Дикая охота. За степными ветрами

Уснуть Ати не могла практически всю ночь: в голову лезли непрошенные мысли, от которых становилось только хуже, и сон все не приходил. В результате, когда она наконец все же задремала, в дверь их кельи постучали – и измученная девушка с трудом открыла глаза, ощущая усталость даже под веками. Негромко застонав, Ати села на жесткой постели, выпутываясь из одеяла и опуская босые ноги на холодный шершавый пол. На столе под стеклянным куполом так и остался гореть тусклый колдовской огонек – такой был в каждой келье, и в его слабом свете она видела очертания силуэта Цейры, отвернувшейся к стене. Когда Ати пришла вечером, та уже лежала так и, судя по всему, спала. А может, просто не хотела говорить; впрочем, у самой Ати не было никакого желания общаться с ней, ни сейчас, ни позже. Настроение так и не улучшилось, и девушка, чувствуя себя усталой до изнеможения, побрела к двери, ежась и стараясь не стучать зубами – после уюта и тепла одеял воздух в келье казался выстуженным. На пороге оказалась Бовин – она выглядела свежей и отдохнувшей, и Ати, щурясь спросонья, не сразу поняла, что нужно молодой ведьме от нее в такую рань. - Сейчас? – зачем-то уточнила она, не отказываясь от глупой надежды, что Бовин заглянула просто так. - Через час начнет светать. Гаэра уже не спит, так что нам не стоит медлить. Я подожду тебя здесь – поторопись, хорошо? С этими словами Бовин направилась к одному из высоких темных окон, а Ати, вздохнув, прикрыла дверь и принялась приводить себя в порядок. Цейра так и не проснулась – или же просто виду не подавала, гадать об этом совершенно не хотелось. Наскоро растерев щеки ледяной водой в умывальне, крохотной каморке, подобные которой были в каждой келье, Ати скрутила волосы на затылке в тугой узел, наспех натянула форму и неохотно направилась прочь из комнаты, которую они делили. Со вчерашнего дня во рту и маковой росинки не было, и это никак не прибавляло сил – и желания куда-либо идти в этот час тоже. Но разве же объяснишь это Вороне? В замке было тихо – и совсем пусто. Может быть, так казалось ей из-за того, что она попросту знала, что в Келерийской Гильдии осталось очень мало взрослых Птиц; а может, дело и впрямь было в том, что замок, ощутив себя покинутым, погрузился в тишину и оброс холодом, как обрастали лишайниками древние деревья и валуны на забытых всеми смертными склонах. Ати вдруг увидела будто бы наяву, как ползет по стенам, ветвясь и ширясь, морозный узор с колким краем, царапавшим камень, как тонкий панцирь покрывает стены и крыши, а башни оплетает паутина инея, свисая с водостоков и напоминая больше гроздья пушистого древесного мха – только искристого, белого, сияющего в звездном свете. И ночь плыла за темными окнами, и серебряная Ярис тянула полупрозрачные нити лучей к обледеневшему скелету замка, а вокруг стояла тишина, такая бесконечная и густая, такая плотная, что нарушить ее не сумело бы ничто. Образ был с ней доли секунды – а затем исчез, и Ати встрепенулась, когда наваждение пропало. Украдкой она взглянула на Бовин: Гаэра говорила, что Ати должна рассказывать молодой ведьме все свои видения – однако она не знала, считались ли вот такие, почти бессознательные. К тому же, они могли быть всего лишь игрой ее воображения – а с другой стороны, все могло быть той же самой игрой, и, в таком случае, существовала ли хоть какая-то разница, был ли хоть какой-то смысл в том, что они делали? Пока они карабкались на самое верховье Вороньего Гнезда, Ати бездумно глядела то в узкие окна, то вслед Бовин. Птенцы разных поколений редко занимались вместе, а потому особо не контактировали и дружбы не водили – разве что им приходилось жить бок о бок. Эту девушку она видела пару раз в коридорах, в обеденном зале – но никогда и взглядом с ней не сталкивалась, и словом не перемолвилась. Ати не могла понять: то ли Бовин была надменной, то ли просто держала дистанцию со всеми и всем вокруг – во всяком случае, ощущение закрытости, шедшее от нее, чувствовалось практически кожей. С другой стороны, сама Ати никогда не стремилась дружить с каждым, кто хоть однажды обратился к ней, а поддерживать бестолковый диалог ни о чем и вовсе не умела. С Цейрой, конечно, они могли беседовать на отвлеченные темы, да и с другими птенцами тоже, но Ати предпочитала в такие моменты слушать, а не говорить, потому многие считали ее молчуньей. Наверное, так оно и было. И сейчас, глядя на Бовин, она понимала, что в Гильдии, пожалуй, не редко встречались девочки, которые оставались отделенными от всех остальных, словно выброшенными за границу какого-то мира, в котором все было хорошо, все происходило так, как должно. Мы словно искалеченные здесь… У каждой своя боль, из-за которой она попала сюда, у каждой своя ноша. Может быть, мы остаемся тут только лишь потому, что надеемся, будто бы Хартанэ залечит все наши раны и сделает нас такими же, как раньше? Ати плохо помнила свое раньше – так, эпизодами и обрывками; иногда ей отчаянно хотелось знать, так ли ощущают себя остальные? Испытывают ли они ту же самую горечь, когда понимают, что все былое утекает сквозь их пальцы, ветшает прямо на глазах, истлевает, как саван – и не оставляет после себя ничего? От этого порой становилось грустно, но чаще было… никак. И, кажется, Ати боялась этого: собственного безразличия, пустоты, которая поселилась у нее за ребрами, свила там себе гнездо и отказывалась уходить. Но через это, наверное, все здесь проходили: когда мир становился вдруг плоским, когда все переставало иметь значение, а каждый день был лишен объема – и счастьем было, если не нес новые разочарования и печали. Ати не считала себя самой несчастной, она вообще не считала себя никем – но Цейра вот считала, что на самом деле ей хотелось признания, и Ати не знала, где во всем этом была истина. Были ли у нее хоть какие-то амбиции – или же их было столько, что они глаза ей застилали? Что она представляла из себя, кем могла стать? Ответов на эти вопросы у нее не было, да и в перспективе они не намечались, и это тоже не прибавляло ни покоя, ни уверенности. Оставалось только делать то, что ей говорили делать, пытаться прыгнуть выше собственной головы, не особенно надеясь на успех, и просто жить, покуда еще у нее было на это время. По утрам в келье Вороны еще не стояла завеса из бледного травного дыма, который поднимался от тлеющих в лаковых глиняных плошках стеблей и листьев. До рассвета здесь было свежо и как-то по-особенному тихо – до звонкости, до упругого подзвука, когда какой-либо шорох разбивал эту тишь. Предметы обретали четкость и ясность, словно что-то извне наделяло их некой силой и смыслом, значением. Сама Гаэра в первые минуты после пробуждения была какой-то другой: она казалась внимательной и чуткой, слушающей ведомые только ей одной голоса, внимающей им. Она не разговаривала обычно – просто ходила по своей комнате, что-то расставляя по местам, разжигая свечи, наливая в плошки воду, разглядывая все зорко. По утрам она на самом деле напоминала птицу, которая приветствовала рассвет своим собственным, точно выверенным танцем, и ничто не могло бы нарушить его ход. Когда девочки вошли, Гаэра в своих черных одеяниях как раз возилась у стола, на котором рядком стояли небольшие склянки, высились изящные медные весы, лежали выпуклые стекла, искажавшие мир, если смотреть на него сквозь них. Все это было нужно ей, все это она тоже наделяла особым смыслом – как и собственный контакт с этими предметами. Ее движения были плавными и точными, в черных глазах плескался океан покоя. Возможно, дело было в бессоннице и голоде, однако сейчас какие-то вещи буквально бросались в глаза, так ярко, что сознание Ати прочно фиксировало их, буквально впечатывая в память. Вот и сейчас под белоснежными ресницами Гаэры-Вороны она увидела неподвижную толщу воды, черное марево, статичное – но наполненное потоками, бурями и штормами. Как полотно неба со звездным зерном, просыпанным поверх черной материи; Ати всегда боялась ночных небес – и того чувства, которое возникало у нее всякий раз, когда она поднимала голову и смотрела во все глаза. Ей казалось, что искорки звезд – это только самый край, видимая им граница чего-то необъятного, мощного и грозного, и только эта граница сдерживает готовое обрушиться на хрупкий мир… нечто. Может, это нечто уже прорывало тонкую оболочку, и сквозь прорехи в полотне пробивалось наружу – а люди видели это как звезды. Может, за черным шелком начинался свет, способный поглотить все, разрушить… Ати не знала, она совсем ничего не знала о мире – кроме того, что он огромен, и что многое в нем было совершенно не тем, чем казалось; а она сама была крохотной и слабой, и только и могла, что смотреть и ждать, когда истина предстанет перед ними, неумолимая и страшная в своей наготе, ослепительная, как звездный свет, который больше ничто не будет сдерживать. Сейчас она ощущала странное благоговение и робость перед Вороной, еще большую, чем обычно. Старуха казалась древней седой матерью мира, которая принимала все, что происходило в нем, и позволяла себе не гнаться за временем, а существовать вне его и хранить то, что имело для нее значение. Белые волосы Гаэры лежали на ее худых узких плечах, свободным каскадом спадая на черные одежды. Руки двигались словно в танце, выверено и точно, наполненные какой-то живой силой, напитанные светом. Она бросила на девушек один взгляд – тогда Ати и провалилась в омуты темноты, что разверзлись на ее лице; от этого становилось немного страшно – и как-то по-особенному тихо. Ведьма вновь не обращала на них внимания, Бовин направилась к другому столу, а Ати так и стояла и смотрела на Ворону, боясь шевельнуться и испытывая глубочайшее почтение. Та отложила все и, не глядя на Ати, принялась заплетать свои волосы. Некоторое время девушка просто наблюдала за ней, все это происходило в абсолютной тишине и почему-то было важным. Почему же это было таким важным? Может быть, так она ощущала первое утро нового времени – времени перемен, когда по цепям веков побежали первые трещины? Первое утро, когда Птицы покинули замок, первое утро начала, когда маятник из точки, в которой он замер, пришел в движение – и весь мир стремительно несся за ним, подчиняясь этой воле… Ати страшилась этого – однако не могла как-либо изменить, и ей оставалось лишь наблюдать. Интересно, чувствовали ли они это? Осознавали ли так же? И что они ощущали, пока поток вел их в неизвестность, волок подобно волне, которая своим могучим течением тащила на глубину остатки ракушек, мелкие камушки, лохмотья донных трав и скелеты мертвых рыб? Что же ощущали все эти люди вокруг? - Ты дурно спала сегодня, девочка? – голос Вороны резанул по ушам, и Ати очнулась. Странные чары рассыпались: ведьма стала прежней – сварливой старухой, пускай и самой сильной в Гильдии, келья ее – обычным логовом ворожеи, в котором не приведи Небо что-то тронуть против ее воли… - Да, - несмело призналась Ати: она слышала, как Гаэра втолковывала своим ученицам, что им необходимо восстанавливаться – а потому частенько сама контролировала их режим и приходила в ярость, если девушки по каким-либо причинам от этого расписания отклонялись. Впрочем, сама Ати не была ученицей Вороны, и это, видимо, меняло дело, потому как вместо того, чтоб заворчать, ведьма удовлетворенно кивнула: - Очень хорошо! Думаю, стоит пробовать в разных состояниях сознания: в покое, в гневе, когда ты полна сил – и когда сил нет. Бовин, фиксируй и это тоже: нужно понимать, в какие моменты она наиболее способна к восприятию видений. - Да, госпожа Гаэра, - Бовин все так же, без тени каких-либо эмоций, смотрела на Ворону, устроившись на лавке и подготовив все необходимое для себя – а Ати с трудом удержалась, чтоб не уставиться на старую ведьму во все глаза. Ей не особенно нравилось, что Гаэра с ее помощью проводит свои эксперименты – но она вполне могла с этим мириться; просто можно было бы и не говорить ей это вот так в лицо, чтобы она хотя бы не чувствовала себя диковинной зверушкой, которую вертят в руках и так, и эдак, называя это изучением и обличая в благородный интерес… Выходило, что для Вороны она была просто объектом, который нужно исследовать, и только потом – живым человеком. Это было не слишком-то приятно. Впрочем, едва ли ведьме было дело до того, что ощущала Ати. Да и она и сама понимала, что Ворона видела уже столько птенцов, что носиться с каждым у нее едва ли было время и желание. Может, Цейра в самом деле была права, и подспудно она ждала к себе какого-то особого отношения, желала прав, которых не было у других. Сложно было быть не такой, как все: с одной стороны, внутренний голос постоянно шептал ей о том, как она ничтожна, о том, что никогда не научится использовать этот бестолковый дар, о том, что лучше было бы и вовсе не иметь его и быть, как все – а с другой стороны, до боли хотелось иного. Сил менять реальность, переплавлять ее, предсказывать, возможности быть полезной – а не просто неумехой слабой. Ати не слишком понимала, где под этими всеми желаниями она: настоящая она, живая и теплая, из плоти, из крови. Как можно было познать себя, отыскать? Как выбраться из этой сети, в которой она запуталась – будто бы в тех самых донных травах в глубоком омуте, и те все сильнее оплетали ее тело? Как сорвать это все и остаться – самой собой, как узнать? Кем она была бы без своего дара – и кем была отдельно от него? Могла ли существовать вне его? Выяснить это прямо сейчас она едва ли могла. Сейчас Гаэра сама усадила ее на лавку напротив Бовин – Ати всего лишь покорно опустилась, когда ведьма надавила на ее плечо. Ворона, склонившись над ней, некоторое время не мигая смотрела в ее глаза, и черная маслянистая поверхность ее радужки напоминала каплю чернил, в которой вязло сознание Ати. Это не было больно, но приятных ощущений девушка тоже не испытывала: взгляд Гаэры будто связывал ее внимание, и в голове не оставалось ничего, кроме колодца, заполненного до края вязкой мглой, будто бочка со смолой. Течение мыслей вдруг замерло, и Ати почти ощутила, как их обыкновенно пластичный поток закостеневает, вдруг обретая жесткость – как трава, вдруг покрывшаяся ледяной коркой. Она больше не слышала их гул, ничто ее не отвлекало – голова будто бы опустела, став свободной. Это была странная свобода, мало на что похожая, и Ати чувствовала, как Гаэра держит в своих морщинистых руках эту ее свободу, направляя ее и не позволяя ей ощутить что-либо лишнее. Она была просто щепкой в ручье, которую вода тащила в черные бочаги, на илистом дне которых лежали останки листьев, голыши с шелковистыми боками и наполовину слепые рыбы с широкими ртами и белесыми глазами. Эти рыбы могли пожрать всю ее, заглотить целиком – и каждый раз Ати было страшно; однако она все равно соглашалась на это, потому что другого выхода у нее не было. - Что ты видишь, девочка? – не мигая, спросила ее Ворона, отстраняясь. Черный ее зрачок отдалился – но все равно заполнял сознание Ати; они обычно начинали с этого – Гаэра помогала ей установить связь с пустотой и закрепить этот контакт, и через некоторое время девушка перестала цепенеть от того, что эта пустота начиналась в глазах ведьмы. - Ничего, - тихо ответила Ати. Все шло как обычно: некоторое время ей нужно было дрейфовать в этой черной мгле, чтобы та заполнила ее. Видениям нужно было место – сама Ати им не нужна была, и они ждали, покуда ее сознание освободится от личности, станет полем, в котором будет способен прорасти образ. Гаэра часто твердила ей, что эта работа благословенна и прекрасна, что в ней есть большая и мощная красота, и что она, Ати, должна почитать это за честь. Но девушка не видела чести в том, чтоб отдать бездне все, что она считала собой; она ведь пыталась отыскать себя, помочь себе укрепиться, обрести полноту – а видения не позволяли ей сделать этого, и она ощущала себя покинутой. Даже то, чем она всегда считала себя, бросило ее. В этом была такая странная, наизнанку вывернутая ирония, что порой смеяться хотелось. Но это все приходило потом, когда образы отпускали ее; а пока пустота прорастала в ней, и ее корни пробирались вдоль позвоночника – вниз, а ветви ползли вверх. Ати почти чувствовала, как мрак затапливает ее, растекаясь по сосудам, расцветая в каждом энергетическом узле. Черная ночь, еще не разбавленная утренними сумерками, стояла за окном – и черная изнутри Ати сидела перед старой ведьмой, впитывая в себя и собой пустоту. Обращаясь в пустоту. Роза ветров. Белая пелена, и в ней, как в тумане – пересечье двух лучей, что расходились крестом. Кажется, это называлось розой ветров. Этот образ был уже знаком ей – Ати видела его так часто, что уже и забыла, когда он впервые пришел к ней. Собственный голос казался чужим, пока она говорила Бовин, что видит. Гаэра запретила ей анализировать видения в момент, когда они появлялись – это могло сбить поток, да и девушка не всегда правильно могла считать символы в том, что приходило к ней, а потому Ати просто передавала образ, чувствуя себя руслом, в котором текла река. Течение было, наверное, мутным – она не могла понять видение, ей оставалось лишь гадать и искать толкования самостоятельно, однако это всегда ждало до срока, когда все образы пропадали, оставляя после себя лишь ощущение неясности и путанности. Рдяной сухостой, острыми былками вспоровший снег на склонах холмистой долины. Яркая, кроваво-красная гроздь рябины под инеистой шапкой, темный черенок – будто черная молния, бьющая прямо из тонкой ветви в алое облако. Силуэт на дороге, вьющаяся прочь за горизонт тропа. Наверное, это был Нернаэнн. Ати была родом оттуда – ее видения начались именно там, после того, как пророк ушел из Нернаэнна. Первое же видение было полно огня: огонь плясал перед глазами, и кроме него не было ничего – только всеохватывающее ощущение ужаса и страха. Спустя месяц оно сбылось, и Ати поняла это много позже, когда ей уже в Гильдии рассказали, что она способна видеть… Пещера, в ней – черный пруд и камни на берегу пруда, выточенные временем столбы с узорной вязью. Голубоватое сияние под корнями, чьи петли туго оплели потолок. Клубочки света, мерцающего над мховыми колыбелями. Нечто большое и древнее, нечто темное и живое выбирается из черного пруда и рассыпается, будто бы замок из песка, и тело его, ставшее многим теперь, течет из этой пещеры как вода, как поток, напитывая собой шершавые корни и сухую почву. Глубоко под кожей раскатилась дрожь: некоторые образы имели особую силу, и Ати не выдерживала их. Просто откуда-то из глубин ее существа поднимался ответ – будто эхо, что отзывалось на голос. И да, она воспринимала этот поток, но он был гораздо больше ее и в конечном счете обессиливал так же, как долгие попытки докричаться до Хартанэ. Ати больше всего, наверное, мечтала о том, чтоб увидеть Богиню хотя бы в одном из этих видений; однако все надежды пока что были напрасными, и к ней приходили лишь вереницы бестолковых образов-символов, которые совершенно не помогали ей увериться в том, что Шестикрылая с ней и не оставит ее, что слышит ее мольбу. Отражение в воде. Граница, тонкая линия поверхности воды, город из стекла и прозрачного камня над ней – и такой же, только вверх тормашками перевернутый, внизу. Отражение, озаренное розоватым нежным закатным сиянием, было подвижным и живым, в ряби на воде ей виделось движение, тонкие силуэты терялись в нем и являлись заново; город за пределами воды был пуст, в нем по лабиринтам улиц ветер носил охапки сухих листьев, швыряя их в пересушенные чаши белокаменных фонтанов и поднимая вихри пыли. По городу полз гигантский змей – могучее тело медленно и упруго скользило меж высветленных странным светом стен, сквозь переливчатую чешую пробивался наружу острый хребет, один глаз его был выколот и сочился темной густой кровью, второй сиял ослепительной звездной белизной – или синеватой изморозью, и был широко распахнут. Змей полз к воде, и Ати знала, что он будет пить – покуда не выпьет всю воду, и тогда отражение исчезнет. Это видение было новым, и Ати ощутила слабую радость – такую невесомую, что она и вовсе могла просто почудиться ей. Новые видения означали хоть какой-то прогресс – или как минимум то, что она способна воспринимать. Образ был пугающим; все происходило в полной тишине, только жесткая змеиная чешуя скребла прозрачно-молочный камень. Девушка вдруг ощутила, что понимает этот символ – время. Кажется, змей мог бы быть временем… Нужно было не забыть сказать об этом Гаэре. Дверь, напротив нее – еще дверь. Двери связаны меж собой, распахнуты друг в друга. Темнота – и две двери, одна в другую глядится. В одну дверь - десять тысяч птиц, черных крохотных птиц, несомых пропахшим степью ветром. Десять тысяч птиц – в другую дверь, и все десять тысяч – становятся мертвыми, но летят в темноту, и черные перья лоскутами свисают со скелетов, кость царапается о кость, слепые глазницы залиты темнотой. Дверь распахнута в дверь. Ати вышвырнуло обратно в темноту, которая стремительным вихрем ввернулась вдруг внутрь себя самой; ее закрутило, завертело, будто ленту, попавшую в колесо, а затем мгла покоя лопнула, как мыльный пузырь, и мысли тут же заголосили в ее голове, закружились ураганом. Девушка охнула, сгибаясь пополам на лавке – в висках запульсировала боль, а перед глазами поплыли алые круги. И дышать вдруг стало трудно, словно через резь – а верхняя губа повлажнела и стала соленой. Ати попыталась разогнуться, но твердая рука Гаэры удержала ее в прежнем положении. - Так сиди, пускай стечет все, - заворчала старуха где-то над ее макушкой. Ати, совладав с собой, открыла глаза – и увидела на каменном полу перед собой несколько крупных капель крови. Еще одна сорвалась вниз, сливаясь с остальными. - Что… - не сразу поняла она, но Гаэра остановила ее. - Возможно, ты перенапряглась: кровь носом пошла. Это бывает, девочка, ничего страшного. Ну, чего смотришь, как мышь перепуганная? – последнее было сказано крайне недовольно – судя по всему, Ворона ожидала, что Ати должна обрадоваться тому, что ее тело не выдержало… чего? - У меня никогда такого не было, - немного обескуражено пробормотала она. Кровь на камне тоже казалась маслянистой, почти черной. Ощущение было не из приятных. Гаэра только закатила глаза: - Значит, тренируешься ты не слишком усердно – вот и все, что могу тебе сказать. Не знаю, стоит ли гордиться этим, девочка. Утешать Гаэра тоже не умела – и учиться совершенно точно не собиралась под старость лет. Ведьма отвернулась от нее и принялась возиться со своими склянками. Краем глаза Ати глянула на Бовин: та, не обращая никакого внимания на девушку, вчитывалась в свои записи – рыжий внимательный взгляд не отрывался от пергаментного листа. Судя по всему, для ведьм в этом не было ничего необычного – но Ати надеялась, что может рассчитывать хотя бы на понимание и хоть какую-то, но поддержку. Впрочем, поддержку она все же получила: Ворона, подойдя к ней, впихнула ей в руки чистую тряпицу, влажную и пахнувшую сладко и пряно одновременно. - Утрись вот, - буркнула ведьма, и Ати поняла, что ожидать большего не следует, - Можешь потом и пол за собою протереть. - Спасибо, - вяло поблагодарила ее девушка, ощущая себя ослабевшей и еще более изможденной, чем вчера вечером. Голод давал знать о себе, а до завтрака времени еще было полно – сумерки только-только окрасили небо в сизый цвет, прогнав мглу. После видений в голове всегда царило неприятное помутнение, больше всего похожее на пылевую завесу, что так тяжело и неохотно укладывалась. Сейчас она была не в состоянии что-либо делать, что-либо говорить, думать о чем-либо… Кровотечение, кажется, остановилось, но резкий запах жидкости, в которой Ворона смочила тряпицу, раздражал. - Ну-ка, дай сюда, - Гаэра теперь обращалась к Бовин – и девушка послушно протянула ей свои записи. Некоторое время Ворона читала все, и в келье было тихо. Наконец старуха довольно кивнула, возвращая пергамент молодой ведьме, - Хорошо, вроде бы все по делу. Что скажешь? У тебя есть соображения по поводу всего этого? Или хотя бы по поводу отдельных частей? - Некоторые есть, но мне хотелось бы какое-то время подумать, - ответила ей Бовин, - Я постараюсь как можно скорее найти толкование, которое покажется мне верным. - Будешь искать вместе с ней, - Гаэра кивнула в ее сторону, - Без нее в том вряд ли будет толк. Все-таки она источник, мы глядим ее глазами. - Да, госпожа Гаэра, - безо всяких возражений отозвалась Бовин, закупоривая чернила и отставляя их на стол. Кажется, в обществе Вороны она чувствовала себя совершенно спокойно, и присутствие старой ведьмы никак не напрягало ее. Та тем временем обернулась обратно к Ати, все еще не до конца оправившейся от последнего видения: образы уже бледнели, смазывались, постепенно сливаясь в одно, не имевшее ни границ, ни разделения – однако вот то, последнее, почему-то не исчезало. И ощущение, исходившее от него, совершенно не нравилось Ати. Оно было опасным, очень опасным, и девушка испытывала нечто, отдаленно напоминавшее страх. - Как ты себя чувствуешь? – вопрос не подразумевал ни заботы, ни личного интереса; Гаэра просто должна была знать, в каком состоянии Ати – видимо, чтоб сопоставить это с интенсивностью видений или чем еще. - Спасибо, мне уже лучше, - с трудом проговорила девушка, отнимая от лица лоскут ткани. Кровь правда больше не текла, но голова по-прежнему болела, и темные круги все еще вспыхивали перед глазами. - Вот и славно. В таком случае, Бовин, забирай ее отсюда – пускай поест, а потом займетесь видениями. Две головы, быть может, лучше, чем одна, - Ати открыла было рот, чтоб заметить, что сегодня она совершенно точно должна побыть с Тайиль и помочь ей, но Гаэра опередила ее, - К госпоже Тайиль ты пойдешь вечером, после того, как я услышу ваши выводы. Хотя бы один – но не прохлаждайтесь. Бовин, записи Райлы ты получишь к закату, постарайся систематизировать все быстрее, мне не хочется ждать невесть сколько времени. Ати, девочка, не строй из себя умирающую, ничего страшного не произошло. Птенцы десятками на тренировках носы ломают – и не беда, еще никто к Хартанэ не отошел! К тому же, я даю вам время на отдых до завтрака, этого вполне достаточно для того, чтоб еще и на плац сходить! Все такие изнеженные, прямо тошно… Как ты собралась проходить Второе Посвящение, девочка? Голос Гаэры звучал так осуждающе, что Ати ощутила себя ну совсем уж никчемной. Это никак не придавало ей сил и особой уверенности не внушало. С другой стороны, чего еще она могла ждать от старой ведьмы? Понимания и человеческого тепла? Магия предрассветного часа давно растаяла, и древность, стоявшая за спиной Гаэры, больше не завораживала, а тонкие губы вновь презрительно кривились, сжатые в нитку. Ведьма стала собой, Ати тоже стала собой, но это не принесло ни облегчения, ни радости. Пробормотав слова прощания, девушка побрела следом за Бовин, думая о том, что ту, наверное, не терзали такие мысли. Молодая ведьма казалась целостной, какой-то очень расслабленной, словно ничто в мире не могло нарушить ее душевного равновесия. Ати многое бы отдала за то, чтоб узнать, как Бовин этого достигла. Спускаться по лестнице было трудно – в какой-то момент у Ати закружилась голова, и мир опасно накренился, странно съехав в сторону. Кто-то подхватил ее под локоть – ей понадобилось время, чтоб сообразить, что это Бовин. И впрямь – я, наверное, кажусь им всем совсем слабой и бесполезной… Она, превозмогая стыд за саму себя, собиралась было поблагодарить ведьму за помощь, когда та непринужденно заговорила: - Когда у меня обнаружился дар ворожейства, меня привели сюда – и Гаэра сразу же взялась за дело. Она учила меня открываться соединению, не дав мне даже времени привыкнуть к тому, что я ведьма, как-то сжиться с этим… Я сидела у нее весь день – пока не потеряла сознание. Очнувшись, я испугалась случившегося – со мной такого еще не происходило; Гаэра заявила мне, что десятки птенцов, тренируясь, работают так, что теряют сознание – и ничего страшного, от этого еще никто не помер, - она рассмеялась вдруг, смешно наморщив нос, - И, кстати, я – из тех десятков, которым на тренировке ломали носы. Ати не была уверена в том, что знает, какой реакции ждет от нее Бовин. У нее был слишком тесный круг общения, она не привыкла взаимодействовать с кем-либо за его рамками – а Бовин просто взяла и рассказала ей историю, так, будто они давным-давно общались. Она осторожно взглянула на девушку, и та спокойно и мягко улыбнулась ей: - Не переживай. Иногда кажется, что мы ни на что не способны и вообще бесполезны, что мы хуже других – но это совсем не так. А ждать поддержки от Гаэры – ну, если честно, это немного глупо. Это же Гаэра. Проще просто принимать все как данность. Тогда и похвалы ее будут греть, а ворчание – перестанет задевать. Со временем, конечно, на первых порах с ней трудно. Но не беспокойся, с этим все здесь сталкивались. - Ты совсем не боишься ее, - неуверенно заметила Ати; она все еще не понимала, как ей себя вести. Молодая ведьма только плечами пожала: - А зачем мне ее бояться? Что она сделает мне? - Много чего… - совсем сбитая с толку, Ати повторила ее жест, - Это же Гаэра. Даже Крылатые ее боятся… - Я же не Крылатая, - усмехнулась Бовин. Ати нахмурилась, пытаясь понять, что она имеет в виду. Так и не придя к какому-либо конкретному выводу, она качнула головой: - Кажется, ты очень самоуверенная, - это прозвучало несколько нахально, и Ати уже собиралась извиниться перед Бовин – но не успела. - Ну, это совсем не так, хоть и многие говорят, - фыркнула девушка, - Я просто не вижу смысла в страхе. Для чего бояться? Зачем? Это правда совершенно бессмысленно, хоть я и прекрасно знаю, что не всегда получается как-то контролировать то, что испытываешь. - Страх помогает нам сохранить себе жизнь, если вокруг опасно, - Ати понимала, что сформулировала мысль не совсем правильно, однако на большее не была способна – сил бы попросту не хватило сейчас. - Да – и заодно устанавливает границы, которых могло бы и не быть. Я предпочитаю исследовать мир и себя саму без страха; ну, надеюсь, во всяком случае, что у меня чаще получается, чем нет. Есть масса других ощущений, их гораздо приятнее и полезнее испытывать: узнавать что-то, открывать, смотреть, как оно развивается – и ты вместе с ним. Это же славно, - они уже спустились в общий коридор, и Бовин отпустила ее локоть. Теперь они просто шли – Ати даже не отслеживала, куда именно. Она просто слушала ведьму – и понимала, что та на самом деле не была заносчивой: напротив, Бовин, заговорив, оказалась очень живой, открытой – и этот образ совсем не вязался с тем, что увиделся Ати раньше. Вопрос пришел в голову сам собой, и девушка знала, что он довольно личный – однако ей показалось, что ведьма согласится ответить: - Как ты попала сюда? Ты ведь из Таврании, верно? - Верно, - кивнула Бовин, - Я всю жизнь мечтала. Мои родители знали о том – и в десять лет отправили меня сюда. Все просто. - Значит, ты пришла по своей воле? – не веря своим ушам, уточнила Ати. Услышанное тоже не вязалось с тем, о чем она думала всего лишь каким-то часом ранее, - И ни разу не пожалела об этом выборе? - Нет, - Бовин выразительно приподняла брови, - Я же хотела этого! Повода жалеть о чем-либо у меня нет; мои родители в добром здравии, я пишу им письма – и они рады, что я нахожусь на своем месте. Знаю, в Гильдии это скорее редкость, чем нет… Но я все равно собиралась идти учиться в какую-нибудь военную школу, и Келерия нравилась мне еще с малых лет; сестра матери проходила здесь обучение, но оставила Гильдию и ушла служить в вольные отряды Таврании. Она рассказывала немного, и я упрашивала отца и мать, чтобы они привезли меня сюда. Они согласились, конечно. Это большая честь. - Ясно… Ати не знала, что сказать ей; это было так странно. Может, поэтому Бовин и показалась ей целостной – она жила ту жизнь, которую и желала. Могло ли и у нее быть так? Наверное, все же нет: Ати не знала, хотелось ли ей чего-либо в жизни – и чего именно, себя саму она тоже не знала, и что, в таком случае, ей оставалось? Быть проводником для образов, разгадывать которые было сложно и, наверное, бессмысленно? Пытаться доказать всем и себе, что она Птица? Что я вообще такое? Чего мне хочется, что мне нужно делать, чтобы стать собой? Хартанэ, мне так нужен Твой совет, Твоя подсказка… Я не справляюсь сама. - Твои видения – это очень любопытно, - вдруг заметила Бовин. Ати взглянула на нее: девушка приподняла пергамент, демонстрируя ей, и улыбнулась, - Все здесь. То, что ты говорила, иногда просто поражало меня – и не вызывало никаких ассоциаций, а что-то сразу же отзывалось. Это здорово. Такая интересная головоломка. - У меня в последнее время сплошные головоломки вокруг – и ни одной разгадки, - мрачно хмыкнула Ати, - Это не слишком здорово, если честно. Во всяком случае, точно не так, как кажется. - Мы попытаемся вместе разгадать, - ободряюще проговорила ведьма, - Гаэра потому и сказала мне присутствовать рядом, когда ты погружаешься в видения, и фиксировать их. Я неплохо разбираюсь в символах – мне интересна область толкований. Говорят, получается неплохо; мои толкования образов почти всегда верны. К тому же, я быстро пишу. Так что попытаться стоит. - Возможно, - не особо надеясь, что у них может что-либо получиться, согласилась Ати. Ей-то как раз с загадками всегда не везло – но со своей ролью просто проводника она практически смирилась. Ну, или ей почти удалось убедить себя в том, что смирилась. Еще раз посмотрев на Бовин, она уточнила, - Так будет каждое утро? - Вероятнее всего, - безмятежно отозвалась ведьма. На этот раз Ати даже не стала сдерживать разочарованный вздох: перспективы были совершенно не привлекательными – и едва ли ежедневное истощение поможет ей ощутить себя хотя бы вполовину так же целостно и собрано, как ощущала себя Бовин. Тавранка добавила, - Правда, не переживай. Ко всему можно привыкнуть. Пожалуй. Вот только как быть, если привыкать не хочешь – но хочешь жить так, чтобы это нравилось и было радостью и честью, а не ярмом? Но этот вопрос она уже не стала озвучивать.