Дикая охота. За степными ветрами

Пегий старый пес с клоками свалявшейся грязной шерсти на лохматых ушах и худом хвосте трусил за ним, пока Моридин шел по улицам Хамерота ко второй оборонной стене. Пришел его черед стоять в дозоре; над крепостью разливалось стылое утро, в отдалении где-то тоскливо выл ветер, из неровного частокола разномастных труб тянулся дымок. Шелудивый Бражник путался под ногами, преданно заглядывая в глаза и поскуливая – видать, его опять погнали с подворья городских кухонь. Теперь он волочился за каждым встречным, вихляя чуть ли не всем телом, и жадно прихватывал руки, не разбираясь, было ли что-то в ладони человека или нет. - Что, скотина, опять жрать выпрашиваешь? – укоризненно спросил Моридин пса, не замедляя шага. Тот, припадая на передние лапы, принялся крутиться еще активнее, и мужчина беззлобно отпихнул Бражника, - Иди отсюда, нет у меня ничего. Навстречу Моридину шел сухопарый, высокий, словно каланча, Ловин – и пес, завидев его, кинулся к нему под ноги, почти волочась мохнатым пузом по камням. С Бражником особо не возились – но выкинуть за стену его никто бы не осмелился: всякому зверью приют нужен и хоть какое, но тепло. А глуповатого, смешного щенка-доростка, найденного командиром Нахаром в повозке с винными бочонками, прибывшей в город еще лет десять назад, даже полюбили. Толку от него вовсе не было – Бражник только брехал ночами да надрывно выл, заслышав далекое эхо волчьего воя за стенами. Однако пес странным образом уже сроднился с Хамеротом, и без него наверняка было бы пусто. Моридин, безотчетно проследив взглядом за вьющимся у ног Ловина псом, окликнул товарища, останавливаясь напротив. - Как ночь прошла? - Будто сам не знаешь? Раз ты дрых без задних ног – значит, спокойно, - раздраженно отозвался Ловин. Его в хорошем настроении никто никогда не видал: он брюзжал по поводу и без него, вечно щурил водянистые блестящие глаза, будто света ему было много, и терпеть не мог, когда кто-либо лез к нему. Моридин не обращал на то внимания: все расшаркивания он считал ерундой, а нянькаться с каждым, кто возомнил себя важной птицей, у него не было ни настроения, ни желания. Да и к Ловину привыкнуть успел – все ж в дозоре постоянно друг друга сменяли, на одном посту стояли вот уже лет десять, никак не меньше. - Я-то, может, и знаю – только сейчас Нахар тебя с тем же вопросом попросит. Птица из Лойнара прилетела ночью: интересуются, как дела обстоят, сколько еще продержимся в осаде. - В осаде... – презрительно скривившись, Ловин сплюнул под ноги. Бражник бестолково крутился рядом, то и дело молотя хвостом ему по ногам и повизгивая, - Да пшел ты, без тебя тошно… - отмахнувшись от пса, Ловин, глянув на Моридина, скривился еще сильнее, - Их от силы сотни три тут горело, а уже осада, вон оно как… Коли так дальше пойдет, то еще десяток лет и продержимся. Пусть так и напишут всем королькам, что есть, вести разошлют о нашей доблестной победе. Мол, не надо нам ни войска сюда, ничего не надо! Честью будет, если какой-нибудь дворяныш сынков своих нашими именами назовет. А больше нам тут, в Хамероте, ничего и не надо! Сидим, всем довольные, видами любуемся. Чтоб им пропасть всем… - Ловин полез в карман, выуживая оттуда трубку и прохудившийся мешочек. Остатки табака в нем больше напоминали труху, но выбирать было особо не из чего, и мужчина принялся кое-как уминать пальцем раскрошившийся лист, качая головой, - Хоть бы кого на подмогу прислали. Да в жизни не поверю, что застенки при городах пустые стоят! И что, охота головам всякое ворье поить-кормить? Не всех же на суку вздернешь – отчего бы и сюда их не погнать? - А нам их поить-кормить охота? – парировал Моридин, тоже закуривая. В последнее время очень уж многие высказывали свое недовольство Нахару – кто в лицо, кто в спину: мол, надо бы разослать запросы, просить в Хамерот невольников, чтоб народу набралось побольше. Вот только Нахар был против, и Моридин поддерживал его позицию: какой прок им от разбойников, насильников и прочего сброда? Ловин явно собирался возразить ему, однако Моридин продолжил, не давая тому заговорить, - Где на них провиант взять, оружие, снаряжение? Где разместить? - Ну вот места-то как раз предостаточно, - язвительно заметил Ловин, обводя широким жестом внутренний город, - Строили для трех тысяч, можно и четыре при желании вместить – а сколько сейчас здесь? - Сколько есть – все наши, - пожал плечами Моридин. Вместе с кухарями, оружейниками, портными и прочими ремесленными людьми их набиралось около тысячи, и этого, конечно, было недостаточно. Но Моридин сомневался, что в случае с дикими существовало такое количество воинов, которого было бы достаточно по-настоящему. Выдохнув дым – табак был паршивым и неприятно горчил, – он взглянул на хмурого Ловина, - А пришлые твои первыми и побегут, еще и наших за собой потянут. Сам знаешь: где один дезертир, там еще будут. По мне так прав Нахар. Если просить людей – так только из городов Тракта. А им сейчас самим к обороне надо готовиться. Откуда там лишним рукам взяться… Да и то: ну, отправим сейчас птиц – и что? Даже если отрядов пару-тройку наберется, им еще добраться сюда надо. А это время. Которого у нас так-то нет. - Ни времени, ни людей… Ни перс-пек-тив, - Ловин, криво ухмыльнувшись, выколотил трубку в такт слогам, - Могила. Вот куда нас Нахарова гордость заведет, попомни мое слово. Он спрятал трубку обратно в карман и, ссутулив костлявые плечи, зашагал в сторону казарм. Бражник поплелся за ним, с обожанием заглядывая в смурное лицо Ловина. Моридин же, докурив, побрел к воротам второй стены. Его пост находился на первой оборонной линии, в одной из башен – и пустовал уже несколько минут. Если он задержится сильнее, Гаррет-Подхалим обязательно доложит Нахару о недобросовестных дозорных, еще и не забудет выдумать при этом что-нибудь, чтоб командир точно был недоволен. От выговоров Нахара еще никто не помирал, конечно, но Моридину не хотелось жертвовать лишним часом сна, очищая улицы от наледи или занимаясь другой общественной деятельностью. Без того в последние дни настроение оставляло желать лучшего. Ловина он понимал – как и многих других, кто надеялся на мирную службу, пускай и пожизненную, или тех, кто попал сюда не по своей воле после третьего Излома, хоть те уже были седыми – и осталось их не шибко много… Никто не ждал, что в скором времени крепость снова станет щитом между миром за Железным Трактом и ордой диких. Никому не хотелось умирать за тех, кому класть было на такую жертву. Моридин знал: это раньше честь дорого стоила, во времена, когда общая беда держала в страхе весь материк. Тогда на Железный Тракт шли отважные храбрецы, герои, готовые на все – лишь бы только спасти тех, кто был им дорог. И позором было струсить, сбежать, поджав хвост; в городах Таврании презирали таких людей, в Креассе – вовсе могли за лошадью протащить по степи. В Эллоине, в Тиннереде народ объединялся, чтобы бороться с угрозой: целые вереницы ополченцев тянулись из городов к твердыням Тракта. Даже поморы – и те шли в Огневый Дол, в Лойнар, в Ригию, да и до Хамерота добирались, а о местных беженцах отзывались крайне нелестно. Их сплотила единая жажда, единый страх, в котором вдруг все они нашли силу и надежду. Каждый, кто шел на смерть, был верен своему решению. Сейчас так сражались, пожалуй, лишь тавране да те же креасские вольные люди, черпая из яри храбрость. А все прочие… Ныне Излом стал далекой бедой, которая вроде как и была когда-то – но никто в нее уже особо не верил. Города Железного Тракта обросли мирными людьми, как обрастают плющом стены полуразрушенной крепости. Большую часть гарнизона Хамерота составляли тавране – они единственные еще чтили старую память и законы крови. Дворяне южных стран давным-давно не отправляли своих людей на службу сюда, а в столичных военных школах назначение в один из городов Тракта считалось большой удачей – мол, дела там никакого не было: ни островитян от прибрежных поселков отгонять, ни отлавливать контрабандистов, ни стоять в жару и мороз на городских воротах или разгонять всякую пьянь в замызганных переулках. Делай, что хочешь, никто тебе не указ – через два года вернешься на побывку домой с чином, будешь байки заливать о том, как исправно служил, родину оберегал. Девок водить можешь хоть сколько, пить на постоялом дворе, не просыхая, о дисциплине забыть; ну, постоишь для приличия у городских ворот часок-другой в неделю, казармы отдраишь, если на взыскание нарвешься… И все. Потому жителей Эллоина и Тиннереда в Хамероте не жаловали; остальные города еще так-сяк к ним относились, им дела не было, кого там приносило из провинций и дальних городков, лишь бы к местным не цеплялись. А здесь, в крепости, глядели на таких молодчиков с неприязнью, хмурились на нахальные шутки и частенько ставили на место. Нахар, пусть и стариком был, не терпел безалаберности и вольготности, потому пришлые его тоже не любили. Назначения в Хамерот случались все реже – о крепости в военных школах мало что знали, говорили с пренебрежением, и рядовые прибывали сюда в полной уверенности, что вот теперь-то жизнь у них на лад пойдет. А такие первыми побегут, случись что по-настоящему серьезное. Сам Моридин тоже был родом из Таврании и в Хамероте служил уже четыре десятка лет. Как-то само так все получилось в его жизни: полвека назад случился третий Излом, и отец ушел добровольцем со многими другими мужчинами. Моридин тогда только поступил в свою гильдию, и его, четырнадцатилетнего юнца, вместе с остальными увезли дальше на север, чтоб неповадно было геройствовать – да и просто чтоб уберечь. Несколько месяцев они прожили в крепости Гуургадар на Костяном мысе, где продолжалось их обучение, но дикие шли и в Тавранию, и детей уводили по льду к островам пилигримов, куда те возвращались из своих странствий, чтоб переждать время штормов. Моридин хорошо помнил, как наставники разбивали лед, стянувший море, за ними, как приставленные им в помощь колдуны плавили вздыбившиеся глыбы, торопя отряд – уходить, нужно было скорее уходить. Черные непроглядные ночи посреди бугристых застывших волн, воющий ветер и путь, на котором нельзя было остановиться. Они остались на островах до самого конца Излома: лед замерзал, и его снова дробили и плавили, потому что дозорные порой видели вдалеке темные тени, выходившие на замерзший морской простор. Моридин тоже разбивал его, наблюдая за этими силуэтами – и тогда ему казалось, что это он видит свою собственную смерть, что охотилась на него. Потом они вернулись сначала в Гуургадар, где прожили еще год, а позже – в знакомые и родные стены Гильдии Рохир. По пути туда Моридин насмотрелся на многое: видел и разрушенные деревни, и опустевшие наполовину города, усталых людей, которые все никак не могли привыкнуть к тому, что все закончилось, глубокую и безмолвную скорбь. Однако видел он и другое: о, у этих людей была гордость – они не оплакивали ушедших в час Излома и так и не вернувшихся домой. Старейшина гильдии Нередин позволил своим подопечным покинуть ненадолго крепость, чтоб съездить домой. В Бетаре, городе своего детства, Моридин не нашел ни мать, ни отца, ни сестренку Фириэн – нашел лишь опустевший дом, разбитый и покинутый. Та же участь многих ждала, а потому он, оплакав семью и разобрав по традиции крышу дома, вернулся обратно в Рохир, где продолжил свое обучение. Пожалуй, тогда уже он все для себя решил: за месяц до распределения Моридин обратился к старейшине и совету командующих с просьбой отослать его в Хамерот – первую из крепостей Железного Тракта, преграду между Мертволесьем и внешним миром. Многие ребята, с которыми он проходил обучение, приняли то же самое решение, а потому еще лет пять-семь из Гильдии Рохир в крепость стабильно шли бойцы. Потом уже рана, нанесенная Изломом, перестала бередить Тавранию так остро, и поток солдат поутих. Однако Моридин неизменно испытывал ту же самую гордость, когда видел среди новичков черноволосых и медноглазых молодых людей с донельзя знакомым говором. Они ведь могли пойти и на границу Таврании, чтоб защищать свою родную страну – но выбрали именно этот удел; потому что понимали истинную цену жизни – и знали, что кто-то должен быть и по другую сторону границы. Служба в твердынях пограничья была пожизненной – однако раз в два года им разрешалось отправиться на побывку домой. В Таврании даже служащим не запрещалось иметь семьи – кто, как не солдат, воспитает честного и верного стране сына, вырастит отважную и храбрую дочь? Жены солдат – самоотверженные женщины, которые берегли свою гордость пуще всего прочего и не простили бы себе позора, а потому их почитали высоко и уважали. Лет пять от начала службы Моридин безвылазно сидел в крепости, так как некуда ему было возвращаться, но вскоре ему захотелось навестить Рохир. Тогда-то в городке близ гильдии, где он остановился на постой, ему повстречалась Верин – и до Рохира Моридину уже не судьба было добраться. Как-то само закрутилось все у них, да так стремительно, что он и глазом моргнуть не успел – а их уже венчали. Но оно и славно было. Он написал Нахару письмо, и вскоре из Хамерота прилетела птица – командир давал ему время, полагающееся по закону на то, чтоб отстроить дом с молодой женой. Когда Моридин уезжал обратно на службу, Верин уже носила ребенка; в крепость он вернулся счастливый, гордясь тем, что жена сможет поведать детям о том, какой честью был награжден их отец. Ныне у них было двое сыновей: старший уже получил свое распределение и служил где-то на северном побережье, младший пока еще учился – он, кажется, не шибко хотел на службу и намеревался податься к оружейникам. Верин в последнее время все чаще намекала на то, что неплохо бы им и дочурку с божьей помощью нажить – мол, дома ей скучно одной, сыновья уже редко бывают на материнском крыльце. Моридин ухмыльнулся, качая головой: в Хамерот он вернулся полгода назад с побывки, и в последнем письме жена деловито сообщала, что кого-то в мир они точно да приведут уже скоро. Он очень надеялся, что дочь. Так как-то время и прошло для него, долгие годы пролетели, как один миг. Он помнил: отцы учили их всегда быть готовыми к беде, встречать напасти отважно, глядя им прямо в лицо. Потому когда Нахар мрачно подтвердил, что ныне наступил четвертый Излом, Моридин не стал горевать – хоть и над Хамеротом тут же сгустились тучи: как только дикие пойдут волной, тут уж им придется биться насмерть. Было еще второе название у крепости – Твердыня Смертников. Говаривали, что только отчаянные храбрецы и глупцы шли туда; потому тавран негласно считали и теми, и другими. Моридин-то свой выбор сделал сам, хоть и едва ли ожидал, что на его веку еще один Излом случится. И порой сердце его тосковало – уж, наверное, не суждено ему увидеть дочь, а может – третьего сына. И Верин, круглолицую, бойкую, чернокосую и строптивую, такую милую сердцу… Да вот печалиться толку не было, и довольно быстро принял он и долг свой, и эту волю. Раз уж небо так распорядилось, ну что ему выспрашивать, за какую вину? Все равно наградой будет ему встреча с милой в чертогах Верхнего мира – там время быстро неслось, как один миг, так что Моридин просил для жены и детей долгой жизни. Другие же относились к этому иначе. Тот же Ловин: его, креасского наемника, вляпавшегося в неприятности, здорово потрепали неприятели, и лет пятнадцать назад он, молодой еще паренек, пришел в Хамерот умирать. Его выходили, на ноги поставили, и первое время он, остерегаясь, что снова его найдут и все-таки прирежут где-то по-тихому, жил в крепости. Стоял в дозоре изредка, слонялся по городу, байки травил в казармах – пока однажды Нахар не позвал его потолковать. Тогда и сказал: или наравне со всеми здесь живи, работай и служи, или уходи, толку нам с тебя… Ловин, пораскинув мозгами, решил, что в крепости ему безопаснее будет – и остался. Годам к тридцати он совсем посмурнел от однообразия, еще через пяток лет попытался откупиться от Нахара и сбежать, да только никто его не отпустил, а к сорока сделался брюзгой и ныл беспрестанно. Уже и не рад был, что не ушел, когда предлагали. А уж теперь, когда стало ясно, что скоро гончие Охоты пойдут по миру, Ловин совсем помрачнел и только и делал, что напоминал всем о беде. Тавране уже в открытую гнали его от себя прочь – все, кроме Моридина, тому все равно было; редкие пришлые из Эллоина и Тиннереда - наоборот, прислушивались, и Моридин видел, что уж им тут точно помирать неохота. С другой стороны, для того и существовала третья оборонная стена – чтоб не пропускать ни своих, ни чужих. Когда время придет, все живые, кто верен, встанут плечом к плечу на ней и будут держать свой последний бой – и не щадить тех, кто устрашится такой судьбы. Все они носили на себе железо – чтобы, коль уж дикие убьют их, не подняться потом таким же чудовищем. Потому кольчуги защищали их в куда большей степени, чем можно было представить себе. На Нахара наседали все чаще – мол, надо слать птиц, просить помощи. Мало нас, не выстоим. Только командир отказывался, и Моридин понимал, почему: за Хамеротом начинался Железный Тракт, и на нем тоже были оборонные точки. Каждая оборонная точка – это выигранное время; чем лучше она организована, тем больше времени понадобится диким, чтоб пройти ее. А запрашивать в Хамерот узников городских тюрем – себе дороже, проще уж будет сразу пустить каждому стрелу промеж глаз, чтоб во время осады не путались под ногами. Запас воды в крепости был хороший, провизии тоже хватало, об этом командир исправно позаботился заранее, да и с самого начала Излома приходили подводы из других городов, даже из селений близ Тракта. Кормить и поить преступников, снаряжать их оружием и защитой, а потом самим убить их, когда те побегут – было бы вершиной глупости. Нахар озвучил свою позицию всего раз, а больше не повторял, просто назначая взыскания тем, кто был слишком недоволен его решением. Оно и правильно, считал Моридин. Хамероту нужны верные люди, а не трусливое ворье. Он и не заметил, как пересек протяженный пустырь между первой оборонной стеной и городской оборонной стеной, которая еще называлась второй и была следующим рубежом для диких. Хамерот строили по уму – оно и не диво, коль уж за дело взялись тавране. Земляки Моридина умели строить знатные крепости, и это тоже было поводом для гордости. Хамерот стоял на возвышении, и стены его сложили на базальтовых склонах, обтесав камень и превратив саму гору в фундамент. Оттого к восьмисаженной высоте самих стен добавлялась еще высота скал. С двух сторон Хамерот окружали склоны, а потому первая оборонная стена протянулась от одной горы до другой, прилегая точно к камню; еще дальше на запад через перевал протянулись дополнительные башни и укрепления, чтобы дикие не пытались обойти крепость. Здесь Караласс был особенно хищным, горы вырастали высоко, резко обрываясь в крутые ущелья, и гончие Охоты пробирались бы по ним невесть сколько времени. С другой стороны от Хамерота за горной грядой простиралась Гарварна, примыкая к Железному Тракту, и лес тоже значительно замедлял диких. Проще всего для них было открыть Хамерот и прорваться через него – но люди здесь были как раз для того, чтоб максимально усложнить эту задачу. Перед первой оборонной стеной тянулись залежи жидкого огня, привезенного из Огневого Дола; одной искры хватило бы, чтобы пламя поднялось от земли. Ближе к стене ощетинился в небо острыми иглами железный частокол. Всякая мелкая погань, о которой им рассказывал Нахар, не могла летать и обычно лезла через стену. Огонь и железо сдерживали их, и со стены солдаты успевали положить немало тварей. Поднимаясь по сложенной зигзагом лестнице к своей смотровой площадке, Моридин пытался прикинуть, сколько у них есть шансов остановить лавину диких. История пока не помнила, чтоб Хамерот выстоял и не был побежден, даже при лучших раскладах и большем количестве людей в гарнизоне, однако он не собирался уподобляться Ловину и ждать смерти, сложа руки и дрожа от ужаса. Пустырь между двумя стенами тоже обычно сдерживал духов на время. Они не могли пробиться всей своей многотысячной толпой, а потому защитники второй стены тоже зачищали какое-то количество гончих Охоты. Здесь же лежали и огневые ловушки в земле, а стену с внешней стороны оплетала железная сеть, которую год от года подплетали, восстанавливали, заменяли… Во внутреннем городе было много плавилен с запасами руды и горючего на тот случай, если нужно будет предпринимать совсем отчаянные меры и лить на улицы раскаленное железо – там денно и нощно дежурили работники. Они служили пристройками к городским толстостенным башням: с площадок этих башен также можно было стрелять. В отдельных постройках хранили в сосудах смолу: защитники Хамерота, вставая на последний рубеж, могли поджечь город, чтобы огонь унес с собой как можно больше диких. Однако это означало бы, что надежды больше нет. Моридин надеялся, что он того не увидит; он не мог представить себе, что Хамерот падет – однако готовил себя и к худшему в том числе. Последнюю стену, самую высокую и широкую, снаружи от Железного Тракта отрезал обрыв. Мост, через который в крепость поставляли продукты и прочие необходимые вещи, во время осады поднимался. На дне ущелья проходила рудная жила, из которой защитники Хамерота пополняли свои запасы долгие годы. Преодолеть эту преграду – самую последнюю – диким тоже было сложно: даже не очищенная от примесей руда жгла их, причиняя боль и нанося незаживающие раны, которые мешали им и делали духов слабее. Хамерот укреплялся из века в век, здесь не знали покоя и отдыха и никогда не считали Изломы канувшей в прошлое байкой. Его оснастили так хорошо, как только могли, и Моридин не представлял себе другой более подготовленный для осады бастион. Он на самом деле был убежден, что ему повезло сделать правильный выбор в жизни. Когда он поднялся на крепостную галерею, Гаррет-Подхалим, дежуривший в колокольной башне, тут же вышел на стену. Лысеющий, пронырливый, будто крыса, Гаррет повсюду совал свой длинный нос и доносил командиру Нахару на каждого, кто казался ему не особо добросовестным. На самом деле, ему самому чхать было на добросовестность: лишь бы на него плохого не думали. Очень часто те, кто из-за него получал выговор, устраивали с ним беседу по душам. Гаррет почти постоянно ходил с синяками под заплывшими глазами, перебитым носом, не досчитывался уже нескольких зубов – но это его не останавливало. Завидев Моридина, Подхалим сощурился, скрещивая руки на груди. - Нехорошо, добрый Моридин, нехорошо. Это многозначительное «нехорошо» чаще всего означало, что к вечеру Нахар будет знать с точностью до секунды, сколько времени пустовал дозорный пост, какой именно и кто в этом виновен. - Иди к себе в каморку, мышь колокольная, - отозвался Моридин без особого выражения, - Нашел самого зеленого? Гаррет-Подхалим чаще всего запугивал молодых служащих, только-только пришедших в Хамерот. Он всюду шнырял, все выяснял и разводил очень активную деятельность, бахвалясь, что уж его-то Нахар всегда послушает, с мнением его считается… В результате молодые старались завести с ним дружбу и общались уважительно – ровно до тех пор, пока не понимали, что командиру плевать было на Гаррета, а выговоры он устраивал в профилактических целях. После этого на Подхалима переставали обращать внимание, и тот продолжал досаждать всем, кого замечал. - Еще и оскорбляешь, - протянул Гаррет, с притворным укором хмуря лоб, - Совсем нехорошо… Ну ничего, командир Нахар быстро тебе напомнит, что такое дисциплина, он быстро… - Вон пошел, - возвысив голос, Моридин зыркнул на него исподлобья, и Гаррет, вздрогнув, забормотал себе под нос угрозы и исчез в дверном проеме колокольной башни, откуда сочился тусклый свет фонаря. Теперь тишину практически ничего не нарушало – только из внутреннего города доносился стук, скрежет, скрип цепного ворота… Раннее утро в Хамероте всегда было таким; скоро Нахар проведет ежедневные построения, раздаст указания на день, и закипит работа. Потом проверят дозорные пункты, а после, ближе к вечеру, явится его смена. В башне помимо Моридина и Ловина дежурил и третий парень, самый молодой из них, Абель. Тот тоже был из Креасса, как и Ловин, а потому первое время у них находились общие темы для бесед. Но вскоре все вернулось в обыкновенную колею, да и молоть языком в казармах или за едой редко удавалось, так что крепкой дружбы у них не сложилось. Да и Моридин не был уверен в том, что мог хоть кого-то здесь назвать своим другом. Летом они обычно дежурили на открытых площадках, венчавших смотровые башни, зимой же – скрывались от ветра и морозов во внутренних помещениях, наблюдая за миром через высокие зарешеченные окна. Здесь не было ничего, что могло бы отвлекать их – лишь голые стены да прорезь окна, иссеченная полосами прутьев. Моридин нес дозор во второй западной башне, подле которой расположилась первая сигнальная, а потому чаще всего внимание Гаррета-Подхалима доставалось их троице. Они даже привыкли к этому в каком-то смысле: во всяком случае, Ловин перестал огрызаться на «крысюка», а Абель – безоговорочно верить тому. Моридин же ко всему относился философски: он понимал, что натуру Гаррета никакие кулаки не переделают – он так и будет нашептывать всем на ухо и стелиться перед Нахаром, как Бражник стелился за людьми, как и Ловин будет и дальше нагонять уныние и тоску, как и многие другие… Но почему-то именно они были здесь, в Хамероте. Что-то привело их сюда – стечение ли обстоятельств, божественное ли провидение, Моридин понятия не имел. Зачем-то они здесь были. Напишу Верин, чтоб назвала дочку Бьяркой. Хорошее имя, старое, на счастливую долю… А коли сын будет, то пусть сама решает. Мысли сами текли в голове, покуда он наблюдал, как медленно светлеет серое небо, наполняясь все больше белизной, как снег начинает искрить под светом дня. Часы в дозоре шли для него странно – порой время растягивалось, как смола, а порой летело стрелой, так, что он даже не замечал того. Пожалуй, сегодня был второй случай: Моридин даже не заметил, когда солнце успело пройти свой путь по небосклону. Сумерки напитывались цветом, и долина, тянущаяся далеко на север до самых чащ Мертволесья и изредка прорезаемая пиками гор, теперь укрылась тенью. Моридин смотрел только вперед, однако шаги Абеля узнал еще издали – тот слегка приволакивал левую ногу, недавно совсем повредил, неудачно спрыгнув в подвалы крепости за остатками горючего. - Засиделся ты здесь, - удивленно заметил Абель, завидев его на посту, - Я думал, ты на кухнях… - Утром припозднился, ныне засиделся, - пожал плечами Моридин, встретив товарища слабой улыбкой, - Сам знаешь, у нас тут есть кому следить. Может, скостит мне за усердие. - Сам-то веришь в это? – хмыкнув, Абель подошел ближе, становясь по другую сторону от окна. Он был высоким, как и Ловин, не примечательным ничем – на таких девки не особо смотрели. Зато глаза у Абеля были добрые, молодые еще совсем, лучистые. Моридину нравился паренек: он чем-то напоминал ему его старшего сына, Гредора. - Не особо. Но и с дохлой кошки дурню польза будет, отчего бы и мне в чудеса не верить? – хлопнув того по плечу, Моридин добавил, - Спокойного тебе дозора, Абель. Пусть ночь пройдет тихо. Он собирался было уйти, как вдруг справа взвыл надрывно колокол на восточной сигнальной башне. Поймав встревоженный взгляд Абеля, Моридин почти одновременно с ним очутился у окна, вглядываясь в вечерний сумрак. Линия горизонта чернела, как-то странно смазываясь, колыхалась, будто травяное поле под ветром. От нее клиньями отделялись полосы, которые буквально текли вперед к стенам крепости. Пока еще эти полосы были далеко, но Моридин не помнил, чтобы тени было так много. И сейчас по затылку вниз прокралась ледяная дрожь: они ведь знали, что этот момент настанет, вот только знать и столкнуться с этим – разные вещи. Гаррет-Подхалим в своей башне почему-то медлил, и Моридин, сунувшись к выходу, рявкнул в пустоту: - Тревога! Дикие идут, бей тревогу, чтоб тебе пусто было!.. Через еще один долгий миг западный колокол тоже ударил – и над крепостной стеной разнеслись другие голоса, окрики. Моридин обернулся к Абелю: тот стоял у окна, и вид у него был странный, совсем сбитый с толку. Паренек взглянул на него и как-то недоверчиво спросил: - Это Охота? Все началось? Моридин только кивнул – кажется, Абелю было чуть больше двадцати или около того; эта мысль сейчас показалась ему куда более важной, а почему – он и сам не понял. Паренек тоже кивнул, вновь глядя за зарешеченное окно, которое совсем не сдерживало ледяной промозглый ветер. С этим ветром пришло далекое эхо ощущения, такого же стылого, как и зимняя ночь, но пока еще они не успели осознать это по-настоящему. На галереях закипела суматоха: готовили жаровни для стрелков, чтоб те с помощью горящих стрел подожгли огневую оборонную линию. Колокола трезвонили надрывно, и Моридин почти слышал, как катится дрожь от человеческих рук по канатам прямо к поющему металлу. Эта дрожь превращалась в звук, который проникал в самые кости и парализовал – но и это можно было преодолеть. Нужно было. Абель смотрел на него широко распахнутыми глазами, и Моридин знал: сейчас все они – каждый из них – замерли, словно перед бесконечным прыжком в прорубь, и в этот короткий миг они могли прожить все, что знали прежде, все, что имело значение для них. Паренек втянул носом воздух – будто в последний раз, и Моридин теперь был связан с ним этим последним вдохом навек. - Пойдем, - негромко позвал он Абеля, стиснувшего зубы так, что желваки на щеках побелели, - Нужно подготовиться.