Нападение на Королевский Двор.

Вечер опустился на дом мягко и почти незаметно, оставив в воздухе ту редкую, непривычную тишину, которую Розмари Хэзевей всё ещё не умела принимать без подозрения. После недель, наполненных ранениями, заседаниями, усиленной охраной, разговорами о Наталье Озера и бесконечными запретами Олендзки, спокойствие казалось не подарком, а ловушкой. Слишком ровное. Слишком тихое. Слишком похожее на паузу перед новым ударом. И всё же в этот вечер Роуз почти позволила себе поверить, что иногда день может закончиться без крови, без тревоги и без очередного сообщения, от которого мир сдвигается с места. Она стояла перед зеркалом, заплетая волосы в свободную косу. Домашний халат чуть сползал с плеча, под ним были обычные топ и шорты — ничего героического, ничего парадного, никакого мундира, никаких знаков отличия. Просто жизнь. Простая, тёплая, почти невозможная после всего пережитого. На безымянном пальце тихо блестело кольцо, и стражница каждый раз замечала его с новым, странным чувством. Не привыкла. Ещё не успела. Слишком недавно она лежала под аппаратами, спорила с врачами и убеждала всех, что может ходить сама. Слишком недавно Совет обсуждал право дампиров служить с восемнадцати. Слишком недавно Лисса, Джилл и Кристиан уже начали вести себя так, будто свадьба Роуз и Дмитрия — государственный проект повышенной важности. День выдался неожиданно спокойным. Без нападений. Без срочных вызовов. Без истерик из-за перепутанных патрулей со стороны её будущего мужа, который относился к расписаниям так, будто в них была записана тайная структура мироздания. Утром Розмари виделась с Лиссой и Кристианом, чтобы обсудить, как именно объявить Двору о помолвке так, чтобы это не превратилось в новую политическую драму. Сначала всё шло почти официально: королева говорила о безопасности, пресс-службе, реакции старших кланов и том, что «не стоит позволять слухам формировать повестку». Роуз слушала, пила кофе и пыталась не выглядеть так, будто предпочла бы сражаться с тремя стригоями, чем обсуждать «форму публичного сообщения». Почти получилось. До тех пор, пока Василиса не произнесла фразу, от которой Хэзевей едва не захлебнулась. — То есть ты и Беликов действительно обручились тайно? Роуз закашлялась, поставила кружку на стол и уставилась на подругу. — Что значит «тайно»? Мы не проводили ритуал в подземелье при свечах. Кристиан, устроившийся рядом с Лиссой, лениво приподнял бровь. — Жаль. Звучит куда интереснее обычной помолвки. — Не помогай, Озера. — Я и не помогаю. Я наблюдаю, как ты проигрываешь разговор о собственной свадьбе. Это редкое удовольствие. Лисса попыталась скрыть улыбку за ладонью, но вышло плохо. С тех пор как она стала королевой, в ней появилось больше сдержанности, больше власти, больше усталости. Но рядом с Роуз иногда всё ещё прорывалась та девчонка из Академии Святого Владимира, которая могла смеяться над полной ерундой и делать вид, что мир не висит на волоске. — Мы не скрывали, — буркнула Хэзевей. — Просто не вывесили кольцо на главных воротах Двора. — О, настоящее чувство, — протянул морой огня. — Без публичного заявления, без официального портрета, без лозунга «любовь победила бюрократию». Почти трогательно. — Ты можешь хотя бы пять минут не язвить? — Нет. Но могу делать это тише, если Лисса попросит. — Кристиан, — сказала королева мягко. — Видишь? Уже прошу сам себя. Роуз закатила глаза, но всё равно улыбнулась. Они спорили долго: о том, нужно ли делать объявление до Бала Равноденствия, стоит ли упоминать в официальной формулировке недавнее решение Совета, сколько людей попытается превратить помолвку стражницы королевы в политический символ, и сколько времени понадобится Джилл, чтобы начать предлагать варианты цветов. Кристиан уверял, что свадьба без огненных инсталляций будет преступлением против эстетики. Лисса делала вид, что полностью против, хотя в её глазах уже рождался опасный интерес. Роуз пригрозила, что если кто-то подожжёт хотя бы край фаты, церемония превратится в спарринг. Это было почти как раньше. Колкости, смех, перебранки, тёплая усталость после разговора, где никто не умирал и не отдавал приказов. Потом Дмитрия задержали. Он вместе с Кристианом ушёл обсуждать меню для будущего бала, потому что, по словам Озеры, «Беликов хочет, чтобы всё было строго и съедобно, а Лисса хочет, чтобы всё было красиво и съедобно, и кто-то должен спасти праздник от унылой курицы».

***

Роуз вернулась домой раньше. За дверью стояла охрана, но внутри было тихо. Слишком тихо, если честно, однако стражница заставила себя не искать угрозу в каждом углу. Она прибрала кухню, помыла чашки, протёрла стол и даже взялась за полы — не потому что это было нужно срочно, а потому что рутинные дела успокаивали лучше любого лекарства. После жизни, где каждый день мог сорваться в бой, простая тряпка в руках казалась почти якорем. Она как раз выжимала воду в ведро, когда раздался стук. Тихий. Один раз. Неуверенный — или хорошо сыгранный. Роуз выпрямилась и посмотрела на часы. Рано. Слишком рано для Дмитрия. Он бы вошёл сам: ключ у него был. Охрана у внешнего входа должна была предупредить, если пришёл кто-то из своих. Внутри мгновенно поднялось то самое предчувствие — вязкое, липкое, неприятное, будто тень коснулась затылка холодными пальцами. — Кто там? — спросила она. Ответа не было. Стражница медленно положила тряпку на край ведра. На кухне стояла такая тишина, что слышно было, как капля воды сорвалась на плитку. Роуз протянула руку к серебряному колу, который всегда держала поблизости, даже дома. Привычка. Паранойя. Здравый смысл. Она сунула оружие за пояс, подошла к двери и повернула замок, оставив только узкую щель. На пороге стоял Джесси Зеклос. Та же ухмылка, которую Роуз помнила ещё по Академии. Та же самодовольная ленца в глазах, будто весь мир обязан был расстилаться перед ним ковром. Только теперь в его лице было что-то неправильное. Не страх. Не раскаяние. Пустота. Слишком ровная, слишком чужая. — Ты? — выдохнула Хэзевей. Джесси улыбнулся шире. — Привет, Роуз. Она сильнее сжала край двери. — Что ты здесь делаешь? — Меня послали за тобой. Фраза прозвучала легко, почти игриво, но под ней проступала холодная сталь. Розмари уже вдохнула, собираясь захлопнуть дверь и ударить, когда за спиной раздался резкий металлический звон. Не со стороны коридора. Из дома. Поздно. Она обернулась на долю секунды — и этого хватило. Тень метнулась сбоку. Удар пришёлся по виску. Свет вспыхнул белым пламенем, пол ушёл из-под ног, воздух будто провалился сквозь пальцы. Роуз попыталась выхватить кол, но чья-то рука выкрутила запястье с такой силой, что пальцы разжались. Где-то рядом опрокинулось ведро, вода хлынула по плитке. Последним, что она увидела, была ухмылка Джесси. И ещё одна фигура за его спиной — высокая, неподвижная, с лицом, скрытым в тени. Потом темнота сомкнулась.

***

Дмитрий Беликов возвращался домой уставшим, но почти спокойным. После долгих обсуждений с Кристианом у него гудела голова от количества предложенных закусок, десертов, вариантов сервировки и особенно от драматичного спора о курином рулете, который, как уверял Озера, «может разрушить репутацию бала ещё до первого танца». Всё это было непривычно. Почти смешно. После нападения на Двор, ранений Роуз, поисков Натальи и заседаний Совета разговоры о меню казались чем-то из другой жизни. Мирной. Нормальной. Такой, в которой люди спорят о еде, цветах, платьях и музыке, а не о маршрутах эвакуации и списках погибших. Именно поэтому Беликов позволил себе улыбнуться. Ненадолго, едва заметно, но искренне. Помолвка состоялась. Розмари сказала «да». Лисса снова смеялась, пусть и прятала усталость за королевской выдержкой. Кристиан ворчал, но смотрел на будущую свадьбу так, будто уже готов был защищать её от всех скучных решений. Джилл едва не светилась от восторга. Даже Джанин, угрожая потенциальным нарушителям безопасности церемонии, выглядела менее суровой, чем обычно. Но чем ближе Дмитрий подходил к дому, тем сильнее внутри сгущалось липкое чувство тревоги. Сначала он решил, что это привычка. Последние недели приучили ждать удара даже от пустого коридора. Потом тревога стала острее. Не мысль даже — удар, мгновенный и холодный: с Розой что-то случилось. Он ускорил шаг. Страж у внешнего входа стоял на посту, но выглядел странно растерянным. — Она дома? — спросил Беликов. — Да, страж Беликов. То есть… должна быть. Никто не выходил. Дмитрий не стал отвечать. Он вошёл в дом и сразу понял: что-то не так. Дверь поддалась слишком легко. Внутри стояла тишина, но не та, которая бывает в доме, где ждут. Эта была мёртвой. Застывшей. Неправильной. — Роза? — позвал он. Ответа не последовало. Беликов прошёл дальше. Один шаг. Второй. И остановился в кухне так резко, будто тело само отказалось двигаться. На полу лежала мокрая тряпка. Опрокинутое ведро разлило по плитке мутную воду. Домашний халат Розмари валялся бесформенным пятном возле стола. Рядом — серебряный кол. Тот самый, который она никогда не оставила бы просто так. Возле двери на задний двор темнело маленькое пятно крови, частично размытое водой, будто кто-то попытался стереть след и не успел или не посчитал нужным стараться. Дмитрий опустился на корточки. Пальцы коснулись пола рядом с пятном, но не самого следа. На плитке отпечатались следы тяжёлых ботинок. Несколько разных. Не один нападавший. Значит, охрану обошли. Или отвлекли. Или кто-то из тех, кого пропустили, был знаком. Воздух стал тяжёлым, как перед бурей. Беликов поднялся. Внутри не было паники в привычном смысле. Паника — это хаос. То, что поднялось в нём, было хуже: ледяная, собранная, почти беззвучная ярость, под которой сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в висках. Он проверил комнаты быстро, чётко, уже зная, что не найдёт её. На столе ничего. На полу у входа — ещё одна размазанная капля. На косяке — едва заметная царапина, как от металлического предмета. У задней двери — след чужой подошвы. … Когда он вышел к Дворцу, его остановил молодой дампир. — Страж Беликов, вам… вам передали письмо. Дмитрий посмотрел на конверт. Белая бумага. Без печати. Его имя написано женским почерком — аккуратным, почти изящным. Он взял письмо, но не открыл. Слишком хорошо понял ещё до того, как прочитал.

***

Через несколько минут дверь кабинета Василисы Драгомир распахнулась после короткого, формального стука. Внутри находились королева, Кристиан Озера и несколько старейшин. Лица присутствующих были напряжёнными — шло очередное обсуждение безопасности Двора. Но когда Лисса увидела выражение на лице Беликова, она поднялась мгновенно. — Страж Беликов? Что случилось? — Мне нужно говорить с вами сейчас, — сказал он. Голос был низким, жёстким, как натянутая струна. Старейшины возмущённо зашевелились, но королева уже подняла руку. — Все выйдите. — Ваше Величество, мы не закончили… — Сейчас. В этом слове было столько власти, что спорить никто не решился. Через минуту в кабинете остались только Лисса, Кристиан и Дмитрий. Озера больше не выглядел насмешливым. Он уже понял, что произошло что-то хуже обычного вызова. — Где Роуз? — тихо спросила Василиса. — Она должна была заступить на дежурство час назад. Беликов протянул конверт. — Её похитили. Лисса побледнела так резко, что даже губы потеряли цвет. Кристиан вскочил с кресла. — Что? Королева разорвала конверт дрожащими пальцами. Глаза быстро пробежали строки. С каждой секундой лицо Василисы становилось всё более застывшим, будто эмоции не исчезли, а превратились в лёд. — Это Наталья, — прошептала она. — Наталья Озера. Кристиан выругался сквозь зубы. — Читай. Лисса глубоко вдохнула, но голос всё равно сорвался на первом слове: — «Ты ведь уже заметил, да, Дмитрий? Зря ты не согласился на моё предложение тогда. Всё могло быть иначе. Мы могли быть вместе. А эта маленькая Хэзевей охраняла бы свою королеву и знала своё место. Теперь поздно. Ты выбрал её — значит, потеряешь её. Живой ты её больше не увидишь, если не придёшь за мной. Мы начнём сначала. Ты и я. Без неё. Без короны. Без всех, кто встал между нами. Люблю тебя. Таша». В кабинете повисла тишина. Не обычная — оглушительная, пустая, такая, в которой даже дыхание звучит слишком громко. Кристиан первым нарушил её: — Она окончательно сошла с ума. Дмитрий не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к письму в руках Лиссы. Каждая строка будто въедалась под кожу. Ты выбрал её — значит, потеряешь её. Наталья хотела не просто убить. Она хотела заставить его смотреть. Заставить чувствовать вину. Превратить Роуз в наказание за выбор, который никогда не принадлежал Таше. — Она действует не одна, — сказал Беликов. — В доме было несколько следов. Охрана не видела выхода. Значит, кто-то помог пройти внутрь или отвлёк пост. Лисса уже двигалась к двери. — Эдди! Дверь открылась почти сразу. Кастиль вошёл с рукой у пояса, готовый к приказу. — Ваше Величество? — Роуз похищена. Похититель — Наталья Озера. Поднять внутреннюю тревогу без публичного объявления. Закрыть периметр. Проверить всех, кто проходил к жилому крылу за последние четыре часа. Найти Альберту, Ганса, Майкла, Мередит. И Соню Таннер. Срочно. Эдди на секунду побледнел, но кивнул сразу. — Да, Ваше Величество. — И Джилл, — добавила Лисса. — Удвоить охрану. Немедленно. — Уже выполняю. Кристиан подошёл ближе к столу и опёрся ладонями о поверхность. Вокруг его пальцев на мгновение дрогнул жар — не пламя, только вспышка стихии, которую он тут же подавил. — Я иду с отрядом. — Нет, — резко сказал Дмитрий. Озера повернулся к нему. — Моя тётя похитила твою невесту. Моя семья снова притащила смерть к вашим дверям. Не говори мне «нет». — Это может быть ловушка и для тебя. — Тем более я иду. Если она использует фамилию Озера, старые контакты или тех, кто всё ещё считает её жертвой обстоятельств, я смогу распознать больше, чем любой страж. Лисса посмотрела на Кристиана. Страх в её глазах боролся с пониманием. — Ты не будешь геройствовать. — Я вообще-то планировал быть раздражающе полезным. — Кристиан. — Я вернусь, — сказал он тише. — И Роуз вернётся. Королева закрыла глаза на секунду, потом кивнула.

***

Через двадцать минут внутренний двор уже заполнялся отрядом. Тридцать лучших бойцов, поднятых по тревоге, стояли в полной экипировке. Альберта командовала подготовкой с ледяной точностью, Ганс проверял данные по маршрутам, Эдди сверял списки, Мередит молча распределяла аптечки и запасные колы. Майкл Таннер приехал вместе с Соней; моройка выглядела бледной, но собранной. Её сила духа могла понадобиться, если связь с Роуз удастся отследить. Лисса говорила с Соней в стороне. Королева держалась прямо, но пальцы у неё дрожали. — Ты знала, что ей снятся кошмары? — спросила Василиса тихо, почти без голоса. Соня опустила глаза. — Да. — Почему ты не сказала? — Она просила. Сказала, что справится. Что не хочет, чтобы вы с Дмитрием сходили с ума ещё сильнее. Лисса сжала губы, словно пыталась удержать сразу крик и слёзы. — Конечно. Это так похоже на неё. Соня подняла взгляд. В её лице было что-то ещё. Не только вина. Страх. — Ваше Величество… есть другое. — Что? Моройка глубоко вдохнула. — Я проверяла её после первого сильного обморока и потом ещё раз, когда Олендзки попросила оценить воздействие духа. Результаты были слишком ранними, мы хотели подтвердить. Роуз просила никому не говорить, пока не будет уверенности. Но теперь… теперь вы должны знать. Лисса побледнела ещё сильнее. — Соня. — Роуз беременна. Мир будто остановился. На мгновение не стало двора, отряда, приказов, Натальи, стригоев и ветра. Василиса смотрела на Соню, не в силах произнести ни слова. Потом одна рука легла на живот — почти бессознательно. Вторая вцепилась в край стола. — Что?.. — выдохнула королева. — Как давно? — Срок маленький. Очень маленький. Поэтому она и хотела дождаться подтверждения. Знали только я, Олендзки и… кажется, она собиралась сказать Дмитрию сама. Лисса закрыла рот ладонью. Глаза наполнились слезами. — Она не сказала ему. — Не успела. Не успела. Эти слова ударили страшнее любого крика. Не успела. Вся их жизнь, казалось, состояла из таких слов: не успели сказать, не успели проститься, не успели защитить, не успели выбрать нормальное утро вместо очередной катастрофы. Василиса резко повернулась к Дмитрию. Он стоял в нескольких шагах, разговаривая с Альбертой, но увидел её лицо и замолчал. — Лисса? Королева подошла к нему. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы заставить себя говорить. — Дмитрий… Соня сказала… Роуз беременна. Беликов будто не сразу понял смысл. Он смотрел на Василису, и впервые за всё время его собранность дала трещину настолько явно, что даже Альберта отвела взгляд. — Что? — Она хотела подтвердить. Хотела сказать тебе сама. Срок маленький, но… Дмитрий закрыл глаза. На одну секунду. Потом открыл, и в них уже не было места ничему, кроме цели. Теперь это было не просто похищение. Не только месть Натальи. Не только безумная попытка наказать его через Розмари. На кону были две жизни. Женщина, которую он любил, и ребёнок, о существовании которого узнал в тот миг, когда мог потерять их обоих. Альберта заговорила первой, потому что кто-то должен был удержать мир от полного распада. — Выходим немедленно.

***

Розмари пришла в себя рывком — не полностью, а будто на поверхность тёмной воды её выбросило на секунду, чтобы снова утянуть вниз. Холод. Боль. Тошнота. Запах сырости, плесени и железа. Под щекой была грубая ткань матраса, влажная и неприятная. Запястья стягивали верёвки. Лодыжки тоже. Руки онемели, плечи горели от неудобного положения, ребро отзывалось при каждом вдохе так резко, что перед глазами вспыхивали мутные пятна. Она попыталась пошевелиться — и сразу пожалела. Тело слушалось плохо. Голова кружилась, во рту стоял привкус крови. Серебряного кола не было. Связи с Лиссой она почти не чувствовала. Не потому что связь исчезла, а будто её завернули в мокрую плотную ткань. Роуз потянулась сознанием к подруге, отчаянно, почти вслепую. На миг услышала далёкие голоса, шорох, чужой страх — и провалилась обратно. Спокойно. Дышать. Не паниковать. Команды звучали в голове голосом наставников, голосом матери, голосом Дмитрия. Но тело знало правду: она была ранена, связана и одна. И теперь у неё был не только собственный страх. Рука инстинктивно дёрнулась к животу, но верёвки не позволили. Внутри поднялась холодная, почти ослепляющая ярость. Она не успела сказать Дмитрию. Не успела увидеть его лицо, не успела подобрать слова, не успела испугаться и обрадоваться вместе с ним. Наталья украла не только её безопасность. Она украла этот момент. Наверху хлопнула дверь. Послышались шаги. Сначала один человек. Потом второй. Знакомый голос — ленивый, но странно пустой: — Она очнулась. Джесси. Розмари заставила себя открыть глаза. Лестница в подвале была старой, деревянной. По ступеням спустился Зеклос. Тот самый мальчишка, который когда-то пытался играть в превосходство в Академии, теперь выглядел хуже: серое лицо, тусклые глаза, движения без прежней самоуверенности. Не стригой. Нет. Живой. Но сломанный. Напуганный настолько давно, что страх стал частью кожи. — Джесси, — прохрипела она. — Что ты сделал? Он не ответил. Подошёл, грубо поднял её под руки. Роуз попыталась ударить плечом, но тело не выдержало. Боль ослепила, дыхание сбилось. Зеклос вытащил её наверх, волоча почти без усилий, и бросил на ковёр в гостиной. … Комната была неожиданно уютной. Слишком уютной для места, где держали пленницу. Камин, тяжёлые шторы, дорогие кресла, запах духов и дыма. У окна стояла Наталья Озера. Она выглядела почти красивой. В этом и было самое страшное. Безумие не всегда уродовало лицо сразу. Иногда оно пряталось за гладкой кожей, аккуратной причёской и спокойной осанкой женщины, которая решила, что имеет право переписать чужую жизнь. Но глаза выдавали её. В них не было прежней мягкости. Только мания, обида и неестественный блеск. — Ты не стоишь его, — сказала Наталья. Роуз попыталась подняться на локоть. Не получилось. — Приятно видеть, что ты всё ещё начинаешь разговор с комплекса превосходства. Озера медленно повернулась. Улыбка на её губах не дрогнула. — Даже сейчас язвишь. Маленькая, грязная, самоуверенная Хэзевей. — А ты всё ещё думаешь, что если повторять оскорбления достаточно часто, Дмитрий внезапно передумает? Лицо Натальи исказилось на долю секунды. Потом снова стало спокойным. — Он должен был быть моим. — Люди не становятся твоими только потому, что ты решила. — Ты ничего не понимаешь. — Понимаю больше, чем хотелось бы. Наталья подошла ближе. Розмари увидела у неё в руке тонкий металлический предмет — не кол, не нож. Небольшой амулет или устройство, исписанное знаками, от которых неприятно тянуло по коже. Не природная стихия мороев. Не чистый дух. Что-то испорченное, собранное из чужой силы, боли и желания причинять боль. — Я покажу тебе, — тихо сказала Озера, — что значит потерять всё. Она провела пальцами по поверхности артефакта почти нежно, как будто это было что-то дорогое. На мгновение в её взгляде мелькнуло воспоминание — не ярость, не безумие, а что-то человеческое. Тень той Натальи, которая когда-то могла смеяться, спорить, любить без разрушения. Но это исчезло так же быстро, как появилось. — Я пыталась быть терпеливой, — продолжила она почти шёпотом. — Пыталась ждать. Пыталась быть той, кого он выберет сам. Но ты… ты всё испортила. Роуз смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается не только злость, но и холодное понимание: это не просто враг. Это человек, который когда-то мог быть другим. И именно это делало происходящее страшнее. Первый импульс ударил в плечо — не пламя в привычном смысле, а раскалённая волна, прожигающая ткань и кожу так, что дыхание сорвалось. Но на этом Наталья не остановилась. Она не просто била — она наблюдала. Второй удар пришёлся в бок, точно туда, где уже была травма. Озера чуть наклонила голову, словно изучая реакцию, словно проверяя, насколько глубоко может зайти. — Больно? — спросила она тихо. — Конечно больно. Я знаю, где бить. Третий импульс был слабее, но длиннее — тянущий, изматывающий, будто боль не вспыхивала, а медленно разливалась по телу, не давая ни секунды передышки. Роуз стиснула зубы, но тело всё равно дрогнуло. — Ты думаешь, я просто хочу тебя убить? — Наталья усмехнулась. — Нет. Это было бы слишком просто. Слишком быстро. Она провела артефактом ближе к коже Роуз, не касаясь, но заставляя воздух вокруг нагреваться. — Я хочу, чтобы он почувствовал это. Чтобы понял, что значит терять. Чтобы знал, что это ты виновата. Ещё один импульс — резкий, короткий, как удар ножом. Роуз не удержала тихий стон. Наталья замерла на секунду, прислушиваясь, словно наслаждаясь этим звуком. — Вот так, — прошептала она. — Почти достаточно. Она выпрямилась, и на мгновение её лицо снова стало странно спокойным. — Знаешь, я ведь любила его правильно, — сказала она вдруг. — Я бы не заставляла его страдать. Я бы не втягивала его в это всё. Роуз с трудом подняла голову. — Ты уже… заставляешь. Эти слова ударили сильнее любого оружия. Лицо Натальи снова исказилось — теперь уже без попытки скрыть. — Нет, — резко сказала она. — Это ты заставляешь. Ты — причина. Она снова подняла руку. — Кричи. Пусть он почувствует, что не успел. Роуз прикусила язык до крови. Она не даст ей этого. Не отдаст победу. Не позволит этой женщине превратить её боль в подарок для собственных фантазий. — Он… придёт, — выдохнула Хэзевей. — Конечно придёт, — ласково сказала Озера. — В этом весь смысл. Она подняла руку снова.

***

Поисковый отряд вышел по следу меньше чем через час после обнаружения письма. Соня и Лисса работали вместе, но связь с Роуз была забита помехами: кто-то использовал артефакт или старую защиту, искажавшую духовное восприятие. Василиса несколько раз пыталась прорваться через связь, но каждый раз отступала бледнее прежнего. Кристиан держался рядом, не вмешиваясь, хотя по его лицу было видно, как дорого ему даётся молчание. — Севернее, — наконец сказала Соня, сжимая виски. — Не сам Двор. Старый дом за линией леса. Там раньше была охотничья резиденция одного из боковых родов. Сейчас пустует. — Пустует официально, — уточнил Эйб, появившийся рядом с Джанин. — Неофициально у таких домов часто остаются владельцы, ключи, тайники и слишком много истории. Джанин проверила оружие. — Координаты. Соня назвала место. Альберта сразу отдала распоряжения. Отряд разделили на три группы: первая обходила дом с севера, вторая перекрывала возможные пути отхода, третья шла с Дмитрием, Альбертой, Эдди и Кристианом к главному входу. Лиссу оставили под усиленной охраной у границы безопасной зоны, хотя королева спорила до последнего. — Она моя подруга, — сказала Василиса, голосом, который дрожал от ярости. — И там мой… там ребёнок. — Именно поэтому вы останетесь здесь, — жёстко ответила Джанин. — Если Наталья рассчитывает ударить по всем сразу, вы не подарите ей такую возможность. — Джанин… — Я тоже мать, Ваше Величество. После этих слов Лисса замолчала. Только посмотрела на Дмитрия. Между ними не понадобилось обещаний. Всё уже было сказано страхом. … Дом возник из темноты почти бесшумно: старая резиденция с закрытыми ставнями, заросшей дорожкой и слабым светом за шторами. Снаружи всё выглядело слишком спокойно. Это настораживало сильнее открытой засады. Дмитрий поднял руку. Отряд замер. Внутри раздался приглушённый звук. Не крик даже — обрывок боли, быстро подавленный. Беликов больше не ждал. Дверь не распахнулась — её выбили. Грохот разорвал ночь. Деревянная рама треснула, в коридор ворвались стражи. Вспыхнуло пламя Кристиана, освещая холл резким золотым светом. Из боковых комнат бросились двое стригоев, но Альберта и Эдди встретили их почти одновременно. Серебро сверкнуло, тела рухнули. Где-то наверху Мередит крикнула, что второй выход перекрыт. Дмитрий двигался вперёд, не слыша ничего, кроме собственного сердца и слабого, сорванного дыхания из гостиной. Он увидел Роуз на ковре. Связанная, обожжённая, полуживая, она лежала у ног Натальи. Лицо было бледным до прозрачности, губы разбиты, волосы прилипли к вискам. В этот момент что-то внутри Беликова перестало быть человеческим страхом и стало чистым действием. Без слов. Без колебаний. Без мыслей о себе. Наталья повернулась к нему. В её лице вспыхнула радость — безумная, почти детская. — Дмитрий… Ты пришёл. Он не ответил. — Я знала. Я знала, что ты придёшь за мной. — Не за тобой, — сказал Беликов. Две короткие секунды Наталья смотрела на него, словно не понимала слов. Потом её лицо исказилось. — Она всё ещё между нами. — Нет, — произнёс он тихо. — Между нами ничего нет. Озера вскинула руку с артефактом, но Кристиан ударил первым. Пламя мороя огня хлестнуло по стене рядом с ней, заставив Наталью отшатнуться. Этого мгновения хватило. Дмитрий метнулся вперёд. Серебряный кол сверкнул в полумраке и вошёл точно в сердце. Глаза Натальи расширились. Не от боли. От потрясения. От последнего, невозможного для неё понимания: он действительно выбрал не её. Выбирал всегда не её. И смерть уже не успевала дать ей второй попытки. Тело Озеры рухнуло на пол. Кристиан развернулся к комнатам, где слышались шорохи. Его пламя поднялось выше, управляемое и точное, отсекая стригоев от выхода, пока стражи добивали тех, кто прятался внутри. Дом наполнился дымом, криками приказов и треском старого дерева. Но Дмитрий уже был на коленях рядом с Роуз. — Роза, — сказал он, и голос надломился. — Роза, посмотри на меня. Она едва шевельнула губами. Глаза приоткрылись на мгновение. — Ты… пришёл… — Я здесь. — Ребёнок… — выдохнула она почти беззвучно. Дмитрий застыл. Потом осторожно, дрожащими пальцами коснулся её лица. — Я знаю. В её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Или ему хотелось так думать. — Прости… не успела… — Тихо. Не говори. Всё будет хорошо. Он понимал, как беспомощно звучат эти слова. Понимал, что не имеет права обещать. Но не мог сказать ничего другого. Альберта опустилась рядом и быстро перерезала верёвки. Эдди уже вызывал медиков и эвакуацию. Кристиан стоял в дверях, пламя вокруг его рук постепенно гасло, но лицо оставалось белым от ярости. — Нужно уходить, — сказала начальница охраны. — Дом нестабилен. Дмитрий поднял Роуз на руки так осторожно, будто она могла рассыпаться от неверного движения. Её голова легла ему на грудь, дыхание было рваным, слишком слабым. Он почувствовал кровь на пальцах, запах дыма, жар ожогов, тяжесть её неподвижного тела — и всё внутри сжалось до одной мысли: держать. Не отпустить. Донести. Спасти. — Держись, родная, — прошептал он. — Я с тобой. Она не ответила. Только пальцы едва заметно дрогнули у его рукава, а потом мир для неё снова погас.

***

Следующие трое суток растянулись в бесконечность. Операции сменяли одна другую: восстановление дыхания, обработка ожогов, переливания, борьба с внутренними повреждениями, стабилизация сердца. Команда врачей работала без остановки. Олендзки почти не покидала операционный блок, отдавая распоряжения таким тоном, что никто не смел задавать лишних вопросов. Соня и Лисса подключались к лечению только тогда, когда врач разрешала: дух мог помочь, но мог и добить истощённый организм, если использовать его без меры. Каждый шаг был риском. Каждое решение — попыткой удержать тонкую границу между жизнью и смертью. … Розмари лежала в реанимации, почти неузнаваемая под бинтами, трубками и марлевыми повязками. Олендзки говорила прямо: тяжёлые ожоги, повреждённые рёбра, травма головы, истощение, воздействие неизвестного артефакта, угроза для беременности. Никаких утешительных формулировок. Никаких красивых обещаний. Только факты, от которых у всех в коридоре каменели лица. Дмитрий не отходил от койки. Почти не ел. Почти не пил. Сидел рядом, сжимая перевязанную руку Роуз так осторожно, будто боялся причинить боль даже через сон. Иногда он шептал ей что-то на родном языке — короткие, тихие слова, которые понимал только он сам. Молитвы детства. Обрывки воспоминаний. Признания, которые раньше казались слишком личными даже для тишины. Иногда просто молчал, глядя на монитор, где каждая зелёная линия становилась мерилом его собственной жизни.

***

На второй день Лисса пришла после очередной попытки исцеления. Она выглядела прозрачной от усталости: светлые волосы собраны небрежно, губы бледные, под глазами тени. Королева опустилась на стул напротив Беликова, и несколько минут они молчали. — Ты должен уйти хотя бы на час, — сказала Василиса наконец. — Отдохнуть. Поесть. Принять душ. Она будет ждать. Дмитрий поднял взгляд. Глаза были красными от бессонницы, воспалёнными, почти пустыми от боли. — Не говори так. — Как? — Будто она может не дождаться. Лисса сжала руки в кулаки. — Я говорю, что она может умереть, если мы все начнём падать рядом с ней один за другим. Ты измучен. Я едва стою. Соня на грани. Олендзки держится на кофе и злости. Но Роуз борется. И если ты хочешь помочь ей, ты должен остаться живым тоже. Он закрыл глаза и впервые за эти дни позволил плечам дрогнуть. — Я ушёл, — выдохнул Беликов. — Оставил её дома. Она была одна. — Она была под охраной. — Недостаточной. — Ты не мог знать. — Я должен был. Лисса встала, подошла ближе и опустилась перед ним на корточки, чтобы он не мог спрятаться за тишиной. — Нет. Ты не бог. Ты человек. Уставший, испуганный человек, который любит её так сильно, что пытается взять на себя даже чужое безумие. Но Наталья сделала это сама. Джесси помог ей сам. Те, кто пропустил их, тоже сделали выбор. Не ты. Дмитрий молчал. — Она борется, — продолжила королева мягче. — Для тебя. Для ребёнка. Для всех нас. Слово ребёнок повисло между ними хрупким кристаллом. Беликов наклонился, прижимая лоб к руке Розмари. — Я даже не успел услышать это от неё. Лисса отвернулась к окну, потому что слёзы снова подступили слишком близко. — Она хотела сказать красиво. Или неловко. Скорее всего, сначала бы пошутила, потом испугалась, потом разозлилась на себя за страх. — Да, — прошептал он. — Именно так. — Значит, дай ей шанс сделать это, когда проснётся. Адриан Ивашков сидел в углу палаты чаще, чем кто-либо ожидал. Он не пил. Не курил. Не шутил так, как раньше, и от этого становилось тревожнее. Лицо наследника древнего рода осунулось, под глазами легли тени, пальцы нервно перебирали край рукава. Дух ел его изнутри медленно и упорно, но Адриан не уходил. Иногда он смотрел на Роуз так, будто видел не только тело на койке, а что-то за пределами комнаты.

***

Однажды ночью, когда Лисса вышла из реанимации после очередной короткой попытки исцеления, он заговорил сам. — Я видел её. Королева остановилась. — Где? — В Сумраке. Или в том, что похоже на него. Она стоит в темноте и смотрит. Не говорит. Не зовёт. Просто стоит, будто не уверена, куда идти. Василиса села рядом с ним. Осторожно, будто рядом был не Адриан со всеми своими шутками, а человек, которого можно разбить одним неверным словом. — Возможно, ты видишь страх. Или след её боли. — Нет, — тихо сказал Ивашков. — Я знаю, как выглядит боль. Это была она. — Адриан… — Я ничего не могу сделать, Лисса. Ты связана с ней. Ты королева. Ты можешь исцелять. А я просто сижу здесь и смотрю, как она уходит. — Ты не «просто сидишь». — Правда? Потому что ощущается именно так. Василиса обняла его. Он сначала не ответил, потом всё-таки позволил себе обмякнуть в её руках на несколько секунд. — Ты часть нашей семьи, — сказала она твёрдо. — И ты нужен ей. Даже если сейчас не веришь. Он не ответил. Но впервые за много часов перестал смотреть в пустоту.

***

Джанин и Эйб прилетели на следующий день после спасения, хотя правильнее было бы сказать — ворвались в Королевский Двор так, будто сама география должна была расступиться перед их страхом. Мать Роуз вошла в реанимацию в форме, идеально собранная, с лицом, которое могло бы выдержать доклад о войне. Но стоило ей увидеть дочь, и вся эта сталь треснула. Розмари была почти скрыта под бинтами и аппаратами. Дочь, которая всегда спорила, смеялась, бросалась в бой, доводила командиров до головной боли и заставляла Джанин одновременно злиться и гордиться, лежала неподвижно. Слишком тихо. Слишком хрупко для человека, который всю жизнь казался неуничтожимым. Джанин подошла к изголовью. Рука зависла над перебинтованным виском, словно женщина боялась прикоснуться. Потом всё-таки коснулась — едва заметно, кончиками пальцев. — Сколько жизней ты спасла, девочка? — прошептала она. — Сколько боли взяла на себя? А я всё не могла сказать тебе… Эйб стоял у окна. Его лицо было отвернуто, но пальцы сжимали рукоять ножа, который он всегда носил при себе. — Она выкарабкается, — сказал он тихо. — У неё моя кровь. — И моя, — ответила Джанин. Голос её дрогнул. — Она выживет. И я больше не уйду. Мазур повернулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга без привычных колкостей, без старых обид, без защитных стен. Только двое родителей у постели дочери, которую могли потерять. — Мы останемся, — сказал Эйб. — Да, — произнесла Джанин. — Останемся.

***

На третью ночь состояние Роуз резко ухудшилось. Сначала монитор изменил ритм. Потом медсестра побледнела и нажала кнопку вызова. Через секунды палата наполнилась врачами. — Давление падает! — Ритм нестабилен! — Подготовить разряд! Дмитрий вскочил со стула, но Майкл и Эдди перехватили его почти одновременно. — Не мешай, — резко сказал Кастиль. — Дай им работать. — Уберите руки. — Нет. Беликов смотрел на койку, на врачей, на Олендзки, которая отдавала команды без малейшей дрожи в голосе. Лисса стояла у изголовья с ладонями над грудью подруги, вливая в неё последние силы духа по капле, осторожно, отчаянно, почти на грани. Соня поддерживала королеву за плечо, не давая той сорваться и вложить больше, чем можно. — Разряд! Тело Розмари вздрогнуло. Монитор пискнул. Ритм сорвался, потом снова пошёл неровно. — Ещё раз! Дмитрий перестал дышать. Весь мир сузился до зелёной линии, голоса Олендзки и неподвижного лица Роуз. — Есть пульс! — крикнула одна из врачей. — Слабый, но есть! Олендзки не позволила никому расслабиться. — Стабилизируем. Василиса, достаточно. Ваше Величество, отойдите. Вы сейчас упадёте. — Я могу ещё… — Нет, — отрезала доктор. — Если вы потеряете сознание, я вынесу вас из палаты лично. Кристиан, стоявший у двери, быстро подхватил Лиссу, когда у неё подкосились ноги. Королева попыталась возразить, но сил уже не было. Озера прижал её к себе, не говоря ни слова. В этот раз даже он не нашёл сарказма. Дмитрий вернулся к койке только тогда, когда Олендзки разрешила. Он сел рядом, взял ладонь Роуз и наклонился к ней так близко, что губы почти коснулись перебинтованных пальцев. — Я здесь, любимая, — прошептал он. — Не отпущу. Слышишь? Ты обещала стать моей женой. Ты не имеешь права уходить. В голосе не было стали. Только любовь и страх.

***

Под бинтами, глубоко в тишине, сердце Розмари ударило чуть сильнее. Не настолько, чтобы врачи назвали это чудом. Но достаточно, чтобы Дмитрий почувствовал: она всё ещё борется. Две недели превратились в четырнадцать бессонных ночей и ещё более бессмысленных дней. Время перестало быть временем. Оно стало вязкой массой, в которой тонули все: Дмитрий у койки, Лисса между обязанностями королевы и исцелением подруги, Кристиан рядом с ней, Джанин и Эйб в коридорах, Эдди на постах, Альберта в расследовании, Соня у медицинских карт и духовных следов. Королевский Двор жил дальше, но вокруг реанимации будто образовался отдельный мир. Там говорили тише. Двигались осторожнее. Даже надежда старалась не шуметь. Наталья Озера была мертва. Джесси задержали живым, сломленным, почти невменяемым от страха и зависимости от тех, кто использовал его как приманку. Допросы подтвердили: у Натальи были союзники. Не много, но достаточно, чтобы провести её к Роуз и скрыть следы. Несколько стражей и один техник уже находились под арестом. Альберта не спала почти так же мало, как Беликов, но продолжала разбирать цепочку предательства с такой холодной яростью, что никто не пытался просить снисхождения. Но для Дмитрия всё это было фоном. Настоящий мир лежал на больничной койке и почти не двигался. Адриан больше не мог просто ждать. На четырнадцатую ночь, когда внешнее спокойствие Двора казалось фальшивым, а боль Беликова стала почти осязаемой, Ивашков поднялся со своего места в углу. Тихо, словно боялся, что пол треснет под его шагом. Он подошёл к койке, где лежала Розмари, такая неподвижная, что казалось — даже дыхание боится потревожить её. Дмитрий поднял взгляд. — Что ты делаешь? — То, что должен был сделать раньше. — Адриан… — Я не собираюсь ломать её, Беликов. Я попробую позвать. Олендзки, находившаяся у монитора, посмотрела на него внимательно. Доктор не любила непредсказуемое вмешательство духа, но за две недели она увидела достаточно, чтобы понять: иногда медицина держит тело, а вернуться человек должен сам. — Никакого силового исцеления, — сказала она. — Только контакт. Если показатели ухудшатся — отойдёте. — Понял. Адриан опустил ладони на плечи Роуз — осторожно, поверх одеяла, не касаясь повреждённых участков. Закрыл глаза. Сначала ничего не произошло. Потом воздух в палате будто стал плотнее. Лисса, стоявшая у двери, тихо вдохнула. Она тоже почувствовала движение духа: не яркий поток исцеления, а тонкую нить, протянутую куда-то в темноту. — Ты слышишь меня? — голос Ивашкова был едва слышен. — Роуз, это я. Да, тот самый невыносимый человек, которому ты до сих пор должна хотя бы пять нормальных извинений и один приличный разговор. Кристиан в углу закрыл глаза, но не улыбнулся. Никто не улыбнулся. Все слушали. — Ты не одна, маленькая дампирка, — продолжил Адриан. — Мы все здесь. Лисса держится из последних сил и всё равно выглядит так, будто готова приказать смерти отступить. Беликов пугает врачей одним взглядом. Твоя мать уже мысленно построила новую систему охраны для всего мира. Эйб угрожает людям с таким вдохновением, что почти вернулся к норме. Так что прекращай стоять в темноте и делай то, что умеешь лучше всех. Он сглотнул. Голос дрогнул, но стал крепче. — Возвращайся. Внутри невидимой тишины что-то дрогнуло. Лисса сделала шаг вперёд, но Кристиан мягко удержал её за руку. Дмитрий не двигался. Только смотрел на лицо Роуз, будто боялся моргнуть и пропустить чудо. — Ты обещала жить, — прошептал Адриан. — Не выживать. Жить. Ты слышишь? Тебя ждёт свадьба, ужасные цветы, королевская подружка невесты, спор с Джилл о музыке и мужчина, который, кажется, готов состариться рядом с тобой, если ты наконец перестанешь пугать всех до седины. Пальцы Розмари едва заметно шевельнулись. Сначала это было настолько слабо, что кто-то мог бы принять движение за случайный нервный импульс. Но Дмитрий заметил. Он всегда замечал всё, что касалось её. — Роза? — прошептал он. Адриан наклонился ближе. По его лицу текли слёзы, но он будто не замечал. — Вот так. Ещё шаг. Домой, Хэзевей. Пора домой. Монитор изменил ритм. Не резко. Осторожно. Словно тело, измученное болью, вспоминало дорогу обратно. Олендзки подалась к экрану. — Пульс стабилизируется. Лисса закрыла рот ладонью. Джанин, стоявшая за стеклом, вцепилась пальцами в плечо Эйба. Мазур даже не попытался освободиться.

***

Розмари открывала глаза медленно. Так, будто поднимала самую тяжёлую дверь в своей жизни. Сначала пришла боль. Потом свет. Потом запах антисептика и голоса — далёкие, дрожащие, невозможные. Лицо Адриана нависло над ней: измученное, бледное, живое. По-настоящему живое. — Ты… — голос Роуз был сухим, хриплым, почти беззвучным. — Ты пришёл за мной? Ивашков кивнул. Не смог ответить сразу. Просто взял её руку, и она слабо сжала его пальцы. — Да, — прошептал он наконец. — Но не только я. Роуз медленно повернула голову. Рядом был Дмитрий. Бледный, небритый, с глазами человека, который две недели стоял на краю пропасти и отказывался отойти. Когда их взгляды встретились, вся палата будто исчезла. — Роза, — сказал он. Она попыталась улыбнуться. Получилось едва заметно. — Ты… выглядишь ужасно. На секунду никто не понял, что она сказала. Потом Кристиан выдохнул что-то похожее на нервный смех, Лисса всхлипнула, а Дмитрий закрыл глаза и прижал её пальцы к губам. — Ты тоже, — прошептал он. — Грубо. — Честно. Олендзки вмешалась, хотя голос у неё тоже звучал не так ровно, как обычно: — Всем назад. Пациентка очнулась, но это не повод устраивать праздник в реанимации. Страж Хэзевей, если вы меня слышите, моргните. Роуз медленно моргнула. — Прекрасно. Не пытайтесь говорить много. Не двигайтесь. Не спорьте. Хотя последнее, подозреваю, бесполезно просить. — Доктор… — прохрипела Хэзевей. — Нет. Кристиан тихо сказал: — Она правда вернулась. За стеклянной перегородкой собрались те, кто ждал этого две недели: Василиса с дрожащими губами и сияющими глазами, Джанин с побелевшими пальцами, Эйб с напряжённой челюстью и облегчением, которое он не успел спрятать, Соня со сцепленными в молитве руками, Эдди, стоящий чуть позади, будто всё ещё охранял их от самой судьбы, Альберта, наконец позволившая себе закрыть глаза на секунду. Никто не произносил громких слов. Не нужно было. Розмари Хэзевей вернулась. Не целая. Не исцелённая. Не готовая встать и снова броситься в бой. Но живая. С болью, страхом, будущим, которое ещё предстояло защитить, и обещанием на пальце, которое всё это время оставалось с ней. Дмитрий наклонился ближе, осторожно, чтобы не задеть трубки и повязки. — Я здесь, — сказал он тихо. Её пальцы снова слабо сжали его руку. … За окном занималось утро. Королевский Двор просыпался после ещё одной ночи, которая могла стать концом. Но в палате, где две недели жили только страх и ожидание, впервые прозвучало не отчаяние. Там снова началась жизнь.