Дикая охота. За степными ветрами

Тем вечером Меред так и не удалось никого и ни в чем убедить. Сама формулировка – докажи мне, что тебе это не нужно – казалась ей странной, и Птица в упор не понимала, почему она обязана кому-либо что-то доказывать. Однако ее попытка объяснить такую свою позицию осталась без внимания, и еще полтора часа она без особого энтузиазма бормотала маловразумительные доводы – во всяком случае, именно так ей заявили обе женщины. Где-то в середине этого бестолкового спора Меред вдруг обнаружила, что и Ашвари, и Ранлу устроились на одной кушетке и наблюдают за ней с одинаково скучающими лицами. Периодически, когда Птица запиналась и пыталась собраться с мыслями, южанки принимались негромко обсуждать все сказанное ею прежде – да так непринужденно, будто Меред тут и вовсе не было. Когда озадаченная Чайка смотрела на них, женщины одаривали ее снисходительными улыбками и сообщали друг другу, что она очень мила и трогательна, однако если желает убедить их в чем-либо – ей надо использовать красноречие, а не беспомощный вид. Делали они это очень демонстративно, не скрывая ни лукавых улыбок, ни загадочных переглядов, даже шушукались как закадычные подружки, если Меред обиженно замолкала… И это все приводило ее в такой ступор, что она совершенно не понимала, как ей себя вести с обеими. В конце концов, Ранлу, нарочито тяжело вздохнув, похлопала ее по руке и сочувственно протянула: - Ладно, милая, довольно с тебя на сегодня. Но ты, скажу я тебе, редкостная халтурщица. Не так доказывают, не так убеждают… Давай-ка условимся: пока вы здесь, ты тренируйся потихоньку – мы с усладой твоих очей будем временами снова тебя слушать на этот счет. Постарайся хорошенько в следующий раз! А дальше они вовсю щебетали о том, как сильно отличается остров Меариви от Тиннереда, и какие непохожие нравы царят здесь, и какие люди, и какие законы и порядки… Меред, с трудом уговорив себя прекратить хмуриться, тоже слушала эту беседу, подмечая для себя что-то новое, чего она не знала. Ранлу действительно была родом с архипелага Шаал – ее семья кочевала с одного крохотного острова на другой, а в зиму, когда на побережье Меариви обрушивались жестокие штормовые валы, они уходили в пустыни материка – таковым все южане считали сам Меариви, хоть тот и был невелик. О гордости жителей острова Чайка уже имела представление, поэтому никаких вопросов на этот счет не стала задавать. Ранлу должна была стать ткачихой, как и все женщины ее семьи – вот только проснувшийся дар сделал ее нежеланной дочерью, и как только зимние шторма закончились, а порты вновь начали принимать суда, девушка уплыла на одном из креасских кораблей прочь. В одной из береговых деревушек Андарской степи она нашла старушку-травницу, которая приютила ее на время и учила своему ремеслу, а спустя пару месяцев она ушла вместе со скоморошьей труппой Агара. Под его крылом она провела несколько лет – и до Меред, и после того, как Чайка ушла искать иной судьбы. А еще позже в каком-то городке повстречала будущего своего мужа – тот оказался моряком, нажившим себе небольшой земельный надел; он увез ее, даже не посмотрев на то, что Ранлу была ведьмой. - Мы, конечно, очень любили друг друга, - говорила женщина, наблюдая за тем, как тает дым над курильницами, выползает тонкими змейками из узорных бронзовых витков – и голос ее был мягок и нежен, а взгляд – тих, - Вместе и дом этот строили – ему хотелось, чтобы мне было хорошо. Мы прожили счастливые годы, пронесли это сквозь дни – и ни единого дня не потеряли. Но он ходил под парусами, и однажды его корабль просто не вернулся. Я ждала его в порту Тайви долго, очень долго… а потом смирилась и вернулась сюда. Нужно было вести дела, заботиться о людях и землях. Меред ощутила себя странно беспомощной – она не знала, как выразить свое сочувствие Ранлу. Ашвари говорила ей, что южане не грустят о тех, кто уходит и может не возвратиться – однако вряд ли в мире было сердце, способное не болеть, когда что-то дорогое исчезало для него навсегда. Ашвари накрыла ладонь Ранлу своей и негромко молвила, очень серьезно глядя на женщину: - Да воссоединитесь вы в гавани богов – он ждет тебя на бесконечном берегу, Ранлу. Смейся, вспоминая его имя, и крепче ругай, чтоб не позабыл звонкости твоего голоса! - О, это так, - Ранлу улыбнулась ей с теплотой и какой-то спокойной силой – в ней Меред увидела почему-то древность. Это понимание пришло к ней так ясно и сильно, она почти видела, как за спиной Искры вырастают из вихрей пустынных песков несуществующие города, в которых спит вечность. В этой вечности существовало все, никуда не пропадая – наверное, они верили в это, если Меред сумела уловить такой образ. В следующий миг он растаял, и Ранлу продолжила, как ни в чем не бывало, деловито и увлеченно, - С тех пор я здесь как любимица – сначала, конечно, ко мне долго привыкали, но теперь души не чают! Они знают, что этот край никому другому я не отдам: он принадлежал Ивору и останется за ним, уж я как хозяйка позабочусь об этом. Если Меред верно поняла, детей у Ранлу не было – но она о том не особо жалела. Еще – и это неприятно удивило Птицу – в разговоре Искра прозрачно намекнула на то, что несмотря на нежную любовь к покойному мужу, любовник у нее имелся. Уже позже, когда они с Ашвари возвратились в отведенные им покои, Меред призналась южанке в том, что эта новость несколько оттолкнула ее. И реакция Ашвари тоже стала довольно неприятным открытием. - По-твоему, она должна носить вдовье платье до конца своих дней? Ранлу вольна была сделать такой выбор, кто же ей в этом указ? - Но ведь ты желала ей воссоединения с тем человеком, - нахмурилась Птица, - И она приняла твое пожелание. Значит, она должна быть верна ему не только на словах… - У каждого – своя истина и своя верность, Меред, - мягко заметила ведьма, - В Шаванти иные жены, если их супруг умирает, уходят в пустыню без пищи и воды, чтобы их взял песок. И это верность. Другие носят траур триста тридцать три дня, прячут лицо и не говорят ни с кем, а после имеют право делить с кем-то ложе, не принимая его своим мужем – если желают в смерти остаться женой того, кто погиб первым. Или вообще живут дальше одни ровно столько, сколько им боги отмерили. И это тоже верность. Третьи, оплакав умершего положенное время, просят у него благословения – и живут дальше так, как живется, и могут и нового мужа себе найти, и обеты новые произносить, и детей от него понести. И в этом тоже нет ничего дурного, если ты не обманывал человека, покуда он был жив. Каждый делает свой выбор. - Я бы не поступила так, - неловко пожала плечами Меред, ощущая себя неуютно. Они никогда не затрагивали подобных тем, и если к циничности Атеа и ее снисходительному отношению к вопросам верности и любви она привыкла, то услышать о настолько свободных взглядах Ашвари она не была готова, видимо. Не зная, хочется ли ей услышать ответ, Меред вскинула глаза на южанку, - А ты? Что бы выбрала ты? Ашвари некоторое время молча разглядывала ее, а потом тихо ответила: - А я не хочу даже строить догадки насчет того, что бы выбрала в такой ситуации. Потому что свой выбор уже сделала. Все прочее – знают боги, но не я; я могу лишь уповать на их милость и благословение. У меня нет власти над судьбой. - Но ты способна делать тот или иной выбор и нести за него ответственность, - Меред почему-то упрямилась – и ощущать это в себе было странно. Внутри поселилась какая-то новая, совершенно непонятная обида, природу которой Птица все никак не могла осознать и уловить, - Верность – это волевой выбор, а не происки судьбы или неба. Если пообещал однажды – будь верен своему слову и не отказывайся от него. - Клялась ли ты когда-нибудь в своей жизни словом «навсегда» или «никогда»? – вдруг спросила Ашвари, внимательно разглядывая ее. Меред открыла было рот, чтобы ответить ей с достоинством – а может, и с торжествующим укором, но тут же захлопнула его. Действительно, клялась. И твердо верила в свои слова тогда. И они были правдивы, видела Хартанэ – но потом дорога повернула самым неожиданным образом, и Птица никогда не смогла бы того предсказать. Сейчас Меред была в смятении: она никогда не задумывалась об этом вот так, и теперь слова Ашвари почему-то выбили ее из привычной колеи. Непонятно откуда вдруг пришло чувство вины и стыда – хоть и странная обида тоже никуда не делась. Ведьма подошла к ней ближе и очень мягко молвила, аккуратно дотронувшись ладонью до ее щеки: - Прошлое – всего лишь прошлое, Меред. Значение имеет лишь то, что происходит сейчас. И я не хочу думать о том, что произойдет потом, если сейчас обрела все, что искала. А еще – не хочу думать, как поступила бы на месте кого-либо. Действия человека – его дело, не мое, а я не с неба пришла, чтобы кого-то судить. А еще человек не обязан соответствовать твоему представлению о нем, образу, который у тебя сложился. Он может быть совсем другим, Меред, и очень глупо обижаться на этого человека за то, что он не таков, каким ты его видишь. Твое видение принадлежит тебе и к нему вообще никакого отношения не имеет. Он сам и твои выводы о нем – зачастую вообще различные вещи. - Но от этого ведь так просто не уйдешь, - негромко проговорила Меред, не зная, как донести ей свою мысль так, чтобы ведьма все поняла, - Невольно всегда будешь думать, какой тот человек, представлять его в разных ситуациях, строить догадки на его счет… - Не знаю, - Ашвари пожала плечами, - Можно и не строить никаких догадок. Принимать просто его – и все. Это не так уж и трудно. - Я бы не сказала так, - неуверенно возразила ей Птица. Ашвари, что-то обдумав, наконец кивнула: - Я не спорю с тем, что бывает по-разному. Есть вещи, которые невозможно принять в силу разных причин, - она вдруг невесело усмехнулась, - Ранлу верно сказала: мать моей матери погнала бы тебя со двора, приведи я тебя в дом. Не потому, что она решила бы, будто ты – плохой человек или человек недостойный. Просто в Шаванти женщину рядом с женщиной не принимают. Здесь все гораздо проще, легче… Но даже так: это связано с традициями моего народа, а не с тем, что кто-то кого-то судит. Принятие – это не всегда согласие во всем, мне кажется. Но это – невмешательство в выбор и поступки другого и отсутствие суждений о нем. - Ты сама знаешь, как сложно и трудно это на деле. Сказать гораздо проще, - Меред все равно ощущала себя очень неуютно и как-то болезненно. Может быть, виной тому стал весь предыдущий вечер и раздражение, которое накладывалось на беседу с Ашвари… Ей совершенно не хотелось портить себе настроение еще сильнее – однако все сложилось как-то не слишком удачно. - Знаю, Меред, - спокойно согласилась с ней южанка. Она смотрела терпеливо и очень ласково, словно боялась спугнуть Птицу, и Меред поняла, что ей на самом деле хочется верить этой женщине – даже если что-то они видели по-разному, - Но думаю, что это вполне в наших силах. Мы отвечаем только за себя. Потому и не можем судить других. Меред только кивнула – не соглашаясь, но и не отрицая ничего. Ей нужно было обдумать все: и собственные реакции, и слова Ашвари, и то, почему этот разговор задел ее. Раньше она не обсуждала с кем-то сторонним подобных вещей – и теперь ощущала себя неуютно и как-то остро. Более того, Птица всегда считала себя достаточно лояльной к окружающим людям и обстоятельствам – а выходило, что даже собственные представления о себе в ее случае не соответствовали действительности… В голову пришел еще один вопрос, и Меред некоторое время колебалась, стоит ли его озвучивать – или на сегодня с нее хватит откровений. Впрочем, Ашвари читала ее, как раскрытую книгу, поэтому остаться невозмутимой у Птицы не получилось. - Тебя что-то беспокоит? – Ашвари оглядела ее, ожидая ответа – но не торопя. Меред, решив, что они и так обсудили сегодня достаточно щекотливые темы, ответила: - Нет, - впрочем, выдержки хватило ненадолго, и Птица призналась, - Да. А у тебя – было так, что ты клялась такими словами? На самом деле, суть вопроса осталась не озвученной – и Ашвари это поняла. С очень спокойным достоинством ведьма проговорила: - В моей жизни были люди, Меред – но я не приносила обетов и до смерти с ними быть не клялась. Как и со мной, мелькнуло в голове Птицы, и это кольнуло гораздо острее, чем она ожидала. Больше тем вечером они не возвращались к этой беседе, но Меред еще долго не могла заснуть, пытаясь разобраться в ворохе собственных ощущений – слишком много их было, слишком непривычными и новыми были они. Обнимая спящую Ашвари и по привычке едва касаясь губами ее затылка, она думала о том, что же ожидала услышать – какой ответ ей нужен был? Что она была первой женщиной у Ашвари, и что ведьма ждала ее всю свою жизнь? Или – что она любит ее? Южанка ни разу того не говорила – но и сама Меред все не решалась назвать то, что происходило между ними, любовью. И вообще как-то озвучить это. Может быть, она слишком привыкла к тому, что самое сокровенное нужно беречь, чтоб его не растоптали – по умыслу ли, или случайно. Или ей хотелось впервые за столько лет ощутить тепло другого человека, направленное на нее, согреться им и быть хранимой этим теплом… С другой стороны, и чего я взъелась?, думала Птица, когда время перевалило далеко за полночь, и за узкими окнами было черным-черно. Ей все так же не спалось – во мгле очертания Ашвари были едва различимы, но Меред не нужен был свет, чтоб видеть ее. Ее волосы чернильным пятном растекались по подушкам, щекоча лицо Птицы самыми кончиками, и отчего-то сейчас ощущение ее рядом замкнуло на себе все внимание Чайки. Какая разница – разве имеет все это значение? Она права: мы существуем здесь и сейчас – и есть ли мне, в таком случае, дело до прошлого – и собственного, и ее? Да и что это изменило бы сейчас? Она и сама не понимала, почему весь этот разговор так задел ее, и теперь испытывала стыд за свою глупость и нелепую обиду. К утру неприятное и незнакомое чувство практически полностью исчезло: Меред твердо решила не позволять себе детских глупостей, которые любому взрослому и разумному человеку показались бы смехотворными. Наверное, если бы она поделилась с Атеа своими мыслями на этот счет, Лебедь долго хохотала бы, откинув голову назад – до слез хохотала бы, интересуясь, какие еще чудеса существуют в мире Чайки и все ли женщины в нем напоминают кротких и блаженных послушниц строжайших нравственных принципов. Впрочем, Ашвари сказала очень верную мысль: бессмысленно было рассуждать о том, что подумали бы другие, как бы поступили в тех или иных обстоятельствах. Ведьма как ни в чем не бывало беседовала с ней, интересуясь, отдохнула ли Меред, и ни словом не помянула их вечерний диалог – потому совсем скоро Птица перестала чувствовать себя неловко, а напряжение наконец отпустило ее. - У нас принято считать, что сны, которые снятся в доме нового человека, будут вещими, - говорила ей ведьма, спускаясь вместе с ней по гладким отполированным ступеням на первый этаж, - Что тебе снилось? - Я не помню, - честно призналась Меред. До того, как провалиться в кромешную темноту без образов и видений, она просто вдыхала запах волос Ашвари и едва ли не тонула в нежности к этой женщине – такой странной, все еще незнакомой, но совершенно точно родной. Кажется, только теперь Птица поняла, каким же благословением было узнавать ее, находить и открывать новые грани в ней, черты… Раньше это как-то и в глаза не бросалось – но так уж сложилось, что с Ашвари у них все происходило спонтанно, случайно. Меред не могла найти тому обоснований да и не пыталась: в конце концов, Хартанэ знала, куда вести Своих детей, - Скорее всего, ничего, что стоило бы внимания - иначе я бы запомнила. - Иногда внимания стоят и самые незначительные вещи, - поучительно заметила Ашвари, и Меред собиралась было уже ответить ей, когда южанка, чуть возвысив голос, окликнула, - Светлого утра, Беани. И тебе, Джерен. Где твой дружок? В гостиной комнате, в которую и вела лесенка со второго этажа, устроилась Беани Тор’Ингил – а вместе с нею и плечистый Джерен. Наемник, развалившись в креслице, которое казалось для него совсем миниатюрным, держал в ладони небольшую раскрытую книжицу. Он приветливо улыбнулся женщинам, отзываясь: - Спит еще – под утро уснул, ночью ждал, что резать его придут. А к рассвету сморило. Ашвари скривила губы, но вслух ничего не сказала – видимо, сдержалась. Беани, окинув их ничего не выражающим взглядом, негромко проговорила: - Госпожа Искра около часа назад отправилась на встречу с людьми, которые должны оказать нам услугу по ее просьбе. Они, по ее словам, ночью прибыли в городок, что выше по течению – Ключи Унвы, кажется. Так он звался, Джерен? - Угу, - наемник снова зашелестел страницами – слишком бегло, чтобы читать, - Это севернее Переправы, мы, если бы свернули в холмах на основной тракт – выехали бы как раз туда. Госпожа сказала, чтоб мы чувствовали себя как дома и дожидались ее – она вернется с вестями, как только все обсудит. Кажись, те скоморохи не прочь подсобить нам, но отчего-то сюда заявляться не стали сразу. Меред кивнула – скорее, механически, чем особенно вдумываясь в слова Джерена. Она только надеялась, что им не придется задерживаться в поместье Ранлу долго, а потому было бы славно, если бы южанка сумела все разузнать и устроить сегодня-завтра. Было очень странно встретить ее спустя столько лет, и Меред на самом деле даже радовалась этой встрече – однако прежде всего у них были дела; да и тратить время на нелепые игры с убеждением и спорами Птице совершенно не хотелось. Оставалось ждать возвращения Искры – а там уже можно было и решить, что делать дальше. К позднему завтраку в столовой собрались все наемники – выглядели они вполне довольными жизнью и сложившимся положением вещей, за исключением Рандира, конечно. Тот попытался было доказать товарищам, что Ранлу уехала в город за стражами или своими дружками-южанами, которые обязательно попытаются напасть на них по ее наущению, однако Шейд довольно быстро утихомирил помора. Да и ледяной взгляд Ашвари, которым ведьма молча прожигала Рандира, возымел действие – тот попытался еще вскинуться на нее, однако женщина и бровью не повела, и скоро наемник умолк, ожесточенно скребя ложкой свою тарелку и хмуро зыркая на всех окружающих из-под насупленных бровей. Ашвари еще немного расспросила Беани, не рассказала ли Искра о группе приехавших скоморохов, но наемница не знала о том ничего. После каждый из них вознамерился заняться своим делом – Джерен вместе с Рандиром все-таки изъявили желание прогуляться до Переправы Кэди и пропустить с хозяином гостиницы по кружке чего-нибудь, и Шейд отпустил их, хоть и не особо охотно. Беани, как оказалось, знала несколько языков, чем изрядно удивила Меред и Ашвари заодно; наемница скучающе сообщила, что хотела бы побыть одна и направилась в библиотеку. Эрит-Незабудка еще потягивала неспешно чай, устроившись в кресле напротив Шейда, и у них завязалась беседа о каких-то общих знакомых, наемничьих гильдиях и сообществах, из которых Меред знала пару-тройку от силы. Ашвари же предложила Птице прогуляться по территории парка при поместье, и Чайка, поразмыслив, согласилась. Вдвоем с ведьмой они вышли во двор и направились вглубь парка по расчищенным дорожкам. Рядом с тонкими и ажурными беседками очень странно и как-то неуместно смотрелись замшелые валуны в бурых пятнах лишайника и темные елки, раскинувшие мохнатые тяжелые ветви над ними – однако Меред поняла, что эта неуместность не раздражает. Скорее, было непривычно – точно так же непривычно, как видеть Ашвари среди почти что северного пейзажа. Пускай ее кожа была гораздо светлее, чем у Ранлу, а глаза имели несвойственный южанам цвет, черты ее все равно отличались от здешних – принять ее за дочь этих земель никто бы не сумел. Пока они прогуливались, ведьма немного рассказала ей о своей семье – во всяком случае, то, что помнила; Ашвари призналась, что со временем стала забывать близких и родных, лица друзей. - Это странное место, - говорила она, пока они, выйдя к широкому берегу замерзшей реки, прогуливались среди сосен и седых спящих камней, - Ваша земля крадет память. Даже нет, не крадет – будто поглощает, взамен давая что-то другое. Я была тут совсем чужой, когда только прибыла; мне пришлось привыкать, подстраиваться под нее – расти здесь. Все было новым. У нас все – как маятник, знаешь? Есть цикл, и ты – внутри него. Цикл семьи, цикл рода, цикл штормов, цикл засухи… Все размеренно и ровно, неторопливо. Тут же – вечный бег, хаос, мельтешение, - южанка усмехнулась, качая головой, - Вот и мне нужно было учиться этому новому ритму, совсем не такому, как наш. - Думаю, что так всюду, - негромко заметила Меред. Противоположный берег реки, весь обрывистый и высокий, густо укрыли хвойные рощи, и низкие облака, казалось, вот-вот улягутся перламутровыми животами прямо на щетинистые макушки. Было тихо – только издалека долетал размеренный стук: кто-то на хозяйственном подворье колол дрова. Ашвари вопросительно взглянула на нее, и Меред пояснила, - У каждого места – своя особенная жизнь. Трудно стать ее частью, если ты сам был рожден где-то далеко. Для тебя это наверняка было совсем тяжело: ты пришла из-за моря, где все иное… Хаос, о котором ты говоришь – ну, я не могу увидеть его, потому что я, наверное, внутри него, - она улыбнулась, когда ветер, растрепав кудри Ашвари, бросил один смоляной локон на ее лоб, и аккуратно отвела назад непокорную прядь, - Потому для меня это почти что порядок, видимо. А вот твой мир – непонятен, сложен и кажется мне запутанным. Я не могу представить себя в нем. Но, наверное, примерно могу понять, как сложно тебе было. Это – большое испытание, Ашвари. - Знаешь, вот сейчас – я тоже не могу представить себя там, - призналась ей ведьма, как-то легко и естественно находя ее ладонь и переплетая их пальцы. Этот жест был таким простым и привычным – и Меред ощущала очень большую правильность, держа ее руку в своей, - Помню все, чему меня учили, помню сам голос своей земли и народа, это просто не вытравить из крови… Но я больше не его часть. Как всюду чужая, ничья. - Это ранит тебя? – немного повременив, все же спросила Меред. Она искренне любила моменты, когда им удавалось просто поговорить по душам; чаще Ашвари как-то мягко и ненавязчиво заставляла говорить Птицу – а сама отмалчивалась или все больше рассказывала о своей жизни здесь, в Тиннереде. О Шаванти ведьма вспоминала редко, и в такие моменты Меред никогда не ощущала в ней грусти. Сейчас того тоже не было, однако ей очень хотелось услышать саму Ашвари – так было честнее и правильнее. Ведьма задумалась, а затем пожала плечами: - На самом деле, вовсе нет. Это просто так есть, и все. Горевать о том или радоваться тому смысла нет, жизнь идет так, как идет. Думаю, что сейчас, явись я домой, мать моей матери, если Натарадра даровал ей долгую жизнь, за волосы оттаскала бы меня – просто из-за того, что набралась на стороне всего. Посмеиваясь, Ашвари мягко высвободила ладонь из ее руки и зашла вперед, разворачиваясь лицом к Меред. Птица подавила укоризненный вздох и вовремя прикусила язык: с привычкой ведьмы расхаживать спиной вперед она никак не могла бороться – та упорно не желала ни под ноги смотреть, ни следить за тропой. Впрочем, реакция у Меред была неплохая, и поймать южанку, если та все же спотыкалась, она всегда успевала. - Мать твоей матери была главной в семье? Ты так говоришь, будто она принимала все решения… - Конечно – старшая женщина в семье всегда ведет за собой весь род, - серьезно ответила Ашвари, - Без ее согласия ничего не делается, только с ее благословения заключаются браки, купчие союзы, решается судьба потомков семьи. Если мата против, никто не станет поступать вопреки ее слову. Ну, или станет – но тогда весь род его отвергает, а мата проклинает его быть безродным в нынешней жизни, а в следующей – воплотиться под чужим кровом и потерять связь с теми, с кем имел ее ныне. Обычно соседи тоже узнают почти сразу, что в другой семье кого-то прокляли – и тогда с этим человеком неохотно ведут дела, да и вообще сторонятся его. Тут уж или вовсе уходить куда, или отшельником становиться – если провести жизнь в служении богам, они после смерти снимут проклятие, и человек получит и прощение, и рождение в рамках той же связи с родственными душами. - Твоя… мата – прокляла бы тебя, если бы ты привела меня в дом? – с опаской уточнила Меред. Ашвари хмыкнула: - Она и так сразу сказала, что мне житья в Шаванти не будет, когда у меня открылся дар. Но она любила всех детей своих детей, а потому проклинать не стала: я все еще считаюсь частью своего рода – просто потерянной или мертвой. В новом рождении я все равно буду связана с ними. Вот тебя, быть может, мата и прокляла бы, - безмятежно добавила она, наблюдая, как Меред хмурится, - Ну, совершенно точно первый раз погнала бы из дому и сказала бы, что тебя сожрет пустынный шаиди, если ты еще придешь к нашему порогу. Это красный дух, живущий внутри песчаных вихрей, он разрывает на клочки тех, кто попадает к нему в лапы, и выжигает своим огненным взглядом глаза тех, кто просто случайно увидел его. Очень болезненная смерть, говорят, прямо-таки мучительная… Но если бы ты продемонстрировала настойчивость и бесстрашие, мата, возможно, через какое-то время позволила бы тебе попытаться завоевать ее расположение. - Каким же образом? – поинтересовалась Птица, в душе радуясь тому, что судьба привела Ашвари сюда и уберегла Меред от родни южанки. Та, продолжая шагать спиной вперед, охотно ответила: - Показать ей, что ты достойна меня. Увлечь ее чем-то, убедить, что с тобой я не пропаду. Ко мне не сватались, к счастью, но к моей старшей сестре ходил юноша из уважаемой семьи. Когда он только явился, мата у порога отколотила его мокрым полотенцем и сказала, что в следующий раз, если он придет, она возьмет кочергу, - Меред изумленно уставилась на нее, и Ашвари, вздохнув, доверительно сообщила, - Именно так мать ее матери встречала ее будущего мужа, когда она привела его. Она избивала его всякий раз, как видела, но он проявил настойчивость и упорство. С тех пор мата считает, что мужчин нужно испытывать так. Если не устрашится – значит, правда любит. Потом этот юноша принес ей кинжал, который сам выковал для сестры; работа была хорошая, мата оценила ее: кочергу не стала брать, снова гнала его полотенцем, предупредив, что зарежет тем же самым кинжалом, если увидит еще раз. И кинжал в тот же вечер отдала Нарине, чтоб та носила с собой. В следующий раз он уже пришел не к сестре, а к мате – с ней говорить. Принес с собой сомал – это напиток, рецепт которого в каждой семье свой. Он не в пример крепче того, что у вас пьют, его настаивают на соке дерева виштхи, долго очень настаивают, добавляют туда травы, плоды… Разное – нет двух одинаковых рецептов. Парень этот сам сомал настаивал, принес пару кувшинов для маты. Они вечер с ней сидели в беседке, а потом отец юношу того домой отводил – сам бы не дошел, бедняга; мата была не очень довольна – сомал получился слабым, даже в голову ей не ударил, она разочаровалась в женихе сестры. Нарину еще долго наставляла: хороший муж такое питье сделает, что и у самого крепкого матроса портового ноги заплетутся – не то что у старухи… Но мата у нас посильнее была, чем иные матросы, ее во всем Шаванти уважали; из порта самый крепкий табак ей носили, угощали ее питьем, если она в город выбиралась – так что в этом тоже хитрость была. - И чем все закончилось? – не особо надеясь на хороший исход дела, спросила Меред, еще раз благодаря Хартанэ, что ей не пришлось проходить через все то, что познал юноша, о котором говорила Ашвари. Южанка отмахнулась: - Да приняли, конечно. Мата в нем потом души не чаяла – на свадьбе их ему первому благословение дала, и потом всякий раз радовалась, когда они с сестрой приходили. Смеялись потом вместе, вспоминая, как она его по щекам полотенцем хлестала… А сомал он научился настаивать, с годами лучше стал – мата хвалила. - Даже не знаю, что сказать, - пробормотала Птица. Она помнила, что мата Ашвари, кроме всего прочего, частенько пыталась зарезать своего мужа – по словам южанки. Кажется, эти мысли каким-то образом все же отразились на ее лице, потому как Ашвари, оглядев ее, вдруг рассмеялась: - Не тревожься – мне от нее крутого нрава не досталось; в нашей семье я была самой ласковой и нежной из дочерей, самой покладистой. Нарина вот вся в мату, до свадьбы они с матой порой так ругались из-за жениха, что мы с братом сразу со двора уходили, от греха подальше. Так-то они только друг другу пощечины раздавали, но если случайно под руку попадешься – и тебе достанется. Но вообще – я в семье из потомков самая спокойная. - Мне невероятно повезло, стало быть, - усмехнулась Меред, качая головой. Видимо, представление о том, что такое спокойствие, тоже было разным всюду. Они еще немного прошлись вдоль берега замерзшей реки, а потом повернули обратно к поместью. Почему-то зима вокруг казалась усталой и словно бы отяжелевшей, утомленной. Так бывало уже в самые последние дни лютых стуж, когда все кругом ждало освобождения, первого импульса из недр земли, далекого эха зова, заклинающего пробудиться. Меред почти чуяла беспокойство мира, который медленно, но верно сбрасывал ледяные путы – хоть так и не могло быть; во времена Изломов зима тянулась до тех пор, пока чья-то воля не приводила в движение поток жизни, а этот момент, она знала, еще не настал. Возможно, она просто устала от долгого холода и теперь ждала весны, с хохотом рассыпающей из щедрых рук солнечные блики и драгоценные камни проснувшихся вод. Или ей хотелось увидеть цветы, путающиеся в волосах Ашвари, и босые ее ноги, припорошенные бронзой напитанной солнцем дорожной пыли. Столько чудес еще могло ждать их, столько бесконечной красоты и нежности – для них двоих… Всю дорогу до поместья Ранлу они молчали, но и в молчании том была спокойная, такая чарующе сильная тишь, что Меред не желала нарушить ее даже мыслью. Так редко им удавалось пережить такие мгновения – и тем они и были бесконечно дороги. Воздух был холодным и колким снаружи – а потому такой теплой показалась кожа Ашвари и руки ее, обвившие Меред, когда они из тишины безлюдного парка нырнули в тишину своих покоев. Блуждая ладонями вдоль ее изгибов, Птица ощущала ее собой – самым своим сердцем. Казалось, между ними не осталось ничего, кроме тонкой-тонкой оболочки, еще разделявшей их, но это совсем не имело значения, пока они целовали друг друга, пока Меред смотрела, как свет и тень, падавшие наискось из окна, рисовали на ее теле причудливую мозаику, пока Ашвари что-то тихо шептала ей на ухо, прижимаясь щекой к ее щеке, ища губами ее губы. Она была совсем близко, и Меред дышала ею, утопая в нежности и слушая, как бьется их общее, горящее солнцем сердце. Мир снова сузился только до нее – и в нем не было ничего, кроме нее. Потом Меред лежала за ее спиной, целуя влажный затылок и бархатные плечи, и была эта сладкая, теплая нега для них двоих, и Ашвари легонько касалась губами ее рук, и во впадинах над ее ключицами рассыпались пятнышки теплого света, стекая вдоль линий красивой шеи и путаясь в густых черных локонах. И потом они снова молчали, глядя друг другу в глаза и говоря без слов на тонком и неразличимом для слуха языке, в котором не было ни единого слова – только тишина. Меред ожидала, что Ранлу вернется в поместье раньше, чем наемники – однако те удивили ее; когда ведьма вместе с Птицей присоединились к Шейду и Эрит, которые давно уже перешли на вино, в комнату вошел Джерен – и вид у него был обеспокоенный. Следом за ним плелся мрачный, как туча, Рандир, однако если к виду второго Меред уже успела привыкнуть, то Шестирукого впервые видела встревоженным и хмурым. - Шатыз, - замогильно сообщил помор, обводя всех присутствующих колючим взглядом, - Всем нам шатыз, убираться отсюда надо, и быстро. Никто не успел задать вопроса – Джерен опередил их, быстро заговорив: - В общем, мы сидели в гостинице той, где на ночлег останавливались, с хозяином трепались – прибежал из города служка его, зачем-то он ходил туда. Говорит, сунулся на ярмарочную площадь, там волнения какие-то, шум-гам… Послушал немного и он: из Расфаля служители прибыли, волю Храма несут. Говорят, королева власть узурпировала и народ закликает от Светлого отвернуться. - Что?! – Меред ошарашено заморгала, не веря своим ушам. Джерен кивнул: - Слово в слово, как мальчишка тот сказал. Говорит, настало время Излома, предсказанная беда – и королева посажена на трон, чтоб Тиннеред гончим Охоты отдать. Мол, распустила Храм и окружила себя ведунами, которые все – прихвостни Темной; в Расфале травит служителей, людям голову морочит. И они-де, пришлые эти, вроде как спаслись от расправы, сбежали – а теперь поднимают сопротивление, потому как по окраинам еще ересь не распространилась, тут люд верующий, идет в Свете… - Но это же ложь, Хартанэ, как в это вообще можно поверить?! – Меред поднялась с места, принимаясь расхаживать по комнате и лихорадочно соображая на ходу. Рандир презрительно фыркнул: - Дурная, что ли? Это жречики, тут им каждая вшивая собака верит и ноги лижет! Скажет такой хырдаг, что благодать будет, если башкой о стену с разбегу удариться – так тут очередь выстроится из желающих, еще и друг друга передушат за возможность первым расшибиться! Уроды… - Не только в этом дело, - продолжил Джерен, и Меред вскинула голову, прислушиваясь к наемнику, - С королевой-то еще ладно, вроде как далеко отсюда; только храмовники заявляют, что все, кто станет укрывать ведунов и скоморохов, объявлены будут вне закона божьего – и получат по заслугам. И помощникам скоморошьим тоже воздастся. - Каким образом им воздастся? – уточнил Шейд, разглядывая товарища. Тот невесело усмехнулся: - Ну, мальчишка сказал, что местного знахарька поволокли на окраину, чтоб шею вдеть в петлю. Он после того в деревню и побежал – рассказывать всем. С нами еще служитель здешний сидел, хиленький такой, над кружкой носом клевал все; он как о том заслышал – мигом засобирался, оживился. Сказал, что пойдет к Сынам Светлого, попросит защиты и милости – а то неделю назад кто-то на монастырь неподалеку напал, там руины теперь да пепелище. Пусть, говорит, рассудят, виновных найдут и накажут… Ашвари тихо выругалась – и на этот раз Меред была совершенно согласна с ней. - Ранлу, - негромко проговорила она, в каком-то странном оцепенении глядя на рядок каменных фигурок на полке, изображавших вереницу многоголовых змей – от большой до совсем крохотной. Голос Джерена не сразу привлек ее внимание. - …тоже спрашивали. Служка это рассказал тихо хозяину гостиницы, когда мы уже уходили – зал пустой был, вот он и шепнул старику. Мол, если есть тут в окрестностях зажиточные, частенько принимающие гостей – то надо о них рассказать. И в толпе там помянул кто-то госпожу Фьерну, и не раз – дескать, славная женщина, приветлива и добра, чтит Храм. Говорит, те вроде и не особо заинтересовались, но когда паренек уходил, пошли среди людей рыскать, беседовать и расспрашивать. Могут и сюда пожаловать. Надо что-то решать. Говоря это, он переводил взгляд с Меред на Шейда. Шторм тоже смотрел на Птицу, и его змеиные бесстрастные глаза не выражали, как и всегда, ровным счетом ничего. - Нам не стоит привлекать к себе лишнее внимание храма, если мы хотим поскорее обернуться, - заметил он, - Среди нас есть ведуны, и они вполне могут почуять это. Хвост нам не нужен. - Он прав, - проворчал Рандир, а затем заковылял в сторону лестницы, - Пойду за вещмешком. И жердину найду заодно. Когда он покинул комнату, Чайка негромко заметила: - Ранлу тоже ведунья. Как и Ашвари. Как и ты сам, Шейд. - Я не ведун, - пожал плечами наемник, - Мне просто открыты некоторые дополнительные возможности, не более того. Из всех нас в опасности будет только она, - Шейд кивком головы указал на Ашвари, и южанка почему-то напряглась – Меред уловила это во взгляде, остром и тяжелом. Шторм продолжил как ни в чем не бывало, словно и не заметил того, - И мы – следом за ней. Нам нужно уходить, пока еще на нас никто не обратил пристального внимания. - Я тоже не ведунья, но меня почему-то увели в монастырь и держали там, пока нам не удалось выбраться, - Меред поняла, что говорит резче, чем ей стоило бы – а потому осадила саму себя, - Для них не важно, как сильно раскрыт в тебе дар, каким образом проявлен; если есть хотя бы искра – ты уже враг. Ранлу согласилась помочь нам, и мы не можем просто уйти, не убедившись, что после этого она будет в безопасности. - Это немного странное совпадение – стоило ей поехать в город, и туда прибывают храмовники, - подала голос молчавшая до того Эрит, склоняя голову к плечу, - При том, что все вокруг говорят, какая она благочестивая, как Храму помогает… Может, не зря говорят? Мы не знаем, с кем там на самом деле она связывалась. - Чушь, - практически сразу же оборвала ее Птица, - Я знала ее и раньше – она не могла предать нас. И сейчас я верю ей. - Дело твое, - Незабудка подняла раскрытые ладони, показывая, что не собирается спорить, - В конце концов, тебе потом отвечать перед самой собой, если дела все-таки обстоят не совсем так, как ты думаешь. - Да это все потом, ну – сейчас-то что делать будем? – Джерен по-прежнему искал ответ в глазах Шейда и Меред. Птица же боролась с сомнениями и все не могла принять решение. Ашвари, судя по всему, ощутила ее состояние – или прочла вопрос в ее глазах, потому как легонько кивнула. И Меред все-таки решилась. - Мы должны убедиться, что с Ранлу все в порядке, - твердо сказала она, обращаясь то ли к Шейду, то ли ко всем наемникам сразу, - Только после этого мы уйдем. К тому же, если горожане прислушаются к храмовникам, проблемы могут возникнуть не только у нас. Нужно остановить эту ложь, пока она не начала распространяться по окрестностям. Донести до них, что угроза Излома и Охоты реальна, но что королева пытается защитить страну от этой беды. Что это за ерунда, что за чушь происходит с Храмом в Расфале – я не знаю… Но едва ли она на самом деле расправляется со служителями – или что они там говорят… - Ты знала Птицу, сестру по оружию – но королеву ты не знаешь, - Эрит чуть сощурила голубые, словно небо, глаза. Она всегда выглядела смешливой и улыбчивой наивной девицей – однако сейчас даже ощущение от нее изменилось, обернувшись почти стальным, - И того, что там происходит сейчас, тоже не знаешь. Я не говорю, что она на стороне Охоты – но у нее вполне могут быть свои цели и мотивы, о которых ты не подозреваешь. Власть меняет людей, и порой их место занимают совсем другие люди, а прежние исчезают навсегда. Ты можешь гарантировать – да даже не мне, а себе самой – что твоя королева в любой ситуации поступит по совести и по чести? - Хватит, Эрит, - Меред на этот раз не стала смягчать своего тона, - Я не спрашивала тебя о совести и чести наемника – но почему-то готова защищать тебя в беде, как и каждого, кто сейчас делит со мной дорогу. Без лишних разговоров. Я верю королеве – и тому, что она делает. Ты вольна сама выбирать свою дорогу; хочешь – уходи и не подвергай свою жизнь опасности. Я уже сказала, что намерена делать сейчас. Решайте сами, со мной вы или нет, я никого не тяну. - Как скажешь, - улыбнулась ей Незабудка – только глаза оставались колючими; быть может, что-то в словах Птицы задело ее – но думать о том Меред сейчас не собиралась. Забыв об Эрит, она обернулась к Джерену: - Знаешь, как скорее добраться к Ключам Унвы? - Там не сложно, доберемся, - кивнул Шестирукий, - Если что, Беани подскажет, она хорошо ориентируется на местности. Мы собираемся? - Да. Встречаемся здесь же. И выдвигаемся немедля, - вместе с Ашвари они быстро зашагали к покоям. Южанка обеспокоенно взглянула на нее: - А если мы разминемся? Вдруг она вернется в поместье, пока мы будем искать ее? Нам нельзя приводить за собой храмовников, тут Шейд прав. - Предупредим слуг – они передадут Ранлу все, что нужно. Нам надо в любом случае узнать обстановку в городе; постараемся послушать, о чем говорят люди. Если Искру поймают – слухи об этом непременно поползут среди горожан. - Ты говорила, что нужно остановить ложь о том, что происходит в Расфале, - Ашвари качнула головой, - Как ты сделаешь это? Любое заявление и так не останется без внимания, его все равно услышат – в том числе и те, кому слышать не надо. Нами заинтересуются, как ни крути. - Я не знаю, - честно призналась Меред – думать об этом она пока еще не была готова. Им нужно было как можно быстрее оказаться в Ключах Унвы – только там они поймут, что делать дальше. Глянув коротко на Ашвари, Птица невесело усмехнулась, - Кажется, придется импровизировать. - О, нам не привыкать, - хмыкнула ведьма, ответив ей короткой усмешкой – и от того почему-то стало немного спокойнее и словно бы яснее. Меред была согласна с ней: привыкать к тому, что все шло кувырком, действительно им не приходилось.