были сочувствующими, некоторые — уважительными, некоторые — раздражающе любопытными. После нападения она снова стала символом, хотя меньше всего хотела им быть. Раненая стражница, ради которой королева вернулась во Двор. Невеста Беликова. Возможная цель Натальи Озера. Удобная тема для шёпота в коридорах. Дмитрий шёл рядом, не касаясь её без необходимости, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Альберта двигалась чуть впереди. У дверей зала заседаний стоял Эдди Кастиль. Молодой страж выглядел собранным, но усталость под глазами говорила о том, что последние дни он спал не больше Лиссы. При виде Роуз его лицо на мгновение смягчилось. — Готова? — спросил он. — Нет. Эдди моргнул, а потом почти улыбнулся. — Честный ответ. — Я решила попробовать новую стратегию. Смущать людей правдой. — Тогда Совет обречён. — Надеюсь. Тяжёлые створки открылись.

***

Зал заседаний оказался почти полон. Высокие окна закрывали плотные шторы, и рассеянный свет ложился на лица присутствующих, делая их строже и старше. Воздух звенел от несказанных слов, скрытых решений и напряжения, которое всегда возникало там, где политика сталкивалась с кровью. В центре сидела Василиса Драгомир. Светловолосая королева держалась прямо, на троне, который когда-то казался для неё слишком большим, а теперь — пугающе естественным. По правую руку от неё находился Кристиан Озера. Морой огня выглядел привычно насмешливым, но внимательные глаза выдавали готовность сорваться с места при первом намёке на угрозу. По левую сторону оставили место для Роуз. Чуть позади расположились Джанин Хэзевей и Эйб Мазур. Мать-страж — в парадном мундире, суровая и собранная; отец — в безупречном костюме, с внимательным прищуром человека, который привык видеть людей насквозь и не особенно верил официальным улыбкам. Представителей кланов было много. Старейшины, советники, люди, пережившие слишком много интриг и слишком мало настоящих сражений. В стороне разместились Альберта, Ганс и Эдди — так, чтобы оставаться частью обсуждения и одновременно контролировать зал. Даже Джиллиан Мастрано-Драгомир присутствовала. Юная моройка сидела ровно, с упрямым выражением лица, которое Роуз знала слишком хорошо: так выглядели те, кто уже решил не показывать страх, даже если он есть. Хэзевей опустилась на своё место рядом с королевой. Лисса едва заметно коснулась её руки под столом — коротко, быстро, почти незаметно для остальных. Роуз ответила таким же сжатием пальцев. С другой стороны Дмитрий занял место ближе к Альберте и Кристиану. Беликов казался воплощением спокойствия, но стражница давно была слишком хорошо знакома с каждым изгибом его лица. Под маской хладнокровия звенело напряжение. — Все в сборе, — произнесла Василиса. — Можно начинать. Стражи у дверей синхронно прикрыли тяжёлые створки. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Первым слово взял Ганс. Он поднялся, положил перед собой папку и посмотрел на королеву. — Ваше Величество, предварительный доклад по нападению завершён. Полный отчёт будет представлен после допроса задержанных и проверки всех каналов доступа. На данный момент подтверждено: атака была скоординированной, маршрут прорыва рассчитан заранее, внутренние схемы Двора использовались для обхода охраны. В зале прошёл глухой ропот. — Сколько стригоев участвовало в нападении? — спросил один из старейшин. — По оценкам патрулей — около трёх сотен, — ответила Альберта. — Уничтожено почти две сотни. Остальные отступили через северный и восточный коридоры. Мы проверяем, почему часть постов связи не передала сигнал вовремя. — Почему это вообще стало возможным? — резко бросила женщина из клана Дроздовых. — Королевский Двор должен быть самым защищённым местом в нашем мире. Джанин подняла взгляд. — Он был защищён. Против обычной атаки. Не против предательства изнутри и заранее подготовленного отключения систем. Слово «предательство» ударило по залу сильнее любого крика. Кристиан наклонился к Лиссе, но сказал достаточно громко, чтобы услышали ближайшие: — Наконец-то кто-то произнёс это вслух. Королева не повернулась к нему, но Роуз заметила, как дрогнули её пальцы на подлокотнике. — Перейдём к Наталье Озера, — сказала Василиса ровно. — Есть подтверждение её участия? Ганс обменялся взглядом с Альбертой. Ответил Эдди: — Прямого задержания нет. Но есть показания двух стражей, которые видели женщину, похожую на Наталью, у северного технического прохода незадолго до отключения камер. Дополнительно: следы доступа к архивным схемам, подкупленный техник, исчезнувший в ночь нападения, и данные о срыве её транспортировки три недели назад. Кристиан стал неподвижным. Его лицо не изменилось почти никак, но Роуз увидела, как напряглась линия челюсти. Наталья была его тётей. Предательницей, убийцей, одержимой женщиной, которая разрушила слишком много жизней, но всё равно носила фамилию Озера. Семейная кровь в их мире редко была простой вещью. — Она покинула территорию? — спросил Дмитрий. Голос Беликова прозвучал спокойно, но в нём было что-то такое, от чего один из советников невольно опустил взгляд. — Да, — ответил Эдди. — По предварительным данным, Наталья пересекла внешний периметр через северный коридор. Дальше след обрывается. Мы считаем, что ей помогли. — Куда она могла направиться? — спросила Лисса. — Вероятнее всего — в Восточную Европу, — вмешался Ганс. — У неё могли остаться старые связи через сторонников Озера и тех, кто был недоволен вашим восхождением на престол. — Или через тех, кто считает, что Роуз Хэзевей стала слишком большим символом, — добавил Эйб. Несколько лиц повернулись к нему. Мазур сидел спокойно, почти лениво, но голос его был опасно мягким. — Не стоит делать вид, что мы обсуждаем только побег одной преступницы. Наталья Озера знала, куда ударить. По Двору. По королеве. По стражам. По моей дочери. И если в этой комнате кто-то думает, что личная месть не может быть политическим оружием, значит, он плохо изучал историю. Роуз почувствовала, как внутри поднимается холод. Ночной кошмар снова вспыхнул в памяти: лес, красные глаза, лица друзей, искажённые смертью. Она заставила себя сидеть прямо. Сейчас нельзя было показать слабость. Не перед Советом. Не перед теми, кто и так сомневался, что раненная дампирка должна присутствовать на заседании. — В регионы предполагаемого перемещения будут направлены лучшие поисковые группы, — сказала Альберта. — Маршруты под контролем. Связи Озера проверяются. Все, кто имел доступ к схемам Двора за последний год, будут допрошены повторно. Один из старейшин недовольно нахмурился. — Повторно? Это затронет представителей семей? — Это затронет всех, — ответила начальница охраны. — Стригои вошли в Королевский Двор не через легенды и слухи. Им кто-то помог. Пока мы не найдём этого человека или людей, привилегии не имеют значения. Василиса посмотрела на зал. Теперь в ней не было испуганной девушки из больничной палаты. Перед ними сидела королева. — Я поддерживаю распоряжение начальницы охраны. Все проверки будут проведены без исключений. Любая попытка скрыть информацию будет рассматриваться как угроза безопасности короны. Ропот возник снова, но уже тише. Роуз невольно почувствовала гордость. Лисса всё ещё была бледной, уставшей, слишком молодой для этой тяжести, но уже умела держать зал так, что даже старшие кланы вынуждены были слушать. … После обсуждения поисков Натальи Совет перешёл к вопросам восстановления Двора, компенсаций семьям погибших, усиления охраны Джиллиан и изменений в маршрутах сопровождения королевы. Протокольные речи сменяли одна другую. Сухие формулировки пытались прикрыть то, что на самом деле было болью, страхом и отчаянной попыткой успеть до следующего удара. Роуз чувствовала, как усталость медленно добирается до неё. Спина ныла, ребро тянуло, под мундиром повязки раздражали кожу. Но она не позволяла себе поёрзать. Дмитрий иногда бросал на неё короткие взгляды. Не тревожные для посторонних, но Розмари знала: он уже понял, что ей больно. И вот прозвучало то, ради чего многие пришли на заседание на самом деле. — Переходим к вопросу возрастного ценза для дампиров, — объявила Василиса. Тишина стала иной. Более плотной, тяжёлой. Даже те, кто до этого шептался, замолчали. Альберта поднялась первой. — Мы все понимаем, что два дополнительных года обучения не являются гарантией безопасности, — произнесла она. — Иногда они дают пользу. Иногда становятся потерей готовых бойцов, которым уже приходилось сражаться наравне со взрослыми стражами. Последние события показали: угроза больше не ждёт, пока наши ученики достигнут удобного возраста. — Речь идёт о восемнадцатилетних, — резко сказал старейшина из дальнего ряда. — О юношах и девушках, которые едва вышли из Академии. — Речь идёт о дампирах, которых с детства готовят к защите мороев, — ответила Джанин. — О тех, кто уже умеет сражаться, но при этом лишается права служить, если Совет решит, что ему спокойнее держать их ещё два года под наблюдением. — Право служить? — холодно переспросила женщина из клана Бадика. — Или обязанность умирать раньше? Роуз сжала пальцы на колене. Вопрос был неприятным не потому, что звучал враждебно. А потому что в нём была правда. Их мир всегда умел красиво называть жертву долгом. Слишком часто дампиры получали не выбор, а заранее написанную судьбу. Беликов поднялся. Он не делал резких движений, не повышал голос, не пытался давить эмоцией. И именно поэтому зал слушал. — Служба с восемнадцати не должна означать принуждение, — сказал Дмитрий. — Она должна означать право. Право для тех, кто готов, кто прошёл подготовку, кто получил рекомендации наставников и командиров. Мы не обсуждаем отправку неподготовленных детей в бой. Мы обсуждаем возможность признать тех, кто уже стал бойцом. — Восемнадцать лет — слишком рано для такой ответственности, — возразил другой советник. — Стригои не спрашивают возраст, — тихо сказала Роуз. Все взгляды обратились к ней. Она не планировала говорить так рано, но слова уже прозвучали. Отступать было поздно. — Стригои не смотрят на документы, не ждут официального допуска и не дают нам два дополнительных года на то, чтобы стать морально готовыми. Мейсон был юным. Эдди был юным. Я была юной. Это не помешало врагу прийти за нами. Разница только в том, были ли мы достаточно подготовлены, чтобы выжить. В зале стало совсем тихо. Имя Мейсона повисло между людьми, как незаживший шрам. Джанин посмотрела на дочь, и в её глазах мелькнуло не одобрение даже, а понимание. Суровое, болезненное, материнское. — Моя дочь рисковала жизнью не единожды до двадцати, — сказала она. — И не потому, что кто-то романтизировал юный героизм. Потому что обстоятельства не оставили выбора. Если бы её подготовка была слабее, мы бы сейчас обсуждали не закон, а ещё одно имя в списке погибших. — Хэзевей — исключение, — сказал старейшина. — Нет, — вмешался Эдди. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Она пример того, что происходит, когда угроза приходит раньше, чем система готова признать реальность. В Академии есть выпускники, которые сильнее некоторых действующих стражей. Есть и те, кому нужно больше времени. Поэтому решение должно принимать командование и наставники, а не только дата рождения. Кристиан откинулся на спинку кресла. — Удивительно разумная мысль. Надо будет записать. Эдди бросил на него сухой взгляд. — Рад, что вы оценили. Лисса едва заметно сжала губы, чтобы не улыбнуться. Но обсуждение быстро вернулось к жёсткому тону. Одни говорили о праве дампиров самим выбирать службу. Другие — о риске ранних потерь. Кто-то вспоминал погибших у Двора. Кто-то предупреждал, что нехватка стражей станет катастрофой, если стригои продолжат действовать такими группами. Кто-то пытался свести вопрос к политике, кто-то — к морали, а кто-то явно боялся признать, что старая система дала трещину. Эйб поднялся не сразу. Дождался, пока зал устанет от собственных аргументов, поправил манжеты и посмотрел на присутствующих с почти вежливой улыбкой. — Многие из нас хотят жить в мире, где дети не держат оружие, — сказал он. — Это благородное желание. Красивое. Даже трогательное. Но бесполезное, если оно не имеет отношения к реальности. Мы живём в мире, где моя дочь в девятнадцать была готова умереть ради вашей безопасности. Где юные дампиры зачастую видят смерть раньше, чем получают право на нормальную жизнь. Если вы действительно хотите защитить их, дайте им не иллюзию детства, а качественную подготовку, честный выбор и командиров, которые будут отвечать за решение допустить их к службе. — Вы предлагаете отправлять их на смерть добровольно? — спросила женщина из Совета. Улыбка Мазура исчезла. — Я предлагаю перестать притворяться, что сейчас они не умирают. Разница в том, будут ли они встречать опасность с правом, подготовкой и уважением — или в положении тех, кому взрослые слишком поздно разрешили быть взрослыми. Роуз впервые за всё заседание почувствовала, что зал сдвинулся. Не полностью. Но тон изменился. Слова противников стали осторожнее, сторонников — громче. Альберта предложила конкретную формулировку: возвращение права начинать службу с восемнадцати при обязательной аттестации, рекомендации наставников, психологической оценке после серьёзных боевых столкновений и возможности продлить обучение для тех, кто не готов. Это уже звучало не как лозунг, а как система. Именно это было нужно. Голосование назначили почти сразу. Поднятые руки, короткие отметки секретаря, напряжённая пауза. Роуз поймала взгляд Дмитрия. Он стоял спокойно, но глаза были сосредоточенными и тёплыми. Что бы ни решил Совет, они уже сказали главное. Но всё равно хотелось победить. Не ради гордости. Ради тех, кто придёт после. Секретарь поднялся. — Большинство «за». Василиса закрыла папку и посмотрела на зал. — Возрастной ценз возвращается к прежней норме. Дампиры получают право начинать службу с восемнадцати лет при обязательном подтверждении готовности командованием и наставниками. Решение вступает в силу после утверждения протокола. На секунду Роуз просто сидела неподвижно. Потом медленно выдохнула. Облегчение прошло по телу слабой волной, почти болезненной. Это было не идеальное решение. Идеальных в их мире почти не существовало. Но это было честнее, чем прежняя попытка защитить молодых дампиров от реальности бумажным запретом. … Совет завершился не сразу. Были дополнительные вопросы, уточнения протокола, недовольные замечания и официальные фразы, которые звучали так сухо, будто не касались жизней. Но главное уже произошло. Когда заседание наконец закрыли, морои стали подниматься с мест, тихо обсуждая услышанное. Кто-то бросал в сторону Роуз взгляды — одобрительные, раздражённые, любопытные. Она чувствовала себя так, будто на мундире у неё висела яркая табличка: «та самая Хэзевей, которая снова оказалась в центре истории». Лисса повернулась к ней почти сразу. В глазах королевы появился знакомый заговорщический огонёк — тот самый, который пережил Академию, бегство, суд, корону и все попытки сделать Василису исключительно серьёзной. — Ну? — протянула она тихо, но так, чтобы ближайшие услышали. — Когда вы собирались сказать нам? Роуз изобразила полное непонимание. — Сказать что? — Роуз. — Я ранена. Мне нельзя переживать стресс. Формулируй мягче. Кристиан наклонился через подлокотник, скользнув взглядом к её руке. — Кольцо на пальце — не самый незаметный способ хранить тайну, Хэзевей. — Может, я решила прикинуться солидной дамой. — Тогда начни с меньшего. Например, не угрожай врачам побегом из лазарета. Лисса всплеснула руками. — Вы обручены? Розмари на долю секунды замялась. Странно — она не боялась стригоев так сильно, как этого простого вопроса вслух. В памяти вспыхнуло утро: Дмитрий на одном колене, маленькая коробочка, его голос, тихий и серьёзный, кольцо, ставшее обещанием. Если сказать сейчас, при всех, мир снова изменится. Она станет не просто Роуз Хэзевей, стражницей королевы, вечной нарушительницей правил, целью Натальи Озера. Она станет невестой. И эта мысль пугала почти так же, как радовала. — Да, — сказала она наконец. — Мы помолвлены. Лисса закрыла рот ладонью. На глазах у королевы выступили слёзы, но улыбка была такой светлой, что Роуз невольно смягчилась. — Я знала, — прошептала Василиса. — То есть не знала, но чувствовала. Ты вчера была слишком… счастливая. — Ужасное обвинение. — Совершенно справедливое, — сказал Кристиан. — К тому же Беликов смотрел так, будто готов одновременно жениться и убить любого, кто помешает церемонии. Дмитрий, подошедший ближе, спокойно посмотрел на мороя огня. — Только если будет причина. — Вот. Романтика. Эдди, стоявший рядом с Альбертой, улыбался так искренне, что Роуз стало теплее. Он уже видел кольцо утром, но теперь, когда новость прозвучала официально, радость на его лице стала почти мальчишеской. — Поздравляю, — сказал Кастиль. — Ещё раз. — Спасибо, Эдди. Джилл, до этого сидевшая очень прямо и старательно изображавшая взрослую участницу Совета, вскочила с места так быстро, что один из стражей у стены напрягся. — Правда? Вы правда поженитесь? — Кажется, да, — ответила Роуз. — Это будет невероятно! Лисса, можно я помогу с подготовкой? Ну, если Роуз разрешит. Или если не разрешит, но потом смирится. — Я всё слышу, — предупредила Хэзевей. Кристиан прищурился. — Джилл быстро учится политике. Сначала создать коалицию, потом поставить Роуз перед фактом. — Я горжусь, — сухо сказала Лисса. Джанин и Эйб подошли чуть позже. Мать Роуз, кажется, уже знала достаточно, чтобы не удивляться, но всё равно посмотрела на кольцо так, будто проверяла, не является ли оно очередной угрозой безопасности. Мазур выглядел куда более довольным. — Ну что ж, — сказал он. — Официально? Или пока в стадии «мы хотели скрыть это от всех, но забыли про кольцо»? — Папа, — протянула Роуз. — Что? Я просто уточняю уровень секретности. Джанин посмотрела на Дмитрия. — Ты понимаешь, что это не просто красивый жест? — Да, — ответил Беликов. — Она сложный человек. — Мама! — Что? Это правда. — Я знаю, — сказал Дмитрий, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Именно её я люблю. Роуз внезапно забыла, как дышать. Лисса прижала ладонь к груди, Кристиан закатил глаза, но на этот раз не стал портить момент. Эйб улыбнулся так широко, будто только что заключил особенно выгодную сделку. — Хороший ответ, — признал Мазур. — Не идеальный. Но хороший. — А идеальный? — спросил Кристиан. — Идеальный включал бы обещание пережить семейный ужин с Джанин, мной и всеми возможными угрозами в адрес жениха. Дмитрий кивнул. — Я готов. — Смело, — пробормотал Озера. — Безрассудно, но смело. Альберта, наблюдавшая за сценой с выражением строгого терпения, наконец вмешалась: — Поздравления — это прекрасно. Но зал заседаний всё ещё не место для семейного приёма. Роуз нужно отдохнуть. — Альберта, только не вы, — вздохнула Хэзевей. — Я думала, после сегодняшнего голосования вы будете на моей стороне. — Я на вашей стороне. Поэтому хочу, чтобы вы не упали перед половиной Совета. Аргумент был неприятно убедительным. Роуз уже чувствовала, как усталость тянет вниз. Мундир, стояние, напряжение, выступление — всё это требовало сил, которых после ран ещё не было в достатке. Дмитрий заметил это и мягко коснулся её локтя. — Пойдём. — Я могу идти сама. — Я знаю. — Но ты всё равно будешь рядом? — Да. — Хорошо. Только без вида, будто я сейчас рассыплюсь. — Постараюсь. — Ненавижу это слово. — Я знаю. Лисса обняла подругу осторожно, помня о ребре. — Мы поговорим позже. О свадьбе. О платье. О дате. О том, что я буду подружкой невесты. — Кто сказал, что будет подружка невесты? Василиса отстранилась и посмотрела на неё так, будто Роуз сказала нечто совершенно абсурдное. — Я королева. Я сказала. — Вот как власть портит людей. — Смирись. Кристиан склонился к Дмитрию. — Мой совет: не спорь с ними, когда они начнут обсуждать цветы. Просто кивай. Иногда говори «как скажешь». Это сохраняет жизнь. — Ты уже проходил это? — спросил Беликов. — Я живу рядом с Лиссой. Каждый день — подготовка к политическому и эмоциональному выживанию. — Я всё слышу, — сказала Василиса. — Я на это и рассчитывал. Когда королевская пара отошла к Джилл, а Эдди снова занял место рядом с ними, зал стал постепенно пустеть. Роуз прислонилась к холодной стене в боковом коридоре и наконец позволила себе выдохнуть так, будто только что отбегала десять кругов вокруг Академии. Дмитрий остановился рядом, не задавая лишних вопросов. Его пальцы нашли её руку — твёрдо, уверенно, с той осторожностью, с которой он держал оружие. Роуз не отдёрнула ладонь. Наоборот, крепче сжала его пальцы. — Тайна раскрыта, — пробормотала она. — Осталось дождаться газет с заголовком: «Кровавый клинок и Бог боя официально сказали «да». — Очень длинный заголовок, — заметил Беликов. — Журналисты справятся. Они всегда находят способ испортить жизнь красиво. — Ты в порядке? Роуз помолчала. Можно было ответить привычное «да», но после всего, что случилось, ложь казалась слишком утомительной. — Не совсем. Дмитрий повернулся к ней полностью. В коридоре было почти пусто, только вдалеке переговаривались стражи. За закрытыми дверями Совета всё ещё звучали приглушённые голоса, но здесь они будто оказались в отдельном пузыре. — Боль? — Немного. Но не только. Он не торопил. Просто ждал. В этом тоже была его сила: Дмитрий умел молчать так, что рядом с ним хотелось говорить правду. — Всё это, — Роуз подняла руку с кольцом, потом кивнула в сторону зала, где ещё недавно обсуждали службу, смерть, Наталью и будущее дампиров. — Помолвка. Совет. Возрастной ценз. То, что я снова оказалась в центре какой-то катастрофы. Это будто новый уровень игры, а инструкцию никто не выдал. — Инструкции редко помогают. — Говорит человек, который наверняка читал учебники по боевой тактике вместо сказок на ночь. — Сказки тоже бывают полезны. — О да. Особенно те, где все не умирают. Он мягко провёл пальцем по её ладони, рядом с кольцом. — Ты боишься свадьбы? — Я боюсь не свадьбы. Хотя мысль о том, что Лисса и Джилл могут получить доступ к цветам, платьям и приглашениям, тоже пугает. Я боюсь того, что будет после. — После? — Да. Быть стражем я понимаю. Драться понимаю. Спасать кого-то, бросаться в опасность, принимать дурацкие решения под давлением — в этом я почти профессионал. Но быть женой? Быть счастливой? Строить жизнь, а не просто выживать? Вдруг я всё сломаю? Дмитрий слушал очень внимательно. Не перебивал. Не улыбался снисходительно. Не говорил, что страх глупый. За это Роуз любила его ещё сильнее, хотя иногда такая серьёзность выбивала почву из-под ног. — Ты уже ломала многое, — сказал он наконец. — Правила. Ожидания. То, что другие считали неизменным. Но не нас. Горло у неё сжалось. — Иногда мне кажется, что мы умеем только проходить через огонь. Что если однажды станет тихо, мы просто не будем знать, что делать. — Тогда будем учиться. — Просто так? — Да. — Ты говоришь это так, будто счастье — боевой навык. — Возможно, для нас так и есть. Роуз неожиданно рассмеялась. Смех был тихим и быстро оборвался из-за ребра, но всё равно стал настоящим. — Ты понимаешь, насколько это печально? — Понимаю. — И всё равно звучит логично. — Мы уже учились всему вместе, — сказал Дмитрий. — Доверять. Возвращаться. Прощать. Жить после того, что должно было нас уничтожить. Значит, научимся и этому. Она уткнулась лбом ему в грудь. Через ткань мундира слышался ровный стук сердца. Этот звук отгонял кошмары лучше любого лекарства. Роуз закрыла глаза и позволила себе на несколько секунд просто стоять рядом, не быть символом, пациенткой, целью, аргументом в Совете или будущей невестой, о которой будут шептаться по Двору. Просто Розмари. Просто рядом с ним. — Только обещай, — пробормотала она, — если я превращусь в невесту, которая истерит из-за цвета салфеток, ты меня остановишь. — Ты уже спорила с Лиссой о шрифте на приглашениях. Роуз подняла голову. — Это было один раз. И Comic Sans действительно преступление против вкуса. — Я запомню это показание. — Не смей использовать его против меня. — Использую, если начнёшь спорить об оттенке лепестков на арке. Она толкнула его кулаком в плечо. Дмитрий легко перехватил руку, притянул ближе и коснулся губами её виска. — Всё будет хорошо, Роза. — Ты не можешь этого знать. — Не могу. — Тогда почему говоришь? — Потому что я буду рядом. И ты тоже. Этого достаточно, чтобы начать. Она хотела ответить, но из-за угла показался Эйб. Отец Роуз остановился на расстоянии, оценивающе посмотрел на них двоих и поднял бровь. — Прерываю важный момент? — Да, — ответила Хэзевей без стеснения. — Прекрасно. Значит, я вовремя. Дмитрий отпустил её руку, но остался рядом. Мазур подошёл ближе, привычно беззаботный на вид, хотя его глаза оставались слишком внимательными. — Лисса уже обсуждает с Джилл, какой должна быть церемония. Кристиан предлагает огненные инсталляции. Джанин сказала, что если кто-то подожжёт фату, она лично пересмотрит список приглашённых. Роуз закрыла глаза. — Мы помолвлены меньше суток. — Семья, дорогая. Это не болезнь, но симптомы похожи. — Папа, скажи им, что мы не собираемся устраивать королевскую свадьбу на весь Двор. — Я могу сказать. Они могут меня проигнорировать. Так обычно работает политика. — Ты криминальный авторитет. Сделай что-нибудь авторитетное. Эйб положил руку на сердце. — Я тронут твоей верой в мои методы, но против Лиссы с планом свадьбы и Джанин с планом безопасности даже я предпочитаю осторожность. Дмитрий посмотрел на него. — План безопасности? — Разумеется. Джанин уже составляет предварительный список угроз для церемонии. Подозреваю, туда вошли стригои, Наталья Озера, ненадёжные поставщики цветов и, возможно, я. — Последнее справедливо, — сказала Роуз. — Неблагодарный ребёнок. Мазур улыбался, но потом стал серьёзнее. Он посмотрел на кольцо на руке дочери, затем на Беликова. — Я шучу, потому что иначе придётся говорить пафосные вещи, а они плохо сочетаются с моим костюмом. — Можно не говорить, — быстро сказала Роуз. — Нельзя. Иногда отцовские обязанности всё-таки догоняют даже меня. Она напряглась, но Эйб неожиданно говорил мягко: — Я рад. Не потому что это красиво, романтично или успокоит сплетников. А потому что рядом с ним ты не пытаешься всё время быть сильнее, чем ты есть. Иногда даже позволяешь себе быть живой. Для тебя это почти подвиг. Роуз сглотнула. Такие слова от отца были опаснее любой шутки. — Ты сейчас испортишь свой образ. — Ничего страшного. Я восстановлю его позже угрозами и дорогими ботинками. Дмитрий слегка склонил голову. — Я буду беречь её. Эйб посмотрел на него без улыбки. — Знаю. Но помни: Розмари не вещь, которую можно спрятать в сейф. Если попытаешься беречь её слишком сильно, она взорвёт сейф, тебя и половину стены. — Я уже понял. — Хорошо. Тогда у вас есть шанс. Отец ушёл так же внезапно, как появился. Роуз некоторое время смотрела ему вслед, потом тихо выдохнула. — Это было почти благословение? — Думаю, да. — У нас странная семья. — Да. — Ты можешь ещё сбежать. — Нет. — Точно? — Роза. Она улыбнулась. Усталость снова накатила волной, и на этот раз скрыть её не удалось. Дмитрий тут же заметил. — Тебе нужно отдохнуть. — Я знаю. — Пойдём. — Только не говори Олендзки, что я сама признала это. — Не скажу. — И Лиссе не говори. — Это будет сложнее. — Предатель. Он осторожно поддержал её за локоть, и они пошли по коридору к защищённым апартаментам при медицинском крыле. За окнами Королевский Двор жил после страшной ночи: стражи меняли посты, морои спешили по делам, где-то шли ремонтные работы, где-то, вероятно, уже готовили официальные сообщения семьям погибших. Мир не стал безопаснее после одного решения Совета и одной объявленной помолвки. Наталья Озера всё ещё была на свободе. Стригои отступили, но не исчезли. Внутренний предатель мог всё ещё находиться рядом. Возвращённый возрастной ценз даст дампирам право служить раньше, но вместе с этим принесёт новые споры, новые обязанности и новые потери. Роуз понимала всё это слишком ясно. … И всё равно, когда они с Дмитрием вошли в комнату, когда дверь закрылась, а шум Двора остался за стенами, она снова посмотрела на кольцо. Тонкий металл блеснул в мягком свете, и сердце стражницы сжалось от странного, почти непривычного чувства. Не от страха. Не от боли. От надежды. Она всё ещё была стражем. Всё ещё была Хэзевей, которая бросается в опасность, спорит с врачами, раздражает Совет и не умеет молчать, когда речь идёт о справедливости. Но теперь она была ещё и невестой. Женщиной, которая не просто выжила после очередной попытки мира сломать её, а осмелилась выбрать будущее. Дмитрий снял мундир и аккуратно повесил его на спинку кресла. Потом помог Роуз устроиться на диване, хотя она ворчала ровно столько, сколько требовало её достоинство. Он принёс воду, поправил подушку, проверил, не разошлась ли повязка, и всё это делал с таким сосредоточенным спокойствием, будто забота была не жестом нежности, а частью боевой дисциплины. — Ты сейчас выглядишь довольным, — заметила она. — Потому что ты лежишь. — Ужасно низкие стандарты счастья. — После последних дней — вполне разумные. Роуз протянула ему руку. Дмитрий сел рядом, и она переплела их пальцы. — Сегодня мы что-то изменили, да? — Да. — Не всё. — Всё сразу не меняется. — Жаль. Было бы удобно. — Ты бы всё равно нашла, с чем спорить. — Это часть моего очарования. — Знаю. Она прищурилась. — Ты слишком часто со мной соглашаешься. Это подозрительно. — Я выбираю битвы. — И эту проиграл? Он посмотрел на кольцо, потом на неё. — Эту выиграл. Роуз замолчала. Иногда Дмитрий говорил такие вещи совершенно спокойно, почти буднично, и именно поэтому они попадали прямо в сердце. Она опустила голову ему на плечо, осторожно, чтобы не задеть ребро, и позволила себе закрыть глаза. … За дверью продолжался мир: опасный, несправедливый, требовательный. В нём были Совет, корона, законы, стригои, беглая Наталья Озера и будущие битвы, которых пока никто не мог предсказать. Но здесь, в короткой передышке между решениями и угрозами, Розмари Хэзевей впервые за долгое время почувствовала не только долг. Она почувствовала жизнь. И, чёрт возьми, ей начинало нравиться это ощущение.