Дикая охота. За степными ветрами

- Что?! Волны удовольствия, так прочно связывавшего их еще совсем недавно, опали, уступив место сладкой истоме – но даже она сейчас отступила, и у Меред из головы моментально вылетело все, что до этого занимало ее мысли полностью: гибкое тело Ашвари, разгоряченное, сильное, ее разметавшиеся поверх одеял волосы, ее распахнутые губы. Сейчас женщина сидела на постели перед ней, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Выглядела она при этом спокойной, какой-то собранной и решительной – а вот Меред, готовившая себя, казалось, ко всему, только и могла, что смотреть на нее и бестолково моргать. - …и мне нужно будет отправиться в Шаванти, чтобы забрать амулет и вернуть ей долг, - как ни в чем не бывало закончила Ашвари, будто бы и вовсе не обратив внимания на состояние Меред. Словно во сне, Птица скользнула взглядом по ее руке. В самом начале она даже не обратила внимания на метку, что теперь темнела на плече Ашвари – заметила ее позже, но и тогда не стала зацикливаться на этом. Договор они заключали вдвоем с Ранлу, поэтому она думала, что вытатуированное черным око указывает на ту же самую обязанность. Оказалось, что у Ашвари была своя сделка с загадочной собирательницей слухов – и это известие поразило Меред до глубины души. - То есть ты так просто говоришь мне о том, что тебе нужно уходить бес знает куда, чтобы там делать непонятно что для какой-то женщины, иначе она убьет тебя?.. - Да нет, как раз что делать – вполне понятно, - невесело усмехнулась Ашвари. Меред потерла пальцами лоб, с силой проминая кожу, зажмурилась на секунду, а затем открыла глаза и всмотрелась в лицо ведьмы. Она просто не могла поверить во все услышанное. - И это веселит тебя? - Похоже, что мне весело? – пронзительный взгляд впился едва ли не в самую душу, и обычно Меред не выдерживала, когда она смотрела вот так, и сдавалась сразу. Однако сейчас в ней было слишком много эмоций, а потому Птица раздраженно пожала плечами: - Я не знаю, Ашвари. Я просто не понимаю, что происходит, видимо. Ты сообщаешь мне об этом вот так… сейчас… Я не ожидала от тебя ничего подобного. Кто угодно – но не ты… - Я сообщила тебе об этом сразу же, как только это случилось, - тихо заметила ведьма, - Я ничего не замалчивала и рассказала все, как есть. - Почему не внизу, пока мы сидели там все вместе? – допытывалась Птица. Она осознавала, что обе они сейчас упрямо гнут свою линию – однако по-другому вести себя не могла. Поступок ведьмы все еще не укладывался в голове. Ашвари терпеливо проговорила, тщательно подбирая слова: - Потому что мне хотелось обсудить все наедине. Потому что здесь и сейчас, пока мы вдвоем, ты можешь говорить мне все, что сказать хочется – и не сдерживать себя, не следить за словами. Я понимаю, как тебе трудно принять это – ровно так же трудно и мне. Мы в этом ничем не отличаемся друг от друга. - Ты просто хладнокровно сообщила мне, что как только мы все решим с Гунларом, ты уйдешь за тридевять земель на неопределенное время. Ты даже не посоветовалась со мной, не обсудила это – мы ведь могли решить все как-то иначе… - Тебя не было рядом, когда я соглашалась на сделку, - тихо заметила женщина, разглядывая ее из-под длинных густых ресниц, - Я была одна – и была уверена в том, что делаю. Я не могу объяснить это тебе. Просто знаю, что поступила правильно, как бы ни было сложно согласиться следовать нашему с ней уговору. Я не хочу покидать тебя. Просто поверь мне… И ты ведь знаешь сама, какую печаль я испытываю, ты ведь видишь это все, Меред… - Ашвари разомкнула руки и мягко потянулась к ней, глядя нежно и ласково. Когда ее ладонь коснулась запястья Меред, Птица даже не пошевелилась – она все еще была в смятении, и даже самые теплые объятия ведьмы не сумели бы привести ее сейчас в себя. Женщина продолжала, и голос ее звучал мягко, - Я не могла советоваться. И в принципе не знала, что меня ждет. Но я чувствовала, что все происходит так, как должно произойти. Понимаешь меня? Я правда чувствовала это. Чем попросишь – тем и поклянусь тебе, сердце мое. - Мне трудно понять это прямо сейчас, Ашвари, - честно призналась Птица, - Если честно, я вообще ничего не понимаю. И того, как ты мне это говоришь – особенно… - Было бы лучше, если бы я кричала о несправедливости и плакала навзрыд? – негромко спросила ведьма – и Меред не нашлась, что ей ответить. Нет, лучше бы не было. Лучше было бы, если бы Ашвари задумалась о том, к чему могут привести необдуманные решения до того, как что-то непредвиденное свалилось им на головы. Гораздо лучше было бы, если бы они все толково обсудили, если бы Меред успела отговорить ее искать эту самую собирательницу слухов… - Нужно было не слушать вас и идти с вами, - горько вздохнула она, - Я ведь даже не предполагала, что вы с Ранлу что-то задумали. Поверила, что вам просто захотелось воздухом подышать. Как же… Руки Ашвари дрогнули, замерли, но голос ее звучал все так же мягко и спокойно: - От того, что должно случиться, уйти невозможно. Оно все равно произойдет, хочешь ты того или нет. Я желала помочь тебе, желала сделать что-то, чтоб ты ощутила себя свободнее. Чтоб знала, что на твоей стороне кто-то есть. Я видела, как трудно тебе, как ты медленно злишься – но молчишь. Чем дольше ты держишь себя в камне, в тисках, тем сильнее потом тот раскол, который с тобой и случается. Я знаю это как никто другой, мое сердце. И мне хотелось оградить тебя от этого. - В таком случае, Ашвари, методы у тебя довольно странные, - не сдержавшись, в сердцах бросила Меред, отводя глаза: ведьма смотрела очень нежно, открыто, и сердиться на нее, ощущая этот взгляд, было выше ее сил. А ведь сердиться было за что. Птица всегда считала, что неправоту и вину стоило признавать, отвечать за свои поступки и испытывать искреннее раскаяние… И Ашвари, конечно, готова была отвечать за свои поступки, готова была брать на себя все, что ей причиталось – но вот пункт с раскаянием и виной она, очевидно, упускала из виду. Для нее существовало просто событие и его последствия, объективный факт, который случился – и боги с ним, пускай. Случился, вот и все. Просто потому, что так было необходимо для баланса в мире, например, ну или еще для чего-нибудь. Ведьма так просто и легко принимала все происходящее, будто заранее знала о том, что это случится; да, она могла отказываться мириться с чем-либо, могла быть разъяренной, несогласной, да какой угодно. Но она не тратила ни сил, ни драгоценного времени на размышления о том, виновата ли она в чем-то. Это совершенно не заботило ее, не интересовало. Она просто шагала по жизни, оставляя за спиной невзгоды и беды, как-то принимая их и пропуская их через себя. Она не оценивала степень своей причастности к событиям, она просто была вовлечена в них, считала себя их частью, и вот это, наверное, на самом деле раздражало Меред, привыкшую держать ответ. И возможно, раздражало это исключительно потому, что она завидовала ведьме. Где-то очень глубоко внутри себя, где-то, где каждый человек прятал свои секреты подобно тому, как луна прятала неосвещенную сторону. Где-то, где таилось все самое темное, вечно голодное и злое, колючее. Меред знала: она не была исключением, и в каждом смертном обитал зверь, жадный до крови, жестокости, до всего того, что она так упорно пыталась искоренить. И чувство вины, которое на самом деле было попыткой этого зверя подкормиться, разрыть когтями тишину и покой, разбередить раны, чтоб сочились кровью и гноем, чтоб не заживали, не зарастали. Ашвари с истинным женским изяществом, таким естественным и непринужденным, сумела как-то усмирить этого зверя – или научилась очень хорошо делать вид. И Птица твердо знала, что любит ее и принимает, что для нее не имеет значения выбор ведьмы – она все равно пошла бы за ней хоть на край земли. Просто и ей хотелось уметь – так. Ей хотелось открыть в себе ту же степень свободы и легкости, эту способность входить в поток, не тревожа его воды, и оставаться в нем, быть под его защитой и опекой. Меред всегда думала, что знает чувство такого единения всей собой – и так было на самом деле, ведь иначе Хартанэ не приходила бы к ней. Просто Ашвари, сама того не зная, регулярно демонстрировала ей, что можно и по-другому, иначе. Можно находиться в этом постоянно, не задумываясь о различиях двух этих состояний – в потоке и вне его; можно просто быть и двигаться туда, куда тебя ведет мир. И Птица, лишенная ощущения слитости с событиями, с миром и людьми, лишенная этого нежного согласия с собой же внутри себя, совершенно не знала, как ей тому научиться. Может быть, именно поэтому сейчас она чувствовала себя опустошенной и обиженной. Может быть, все сложилось бы по-другому, если бы только она могла просто согласиться с тем, что все происходит ровно так, как было предопределено. Однако Меред просто не умела так: она привыкла бороться, сражаться, добиваться. Молиться до тех пор, покуда на молитвы не отзывались; бить до тех пор, покуда преграда не ломалась; стоять до тех пор, покуда силы не оставят – и еще столько же, а потом еще. О себе она знала немного: знала, что воля ее порой бывала крепче каменных стен, и что терпения и упрямства ей было не занимать. Но доверять она практически не научилась, и сейчас это ощущалось особенно остро. Только с появлением Ашвари Птица медленно начала выбираться из своего панциря – но чаще вместо того, чтоб задержаться в распахнувшемся перед ней мире, сбегала обратно, туда, где было комфортно и просто. Учиться тому было трудно, и Меред не могла себе представить, сколько на самом деле ей понадобится времени для того, чтоб по-настоящему открыться. Знала только, что ей того хотелось, правда хотелось – а пока эта невозможность душила и колола, ставила границы, и Птице отчаянно хотелось избавиться от того. И Ашвари, будто чувствуя это, приникла к ней со всей своей ласковостью и нежностью, теплая и очень искренняя, грустная – но при этом очень светлая. Положила голову на ее плечо – локоны соскользнули по коже, защекотали ключицу. От ведьмы пахло домом, чистотой, пахло ею самой, и Меред устало уткнулась носом в ее макушку. Очень хотелось ругать ее – и себя тоже хотелось ругать, но у нее вдруг совсем кончились силы. Да и стоило ли? - Я разочаровала тебя? – тихо спросила Ашвари, поглаживая кончиками пальцев ее руку. Меред молчала некоторое время, прислушиваясь к себе, а затем просто вздохнула: - Не знаю, что тебе на это ответить. Просто не знаю. - Я понимаю, - смиренно проговорила ведьма. Они обе затихли, и каждая, наверное, думала о своем – или об одном и том же. Раздражение схлынуло, но печаль осталась и не намеревалась куда-либо деваться. В голову лезли один за другим вопросы, которые ранили Меред еще сильнее, и она не знала, стоит ли озвучить их – или просто нужно прикусить язык, чтобы не обидеть еще и ее. Совсем молчать не получилось, и Птица, горько усмехнувшись, отстранилась от нее и заглянула в темные глаза. В ответ женщина смотрела прямо и открыто, пытливо, ожидая, кажется, всего. Если бы я приказала ей уйти сейчас – она ушла бы, приняв все как данность? Где эта грань между слабостью и силой, где грань, за которой ты или опускаешь руки и сдаешься, или позволяешь миру вести тебя, потому что боги знают лучше? Всегда ли они знают? Вместо этого всего – и прочего, что ее сейчас терзало, Меред обратилась к ней, не отводя взор от ее лица: - Ты сказала мне… - произнести это было почему-то страшно, и Меред запнулась. Пришлось начать сначала, - Ты сказала, что любишь меня. Почему именно теперь? Чтобы я тебя простила? Это прозвучало грубо – вовсе не так, как звучало в ее голове. Это должно было обидеть – но ведьма, сжав ее ладонь своей рукой, только слабо улыбнулась: - Нет. Я хочу, чтоб ты это знала. Вот и все. А простила ли или не простишь еще долго – дело твое. -Я не хочу, чтоб ты уходила, - призналась Меред, совсем сдаваясь и почти размякая. Это было тяжело – сложно и непривычно, и она ощущала себя новорожденным котенком – или птенцом, только выбравшимся из скорлупы. Она не привыкла к такому, она давным-давно отказалась от собственной слабости… А сейчас выходило, что все складывалось иначе, рождало перед ней те препятствия, которые она, казалось, давно миновала. Ашвари плавно отстранилась от нее и потянула ее за собой, укладывая их обеих на одеяла, а затем обняла, переплетая их ноги. Сейчас она казалась очень маленькой и хрупкой – и Меред все бы отдала, чтоб защитить ее, вот только беда была в том, что и себя саму она ощущала такой же маленькой и хрупкой, а вот как жить в этом – не знала. - Я тоже не хочу, - в тон ей отозвалась женщина. Меред ждала продолжения, однако его не последовало, и им только и осталось, что обнять друг друга посильнее – и быть рядом. Быть рядом очень ранимыми, какими-то хрупкими и тихими. Меред привыкла к тому, что она – перо в Крыле Хартанэ, что она – щит и меч, опора, скала, о которую разбивается шторм. Но все оказалось совсем не так, и она была всего-навсего обыкновенной женщиной, пусть и наученной биться насмерть. Странным образом противоречия никакого не было, и она, обнимая Ашвари, со смесью страха, какой-то обреченности и благоговения, узнавала иное свое лицо, открывала его и находила. Этой ночью вдруг она лишилась своей жесткости и спокойствия, непоколебимой уверенности в том, что кто-то совершенно точно должен выдерживать все, что угодно. И ведь раньше она так гордилась тем, что способна выдюжить, тем, что уж она-то совершенно точно не будет потакать своей слабости. А теперь Меред лежала рядом с любимой женщиной, опустошенная и смущенная собственной робостью – и понимала вдруг, что прямо в этот острый, словно заточенная игла, миг познает новое, иное для себя состояние. И ей было очень тихо и правильно. Я всегда бежала от этого, стремилась выстроить самое свое существо так, как каменщик строит дом – крепкий, надежный, на века… Стремилась – и даже не знала, что для начала стоит принять в себе все, что есть, раз уж ты сам – почва для этого дома. В этой почве – и камни, и пустоты, и скелеты зверей, и подземные воды – все на свете. И будет крепок тот дом, что человек строит, зная обо всем этом. Разве же спасут крепкие стены, если возводить их в трясине? Мне научиться бы быть в мире с собой, Хартанэ – позволь мне это. Научи меня принимать то, что я всегда считала недостойным в себе – и дай мне силы для того, чтоб трансформировать это! Хартанэ в неоглядной своей выси молчала, таинственная и златоглазая, а Меред чутко слушала саму себя, а еще – дыхание Ашвари. Это была странная ночь; Птица ощущала себя убогой и слабой, разбитой – и знала, что именно из этого состояния она способна вырасти в иное: во всесильность, всемогущество, в абсолютную целостность. Она переживала боль – и радость, и частично к этому чувству привела ее ведьма, ведьма с южных пустынных холмов, с ветром в дурной голове. В большей степени, конечно, это просто должно было произойти – а потому произошло, и Ашвари заняла в этой цепочке событий свое место, как занимала его и Меред теперь. Это было ново, это было незнакомо – и Птица сдалась, отдавая все в руки Хартанэ. Богиня точно знала, почему солнце восходит в тот час или другой, почему рождались и гасли звезды, почему иные рыбы выбрасывались на берег и в судорожной попытке выжить делали первый вдох. Значит, Она в той же степени знала и то, для чего каждому человеку давалась слабость и все препятствия на пути, и та черная пропасть в нем же самом, и многое другое, с чем она по-настоящему сталкивалась только теперь. - Знаешь, - тихо выдохнула она, и Ашвари шевельнулась рядом, слушая. С улыбкой, пускай и усталой, почти вымученной, Меред коснулась губами ее лба, и ведьма по привычке прижалась к ней крепче, как просивший ласки котенок, - Это становится традицией. - Что именно? – уточнила южанка. Кажется, она тоже улыбалась, хоть и Меред готова была поклясться, что она почти чувствует отголоски ее ощущений, будто тонкое эхо – и прямо сейчас Ашвари переживала грусть. Вряд ли могло быть так, чтоб они связались настолько прочно, и Птица оставила попытки разгадать эту загадку – и просто пояснила: - Когда ты начинаешь беседу с того, что нам нужно поговорить, происходит что-нибудь, что почти переламывает меня. - Ты устала от этого? – спросила ведьма, и вопрос прозвучал несколько неожиданно. Меред ощутила внутри себя удивление, а затем хмыкнула: - Ну, как тебе сказать. Иногда это утомительно. Иногда единственное, что мне хочется предпринять – это голыми руками удушить тебя за то, что ты так делаешь, - Ашвари затихла, устроившись у нее на плече, и Меред, усмехнувшись снова, пробежалась пальцами по ее непокорным локонам у виска, - Но я не жалею об этом. Ни о чем с тобой я не жалею. Даже если в первые мгновения хочу хорошенько встряхнуть тебя и добиться внятного ответа на вопрос, чем именно ты думала. - Это очень хорошо, Меред из Паррена, - спустя несколько мгновений тишины проговорила Ашвари, и Птица вздрогнула: в ее голосе она на самом деле слышала любовь, теплую ласку и нежность, и от этого горло пережимало литым обручем, а сердце пропускало удары. Ведьма приподнялась на локтях, заглядывая ей в лицо – и сказала так серьезно, как не говорила, наверное, никогда, - Это очень хорошо, потому что это значит, что ты на самом деле меня любишь. Как и я тебя. Утром Меред ощущала себя уже иначе. Это изменение было настолько тонким и тихим, что она с трудом улавливала какие-то перемены. Просто вдруг стало как-то легче и тише, просто дышалось теперь свободнее, хоть и тоска вызревала в ней и крепла, как виноградная гроздь, наливаясь тяжестью и силой. Теперь так будет до тех пор, пока ведьма, еще не покинувшая ее даже, не возвратится к ней в руки со своих пустынных солнечных берегов и не обнимет ее, расплатившись со своим долгом. Это время еще не настало, и Меред с упоением почти пила мгновения их рассвета, пока Ашвари нежилась в ее объятиях – и пока она сама впервые в жизни ощущала себя до одури женщиной, переживающей в один момент времени столько всего, что практически и в голове не вмещалось. Им было хорошо прямо сейчас. Птице было хорошо – и тревожно, и сладко, и страшно, но она не закрывалась от этого, а принимала все, что происходило с ней, и это пугало – а еще внушало странную уверенность в том, что все действительно происходит так, как произойти должно. Когда постояльцы гостиницы начали спускаться к завтраку, когда в коридорах загомонили и затопали, приветствуя друг друга, люди, Меред мягко выпуталась из теплой неги, позволив ей развеяться в слабых лучах солнца, наконец выглянувшего из-за снеговых туч. Пока Ашвари одевалась, пока расчесывала непокорные волосы, поглядывая на нее синими своими глазами, Птица просто смотрела на нее, не скрывая от нее тихой своей печали и тоски. И ведьма отвечала ей таким же тихим взором. - Я никуда еще не ушла, - твердо сказала она, разворачиваясь к Птице и поднимая упрямый подбородок. Чужая, неприрученная красота ее зачаровала Меред, и некоторое время она открыто любовалась ею, ни слова не говоря. Ашвари продолжила, звуча уверенно и в каждое слово вкладывая силу, - И я вернусь так скоро, как только смогу. Это может занять у меня не больше нескольких дней. К тому же, я должна еще придумать способ, как переместиться в Шаванти. Это тоже займет время, и все это время я буду рядом. - Знаю, - просто отозвалась Птица, кивая. Взгляд ведьмы вдруг стал острым, ищущим. Она еще выше подняла голову – словно принимала вызов, и это заставило Меред насторожиться. - И я докажу тебе, что достойна тебя, - проговорила южанка, прижимая ладонь к сердцу тыльной стороной. Меред нахмурилась: - Что это означает?.. Ведьма только мотнула головой: - Я услышала тебя, мое сердце. И сделаю все, чтобы ты гордилась мною. - Мне ничего не нужно, - решительно заявила Птица, по-прежнему не понимая, к чему ведет женщина. Она взяла Ашвари за плечи, вглядываясь в ее лицо, - Просто поверь мне. Мне просто нужна ты, понимаешь? Без доказательств, без ничего. Просто… - вдруг она смутилась и вновь ощутила себя робко и странно, хрупко, но в том была и неимоверная сила. Необъяснимая, свободная, лишенная границ и каких-либо мерок – просто сила. Меред договорила, чувствуя ни с чем не сравнимую ясность и простоту, - Просто будь собой. Будь рядом со мной, какая ты есть. Я не попрошу тебя о большем, Ашвари. Ее глаза сияли двумя звездами. Где-то на самой грани тишины между ними Меред ощущала еще и обиду свою, и злорадство странное, но все это не принадлежало ей. Она владела лишь собственной любовью, и больше ничем другим. Ашвари поцеловала ее – и дальше начался обычный день. Меред прямо ощутила, как он вливается в ее жилы, распускается цветами, вьется вдоль костей. Самый обычный, ничем не примечательный день. Когда они спустились в зал, их встретила контрабандистка, которую вчера привели с собой Ранлу и Ашвари. Остальных ребят не было, наемников тоже не было – а девчонка сидела за узким столом у окна и очень сосредоточенно оглядывала постояльцев. Завидев женщин, Шанри – кажется, именно так ее звали – нахмурилась сильнее, выпрямилась, сложив руки перед собой и нависая над столом, подавая вперед и без того широкие плечи. Выглядела она очень нелюдимой и осторожной, диковатой, и Меред с тенью улыбки узнала в ней себя. В другой жизни – очень далекой, той, что была еще до Излома, она тоже была такой. - Светлого утра, - поприветствовала она девушку, и та на миг замешкалась, коротко глянув почему-то на Ашвари. Ведьма не обращала на то никакого внимания: к ней подошел хозяин «Трех солнц» в этот миг, и она завела с ним легкую беседу, и голос ее рассыпался то и дело приятным смехом, и она была так хороша, что Меред с трудом отвела от нее взгляд. Шанри чуть наклонила голову в ответ, и теперь все ее внимание было приковано к Меред. - Светлого утра и тебе, - она кашлянула, а когда заговорила вновь, тон ее стал более сиплым и глухим, более тяжелым, - Ребята уже ищут Валку-Гадюку в городе. Я сейчас присоединюсь к ним. Здесь остался Элан – но от него сейчас толку не очень-то много, хоть и парень он свой. Я уже видела женщину, которая была с нами вчера; она говорила, что пойдет к нему разговаривать… - Ранлу уже с вашим другом? – уточнила Меред, разглядывая ее. Девушка держалась очень уверено – но что-то в ней было совсем юным до остроты. Кажется, она пыталась держаться на равных с Меред, старалась впечатлить ее своей серьезностью, и Птице даже гадать долго не пришлось, чтоб видеть это. И отношения у нее к тому не было никакого. Шанри могла вести себя ровно так, как ей хотелось, а ее сейчас занимали совершенно другие вещи; что-то сдвинулось, что-то словно встало правильно, и теперь все они занимали точно отведенное им место. И была и горечь, и тоска, и непонимание, и сомнения, но было и нечто новое. Другое. А потому Меред испытывала очень странное, удивительное счастье – потому что чувствовала себя пронзительно живой. - Госпожа Ранлу спускалась к завтраку, - подтвердила Шанри, и это звучало уверенно и одновременно с тем дерзко. Эта девочка бросала вызов им – пускай и сама того не понимала. И другой человек на ее месте, возможно, ответил бы на эту игру – но не она. Ей было все равно. Шанри, конечно, не могла сейчас понять этого, даже предположить на одну минутку, что для кого-то эта игра во взрослость не имела значения… И пусть так. Пусть так, думала Меред, разглядывая проступающие сквозь детскую неуклюжую мягкость резкие черты, потому что это тоже часть бесконечного познания, которое то взметало человеческое существо вверх, делая его непобедимым и всесильным, то с неимоверной высоты швыряло вниз, где это существо оставалось один на один с собой, жалкое и хрупкое, раздавленное массой всех рожденных миров. В этом была красота, божественная игра, бесконечный танец и борьба, и многоликая победа вечности над смертью, победа в сотне мелочей, которые порознь были всего лишь россыпью случайностей, а на деле… Шанри вновь заговорила, и Меред, опустошенная и распахнутая настежь, прислушалась к ней, - Она собиралась начать уже сегодня. Сдается, это было бы славно. - Ранлу очень мудрая женщина – и очень сильная, - Ашвари очень мягко присоединилась к их беседе – и Шанри вздрогнула от неожиданности, как-то смутилась и потупила глаза. Меред вспомнила мальчишку-южанина, нахального и совершенно не смущавшегося других женщин; кажется, в чем-то и он был старше этой юной девочки. Южанка договорила – ей тоже дела не было до того, как вела себя молодая контрабандистка, - С ним все будет хорошо. И я тоже помогу всем, чем сумею. Не тревожься, девочка. Кажется, последнее слово несколько оскорбило Шанри – но она с видимым усилием сдержалась и не огрызнулась. Меред понимала все ее желания, понимала, почему ей так хотелось утвердиться в их кругу… И еще – понимала, что все происходит своевременно, и боги знали об этом как никто другой. Она теперь тоже знала. Это было хорошо. - Я не тревожусь, - с достоинством заметила Шанри, - Я отвечаю за них. И если что пойдет не так, вы тоже будете отвечать – но передо мной. А теперь, - она поднялась с места, держась прямо и гордо – и в том Меред тоже виделась ее пронзительная пьянящая юность, в которой еще было место для новых открытий, для встречи с собой, для этого познания, для откровений… В этом было добро всего мира. Шанри пока еще не знала всего того – а потому очень важно проговорила, - Я отправляюсь в город. Что разнюхаю – сообщу. С этими словами тяжелой размашистой походкой она зашагала к выходу из гостиницы. Меред проводила ее взглядом, а затем обернулась к Ашвари. Ведьма только покачала головой, мягко улыбаясь. - Такая маленькая… - Мы все в чем-то маленькие, - пожала плечами Меред. Девочка-служка как раз принесла им завтрак, аккуратно расставив тарелки перед ними. Потянуло ароматом домашней пищи – а солнце очень мягко высвечивало лицо Ашвари. Меред некоторое время разглядывала ее, а затем обыденным тоном сообщила, - Я пойду с тобой. - Куда? – синие глаза с интересом взглянули на нее. Птица только улыбнулась в ответ: - В Шаванти. Когда закончим здесь, - ведьма часто заморгала, не осмыслив до конца сказанное, судя по всему. Меред добавила, - Мы привезем Гунлара к Атеа. Я поговорю с Дамалой и попрошу, чтоб она написала письмо Лорелей. У меня было задание найти ведунов. Почему я не могу поискать их в Шаванти? Ашвари только моргала, пораженно глядя на нее – кажется, все слова у нее пропали. А Меред, улыбнувшись, пододвинула к себе поближе тарелку с кашей, которая этим утром пахла особенно ароматно. Кажется, все в мире действительно происходило своевременно. Нужно было только уметь разглядеть это.