Дикая охота. За степными ветрами

Пламя догорало. Впервые за долгие эти дни, что растянулись в вечность, он ощутил, как жар, дышащий прямо в лицо и опаляющий кожу, начал спадать; сквозь плотную его завесу пробивалась колкая прохлада. Черный дым медленно рассеивался, тяжелый спертый воздух, от которого глаза слезились, а легкие царапало нещадно, медленно очищался. За стенами, где широко протянулась полоса огня, дыма все еще было слишком много, он заслонял весь мир черным маревом, подсвеченным изнутри алым и рыжим. Но над головой уже проглядывало редкими лоскутками небо – сизое, серое, синее или черное по ночам. Почти сразу эти прорехи затягивались – однако Моридин понимал, что их будет становиться все больше и больше, а потом дым рассеется. И они увидят то, что пока еще было сокрыто от их глаз. Моридин не видел, как это произошло: он бежал к ратуше, когда пламя расцвело на пустыре перед стенами Хамерота, сразу же объяв первые ряды армии диких. По-хорошему, их орда армией называться и не могла – однако было гораздо проще думать о духах вот так; тогда начинало казаться, что убить их не так-то уж и трудно, и что защитники Хамерота играючи выдержат этот натиск – для любого человеческого войска крепость была бы неприступной. Со стен доносились крики в тот злополучный день, сигнальные колокола били тревогу, город суетился, как развороченный муравейник. Люди сталкивались друг с другом на улицах и разбегались вновь, Моридина окликали со всех сторон, где-то в дальних переулках выл надрывно Бражник – а он торопился к Нахару, не обращая ни на кого внимания; командир нужен был на стене… С тех пор он не считал дни и не знал, сколько их прошло. Черный дым и вонь гари пропитали весь город, въелись в одежду и волосы, в саму кожу. Над Хамеротом стояла мрачная тишина, которую изредка нарушали протяжные сигналы рога, удары колоколов, окрики солдат, отрывистые приказы… Караульные теперь сменялись чаще – и их было много больше, они заполнили пространство от одной дозорной площадки до другой, и до самой последней точки Моридин видел фигурки людей, наблюдавших, как горит огонь. От рыжего зарева глаза нещадно болели, под веками резало и кололо – будто кто-то песка набил, но никто бы не отвернулся сейчас от пламени, даже если бы на то был прямой приказ. За этой преградой оцепенел, завороженный огнем, ужас – и когда наваждение исчезнет, вся эта лавина ринется к ним, обрушится со всей своей жестокой ярью. Дикие боялись огня – и злились: Моридин не знал, скольких им удалось положить, он надеялся на хотя бы тысячу, надеялся, что им удалось пусть ненадолго, но застать тварей врасплох. Так или иначе, смотреть на огонь было гораздо проще, чем не смотреть, и он не знал, сколько в том было мужества, а сколько – всепоглощающего страха. По одну руку рядом с ним дежурил Абель, по другую – ведун Хамерота, один из немногих защитников твердыни, кто обладал ворожейскими способностями. Нахар хвалился ими – мол, в крепости служат очень сильные мудрецы, такие и горы могут обрушить, и реку вспять повернуть, и еще небо весть что сотворить, только скажи им о том. Сейчас от ведунов, понятно, толку особенно не было: как и все остальные, они караулили на стене и просто ждали – что им еще оставалось? Моридин внимательно смотрел за товарищами сейчас: распоряжение Нахара обязывало его к тому. Как ни тяжело было понимать это, а им нужно было знать, от кого можно ожидать попытки дезертирства, чтобы сразу же пристрелить. Хамерот всегда держался до конца, и так будет и на этот раз – и каждый сам выберет, как ему помирать: трусливым псом или человеком чести и верности. Абель за эти дни постарел на годы – осунулось лицо, впали щеки, в глазах теперь поселилась странная обреченность. Не в нем одном Моридин видел это; защитники Хамерота все реже шутили и смеялись, их лица будто каменели, становились суровыми масками, и каждый из них смирялся с тем, что было ему суждено. Таким был и ведун, с которым они наблюдали за пламенем. Имени его Моридин не знал – да и у здешних колдунов не было имен, только прозвища. Этого кликали Стерхом за высокий рост, худобу и белоснежные волосы: ведун рано поседел – говаривали, что еще мальчишкой. Стариком его Моридин не мог назвать – скорее, опытным и мудрым человеком; угадать возраст Стерха по лицу никто бы не сумел. Мужчина был молчаливым, ни с кем особенно не контактировал, но с Моридином говорил, можно сказать, охотно. Он не поддерживал отношения с другими колдунами, приятелей у него было немного: пару раз на кухнях тавранин видел Стерха в обществе двух-трех ведунов, но и только. Он казался отщепенцем, а почему – Моридин не знал и выяснять не хотел; его это не касалось, да и сейчас уже не до того было. Чуть поодаль стоял бледный, как нелюдь, Ловин, еще дальше Моридин видел Тучного Талема, Винора-Ловкача, Бальдера, Ховорта, за плечом которого маячил долговязый рыжий Шенэй. С кем-то его связывали годы службы, кто-то пришел совсем недавно – как Абель, например. И все они были связаны, их повязал навсегда тот день, когда Гаррет-Подхалим забил тревогу, тот злополучный день, который так и не закончился: часы с тех пор смешались, слились в один-единственный бесконечно долгий промежуток времени, отрезок до смерти. Каждая секунда приближала миг, когда их смерть бросится им в лицо – и Моридин молился только о том, чтоб погибнуть, сохранив мужество и храбрость, хотя бы крупицы ее… Он не знал, о чем молились остальные. - Мы создадим экран, - негромко проговорил Стерх, и Моридин прислушался к нему. Ведун, заметив, что его слушают, продолжил, - Это не даст воле диких пробиться к вам – хотя бы какое-то время. Когда мы выдохнемся, вам придется самим. - Они вынесут нас в секунды… - хрипло прошептал Ловин; почему-то его услышали многие – по ряду защитников прокатилось слабое волнение. - Заткнись, крысеныш, - рявкнул Тучный Талем, - Иначе прямо сейчас сброшу тебя со стены. На пике, знамо дело, тебе не так боязно будет! - Смотри, как бы сам не стал наживкой для диких, толстяк, - оскалился бывший наемник, потянувшись к оружию; в последние дни Ловин, напуганный до полусмерти, стал задиристым и агрессивным, а потому за нож хватался чуть ли не по несколько раз на дню. Талем явно собирался ответить ему, да не добрым словом, когда справа от Моридина кто-то выкрикнул: - Командир Нахар!.. Моридин еще успел заметить, как Ховорт становится между Талемом и Ловином, а затем послышался тяжелый шаг Нахара – и гул голосов с восточной части стены; обернувшись, он увидел, как защитники потрясают оружием над головой, услышал их выкрики. Звук докатился до него волной, раскатистый и дрожащий в воздухе, дробящийся эхом, и от того глубоко под кожей он ощутил волнение. Моридин знал, что это означает. Рядом по струнке вытянулся Абель – он смотрел только вперед, в черное марево с редкими отблесками рыжего, которые становились все тоньше и меньше. Этот мальчик смотрел вперед широко распахнутыми глазами, он не мигал, и взгляд его был почти жадным. - Ты храбрец, сынок, - тихо сказал ему Моридин, и Абель, вздрогнув, повернул к нему голову, - Ты гораздо храбрее многих здесь. Парень неуверенно улыбнулся – да и сам Моридин не знал, поддержат ли его такие слова. Абель ведь тоже не первый день проводил в Хамероте и видел, как много здесь отребья, дрожавшего за свою шкуру. Были и смельчаки, конечно, и люди, которым нечего терять, и люди, обрекшие себя на это служение и жертву с самого первого мига… Но кому нужны слова о храбрости и доблести, кому вообще нужны слова? Слово – это только звук. Когда начнется битва, они не услышат ничего, кроме шума крови в висках. Дай небо, Стерх сдержит слово, и экран ведунов продержится хоть сколько-то времени… Моридин чувствовал себя странно. Он был абсолютно пуст – и на него вдруг навалилось все в один миг: шум на стене, где его братья выкрикивали «За Хамерот!..», где выстраивались в два ряда лучники, где ведуны выходили на площадки дозорных точек; пропахший дымом ветер, треплющий алые флаги на сигнальных башнях и гудящий в перевернутых чашах колоколов; он остро видел железный частокол перед стеной и подвижное черное море, заметное отсюда, с высоты, за завесой дыма… Тяжело шел Нахар, и лязг его доспехов вторил сердцебиению Моридина. Все вдруг стало единым, плотным, значимым и сильным, и таким тяжелым, что у него ноги почти подкашивались от натуги стоять прямо. Но он стоял – как и многие другие, он ждал и смотрел, как догорает огонь, и думал только о том, чтобы Верин к нему не торопилась. У нее тут еще было полно дел, а его дело – оберегать ее, и он не посрамит этого священного долга. А потом Нахар остановился напротив них, статный и могучий, пускай и многие кликали его стариком. Следом за ним шел Тирид – Моридин знал, что того назначили командующим обороной западного участка стены. Мужчина, на секунду замерев подле Нахара, отсалютовал командиру, ударив себя кулаком в грудь и вытянувшись, а затем направился дальше, где точно так же ожидали указаний другие солдаты. А Моридин теперь смотрел только на Нахара – смотрел и ждал его слова, пока дым медленно рассеивался над раскалившейся землей далеко за спиной командира и несся прочь рваными лохмотьями. Нахар родом был из Эллоина, кажется – однако в юности службу прошел в Таврании, оттого и стал таким, каким его знали в Хамероте: несгибаемым, дотошным и принципиальным, щепетильным в вопросах чести. Он был постарше самого Моридина лет на десять, и, лишенный древней крови, давно поседел – однако сохранил выправку и силу, выдержку перед лицом ужаса. В молодости Нахар, как помнил Моридин, гнул железные пруты – да и сейчас мог бы, пожалуй, если бы ему захотелось порисоваться. Его назначили очень рано – он стал самым молодым командиром крепости за всю историю Хамерота; Нахара, заступившего на службу, приметил бывший управитель-командующий и начал натаскивать молодого тогда мужчину. Кандидатуру Нахара после смерти его предшественника никто даже оспаривать не стал – все отмечали и старательность его, и способности, и живой его ум, и мудрость, и спокойствие. Опустевшую крепость восстанавливали и обживали заново после третьего Излома, и бывший командующий не успел все завершить. Тогда Нахар все взял в свои руки – примерно в то же время в крепость пришел и сам Моридин. Он хорошо помнил, как ладно спорилось дело под руководством Нахара. Тот быстро снискал уважение и почет, встал на ноги, и совсем скоро его признали полноправным командиром. В Хамерот шли молодые ребята – шли и старики, пережившие Излом, но потерявшие слишком много, чтоб вернуться к мирной жизни, и каждого из них Нахар привечал. От него всегда шло ощущение спокойной и глубокой силы, и за это Моридин безмерно уважал его. Это осталось неизменным и сейчас. Нахар стоял перед ними, широкоплечий, с выбеленными сединами волосами – и такой спокойный, словно они просто вышли на построение. Черты его лица были резкими и тяжелыми, массивными, и потому так сильно выделялись на этом лице глаза – ясные, светлые, глядящие пронзительно и остро. Каждый, кто встречал командира впервые, сразу же признавал, что перед ним – человек необычайного ума и внутреннего достоинства, человек чести, держащий свое слово и того же требовавший от других. На плечах его лежал алый плащ защитника твердыни, ныне полощущийся на ветру, на груди, вытесненный на железных пластинах надетого поверх кольчуги панциря, виднелся символ городов Железного Тракта. Тот же символ, вытравленный на грубом медальоне, носил каждый защитник твердыни – семнадцать копий, сложенных в кольцо остриями наружу. Сейчас круглая пластинка, нагретая теплом его тела, болталась под шерстяной рубахой Моридина на длинном шнуре; если дикая кровь заставит его подняться, кольчуга и металлические пластины защиты не дадут ему встать в ряды духов, а медальон у сердца будет жечь тварь непрестанно, и она даже не сумеет снять его – для этого придется дотронуться до кольчуги, а это причинит дикому боль. Моридин был рад тому, что на нем было вдоволь железа – и на нем, и на его братьях; так они хотя бы не пополнят ряды покорных Королеве Зимы духов. В этот миг, прерывая поток его размышлений, заговорил Нахар. Высоко подняв широкий подбородок, командир окинул их ястребиным взором – и Моридин оцепенел. Он слышал слова Нахара, он смотрел, как ветер швыряет из стороны в сторону алый кусок полотна за его спиной, а еще дальше стелется дым. Дыма было так много все эти дни – или часы, Моридин не помнил, - а теперь он таял, бледнел, жар больше не опалял лицо. Позвоночник Моридина превратился в жердь, в литой прут, его ладони отяжелели, а голова была совсем пуста. Сердце билось ровно – но так сильно, что тело только чудом не сотрясалось от каждого удара. Над головой бледно-серое небо, застеленное свинцовыми тучами, больше не исчезало. Он дышал – и вдыхал стылый воздух зимы. Нахар говорил, и звучный его голос вталкивал в каждое слово волю; он напоминал им о доблести, о священном законе жизни, на страже которого они стоят, пускай и не ради себя, он говорил – и это, наверное, должно было звучать вдохновляюще, но Моридин думал совсем о другом. Он думал о том, как изогнула, должно быть, свои и без того кривые ветви старая груша в их с Верин саду – говаривали, что это лето было в Таврании урожайным. Если все-таки родится дочка, ей будет славно играть в том саду. - Стойте до конца, защитники Хамерота! – выкрикнул Нахар, вскидывая руку, зажатую в кулак, - Лишь одному мы научены здесь – не сдаваться! Так стойте же прямо, боритесь со смертью – и докажите, что Хамерот никогда не падет, сколько бы раз его ни опустошали! Помните – сейчас вы сражаетесь не только за себя, но и за тех, кто придет после вас; не вздумайте посрамить их, сыны древней твердыни! Будьте стойкими. Ни шагу назад! - Ни шагу назад! – рявкнули солдаты, и Моридин кричал вместе с ними, почти захлебываясь свежим ветром, что потрошил и потрошил завесу дыма. - Хамерот! – выкрикивали на стене, и Моридин тоже выкрикивал, взывая по имени к самой крепости, чтоб и камень, надежный вековой камень держал этот натиск вместе с ними, чтоб помогал им в этом сражении. Нахар отдал приказ, и отвечавшие за чаши с углями и жаром солдаты выволокли тяжелые конструкции на самый край стены, а следом за ними установили и метательные орудия с металлическими чашами. Послышались окрики смотрителей, солдаты сдвинулись со своих мест, занимая другие точки и расчищая область вокруг орудий. К рычагам подходили оружейники, их подмастерья суетились вокруг – по одному возле каждой «жаровни», по одному позади, у небольших подъемных механизмов. Эти механизмы поднимали на стену кадки с неочищенной рудой, которую раскаляли в чашах, а затем клещами помещали в гнезда метательных машин. Пока подмастерья возились с закладкой, пустые кадки опускали вниз, где их вновь набирали доверху. Моридин вдруг подумал, что ребятам внизу, видевшим перед собой лишь стену да отвалы руды, было куда как страшнее: они даже не знали, какая кадка станет последней, какую уже не смогут принять. С другой стороны, страх не возьмет их в тиски надолго… Отогнав прочь мысль о том, что ждет других – даже не его самого, Моридин, вдохнув поглубже, осмотрелся, запоминая каждую мелочь вокруг себя, проверил тетиву на длинном луке – скорее, механически, чем с намерением. Перед ним, набитые стрелами, стояли два колчана, прислоненные к бортику стены, столько же – перед Абелем, столько же – перед остальными. Нахар отрядил ребят, назначенных в Хамерот недавно, следить за тем, чтоб стрелы не заканчивались у лучников, и парни заняли свои места у дозорных башен, внутренние помещения которых сейчас забили припасами чуть ли не под самую крышу. Рыжее зарево совсем растаяло впереди, и теперь только дым стелился над землей, ложась наискось и медленно утекая прочь на восток. Еще немного, подумал Моридин. Он готов был поклясться, что эта мысль пришла не к нему одному. Обернувшись через плечо, он бросил взгляд на вторую стену, защищавшую сам город; там тоже суетились люди, оттуда доносились обрывки приказов. По стене вновь прокатилась волна рева, она приближалась к нему, и Моридин отвернулся. За его спиной был Хамерот, перед ним была равнина – и тихий шелест послышался ему оттуда. Этот шелест нарастал, он напоминал шепот или щелканье тысяч крохотных ножек насекомых, и защитники Хамерота перекрикивали этот отвратительный, жуткий шорох своими голосами, своими отчаянными криками, в которых была и смелость их, и страх, и все, что они сумели найти сейчас в своих сердцах. - Хамерот! Нахар! – взревел Тучный Талем, и его клич подхватили другие. Человеческое море, протянувшееся на стене, волновалось и шумело. За тебя, Верин! Моридин почти выкрикнул ее имя – а дым уносился, таял слишком быстро, и время вдруг ускорилось до предела, пока над Хамеротом пел боевой рог, пока колокола гремели – даже Гаррет-Подхалим был здесь, этот трусливый старый пес; он стоял вместе с ними и что есть мочи колотил по литым бокам тяжелого колокола в надежде, что это в кого-то вселит веру – пусть даже в него самого. На жаровнях раскалялась руда, слышалось шипение, искры выстреливали в небо, когда подмастерья ворошили их тяжелыми тисками. Вновь вокруг дышал жар – но уже не от пожарового зарева, не от заложенной в землю огневой крови, пахнувшей горько и дурно. Теперь пахло металлом, пахло человеческим страхом, и Моридин вновь вспомнил острова пилигримов и те долгие ночи, заполненные ужасом, пока они дробили лед, пока наставники держали пламя кольцом, выбиваясь из сил. Тогда он был мал и молод, тогда бы ему не хватило смелости выйти на эту битву – а теперь Моридин был готов. - Хамерот! – воскликнул Абель, становясь на позицию, когда Нахар поднял руку. Видят боги, я был рад служить с тобой, мальчик! Моридин занял свое место, приготовился, ожидая приказа. Кажется, кто-то пообещала Ловину пристрелить его, но тавранин уже не слушал. Он просто смотрел вперед. Первый хриплый крик разнесся над долиной, когда дым почти сошел. Теперь Моридин видел их – неестественных, сгорбленных, странных существ, в которых трудно было найти хоть что-нибудь человеческое. Это была просто толпа – темное море, рваными клиньями вдруг устремившееся к стене. Раскаленная земля не давала им продвигаться быстро, она причиняла им боль, и дикие вопили, только ступая на эту землю, но не останавливались. Лавина медленно двинулась в их сторону – и откуда-то из средины ее в небо начали подниматься одна за другой темный фигуры с огромными крыльями. - Что это такое… - ахнул кто-то, но громовой голос Нахара перекрыл этот испуганный лепет. - Огонь! – скомандовал Нахар, и тут же осколки раскаленной руды посыпались в тяжелые литые чаши орудий, и над стеной теперь звенел лязг и грохот, словно в огромной кузнице. Послышались тугие громкие щелчки, срабатывали механизмы – и взвились самоцветами обломки, стремительно летевшие к диким, на головы их, под ноги им. Оружейники взводили рычаги, натягивали тросы на орудиях, возвращая их на место, подмастерья суетились вокруг них, помогая и торопясь. Моридин ждал приказа командира, и Нахар велел, - Лучники! Тут же рядом помощник Нахара затрубил в рог, и ему вторили сигналы справа, слева… Моридин не думал – он выхватил стрелу из колчана, а дальше тело сработало само: стрела сорвалась с тетивы, ища свою цель. После все происходило еще быстрее: голос Нахара вел его, и Моридин стрелял снова и снова, не высматривая, удалось ли ему попасть в дикого или нет. Фигуры в воздухе становились его мишенями – и некоторые из них падали, он успевал заметить это краем глаза. Пока что его задачей были крылатые твари, а о том, что будет потом, он даже не думал. Первый колчан опустел почти наполовину, Моридин даже не успел заметить, как израсходовал около тридцати стрел. Пока еще на стене все действовали слажено – многих крылатых духов им удалось сразить, но некоторые из них умудрялись как-то уворачиваться и теперь были все ближе. Он даже смог рассмотреть лицо одной из таких тварей, и от увиденного в горле его стало сухо и колко: у духа был один-единственный глаз – белый, распахнутый прямо во лбу. В следующий миг раздался приказ Нахара, и Моридин, прицелившись, выстрелил в дикого. Тот рванулся в сторону, и стрела прошла мимо – но стрела Абеля пробила ребра духа. Существо взвизгнуло, от силы удара его швырнуло назад, его крылья еще пару раз беспорядочно хлопнули по воздуху, а затем дикий упал вниз, и больше он не занимал Моридина. - Молодец, сынок! – воскликнул Моридин. Он не успел повернуть голову к Абелю – но знал, что юноша услышал его. Ему было жарко и душно, но усталости он не чувствовал; пустой колчан забрал молодой паренек, успевший юркнуть за ним в перерыве между командами Нахара. Моридин не видел его лица и не успел поблагодарить его, хоть и мысль такая мелькнула: подобной мелочи порой хватало для того, чтоб вселить в человека мужество. Но Нахар приказал стрелять, и когда тавранин потянулся уже за следующей стрелой, у него вновь было два колчана. В голове его по-прежнему было пусто, он слышал, как бьется его сердце, гулко колотясь в ребра и отзываясь в висках. Моридин казался себе спокойным – но вот что-то вдруг тронуло самый край его сознания, какая-то неясная тревога, тихая и словно далекая. Но тем она была и опасна, он практически чувствовал это – как чувствуют звери надвигающуюся беду. Перед глазами вновь появилось лицо дикого, и теперь тавранин сумел разглядеть и другие детали: что его обычные глаза были закрыты, а смежившиеся веки чья-то рука сшила грубыми стежками. Что в белом мареве глаза во лбу тонул маковой росинкой зрачок. Что черты его лица были неестественно маленькими для такого крупного тела, а суставы – слишком большими, будто вспухшими под серой кожей. Моридин вспомнил ломаный край его крыльев, раскинутых над сухопарой спиной черным знаменем – и это видение вдруг лишило его всех сил, а в уши словно бы влилась тихая песня, пришедшая откуда-то издалека. Голос, в котором скрежетала кость о кость, в котором стонали плакальщицы, пел ему о всех самых нестерпимых его страхах, о гибнущих любимых, о мертвой земле, и Моридин цепенел, и руки едва слушались его. Он тряхнул головой раз, другой, взглянул на Абеля – тот, не слыша выкриков Нахара, сжимал свой лук судорожной хваткой. Свободная рука замерла над колчаном, но не двигалась, будто кто-то держал паренька за запястье. - Экран! – вдруг послышался сиплый вопль откуда-то со смотровой площадки дозорной башни. Мигнуло короткой вспышкой света, и Моридин вдохнул, ощущая, как спадает наваждение. - Лучники! – заорал Нахар, и тавранин повиновался его голосу. Больше он ничего не слышал, кошмар схлынул, словно страшный сон, и Моридин вновь стрелял, и рядом точно так же стрелял, опомнившись, бледный Абель, а еще дальше – Ловин, Тучный Талем, Ховорт… Остальных он не видел – у него не было времени, чтоб смотреть. Часть диких уже пробиралась к стене сквозь частокол железных кольев, и их визг и вой слышался здесь, наверху, так ясно, словно духи корчились прямо на расстоянии вытянутой руки. За спиной где-то слева лязгал спусковой механизм метательного орудия, гремели кадки с рудой, метались подмастерья и помощники, делом которых была не битва – но обеспечение воинов. Нахар отдал приказ оружейникам заняться дикими под стеной, лучников перераспределили: первый ряд целился во врагов внизу, второй – в тех, кто был в небе, навесом. Моридин стоял впереди, и так ему было труднее: целей было слишком много, все они постоянно двигались, двигались слишком быстро, и ему казалось, что он не успевает. Но выбирать не приходилось, и в мире остался теперь только рог, голос Нахара, тетива и стрела, срывающаяся из-под пальцев раз за разом. - Держите экран! – это кричал Стерх, голос его был чересчур громок, он перекрывал все прочие голоса. Моридин успел заметить ведуна на вершине башни справа от себя: тот широко развел руки в стороны, вновь мигнуло – и от его тела медленно волной разошелся поток рассеянного света, поглощая стену, землю, диких, которые взвыли в ответ; такие же вспышки, больше похожие на сигналы маяков мелькали чуть дальше вдоль стены – однако их было значительно меньше, чем самих башен. Это почему-то заставило Моридина замереть на миг – он помнил, что ведуны стоят на каждой смотровой площадке, что Стерх – их лидер, и что они должны подчиняться ему… Может, каждый из них отвечает за что-то одно? Стерх снова заорал – на этот раз отчаянней, - Экран! Выставить экран на третьей, четвертой, шестой башнях, держать… Он не успел договорить – дальше все случилось в один момент. Нахар отдал приказ, Моридин выстрелил, выхватывая из толпы диких свою цель. Сбоку раздался истошный вопль, и тавранин, дернувшись, увидел, как через стену перелетает кто-то – мелькнул красный плащ, ноги в тяжелых сапогах. Крик стихал, затем оборвался – а Тучный Талем рявкнул, отвечая кому-то: - Этот сучонок сбежать мылился!.. Теперь-то ему не до побега будет, дезертирам – смерть! Моридин понял, что теперь внизу, должно быть, лежит Ловин – и эта мысль не вызвала в нем ни капли сожаления. Только слова Талема были в его голове: дезертирам – смерть. Талем был прав, как прав был Нахар, запретивший брать в крепость воров и убийц из городских темниц. Только люди чести могли стоять здесь, только от них мог быть толк. - Хамерот! – натягивая лук, взревел Талем – и вдруг где-то в стороне вспыхнуло бледно-зеленое зарево, показавшееся Моридину каким-то мертвенным, болезненным, а в следующий миг вспышка света врезалась прямо в голову Талема, и того швырнуло вперед, к бортику стены. Еще секунду он стоял на ногах, а затем обмяк и сполз прямо по камню вниз. Моридин не видел его лица – он даже не понял, что случилось. - Что происходит?!.. – начал было Абель, но мысль свою закончить так и не смог. Вспышки вдруг запылали над стеной то тут, то там, и начался хаос. Люди падали, сияние раскатывалось цепями от одного лучника к другому, повсюду слышались крики. Инстинктивно Моридин камнем рухнул на стену, накрывая голову руками и все еще сжимая свой лук – а над его головой пронеслась молния. Она угодила в одного из подмастерьев оружейника, и тот, вскрикнув, сломанной куклой упал к ногам одного из солдат. Кровь вскипела в жилах, перед глазами повис черный туман, в котором метались тени и редкие цветные сполохи – но больше всего было голосов. Шепот доносился со всех сторон, мучительный и свистящий шепот, вой, стон, крик, полный боли и ярости, полный такого первобытного ужаса, какой не знаком человеческому существу. Моридин застонал, зажимая уши руками, лишь бы избавиться от этих голосов, лишь бы не слышать их… Боль вдруг объяла каждую его мышцу, каждую жилу, и он скорчился на каменном полу, ощущая, как его собственный позвоночник выгибается коромыслом. Пелена то немного бледнела, то вновь застилала глаза, и в короткую секунду просветления тавранин все же заставил себя смотреть вперед. Он увидел Нахара – командир с перекошенным от ярости лицом что-то кричал, Моридин не слышал, что именно, из-за всех этих шепотов. Ему казалось, что он сошел с ума – и лишь чудовищным усилием воли тавранин заставил себя подняться, сначала на колени, потом – во весь рост. Он смотрел только на командира, а почему – и сам не знал; казалось, что это может помочь ему, казалось, что это как-то блокирует тот необъятный ужас, который теперь охватывал все существо Моридина и пытался вытеснить все прочее. Нахар взмахнул рукой, он отдавал кому-то какие-то приказания, глядя теперь не вперед – а на стену, туда, где вспыхивали отблески света. Моридину почему-то казалось, что никто не слышит командира: он видел глаза своих товарищей – они все делили с ним этот кошмар, который он переживал сейчас каждой клеткой тела. Моридин очень хотел послушаться Нахара, но не мог, он просто не мог сделать это; вдруг серебряная молния пронеслась мимо него, змеясь в воздухе и выстреливая мелкими зарядами вокруг. Пахнуло грозой – и серебро вонзилось в грудь Нахара, и тот закричал, дрожа всем телом. Моридин оцепенел: он видел, как закатились глаза командира, как его руки судорожно дернулись к горлу, а затем Нахар упал и больше не двигался. Лицо его, перекошенное в застывшей гримасе, было обращено к Моридину. Он не понимал, что происходит на стене. Он просто не знал, даже головы повернуть не мог – просто смотрел на Нахара. Взгляд того остекленел, командир не шевелился, и Моридин знал откуда-то, что он погиб. Это ведуны? Что это за свет?.. Верин!.. Он позвал жену – но та не могла ответить ему, хоть и ее голос слышался ему в сонме этих воплей, что заполнили, казалось, весь мир; он не хотел слышать это – но ее крик, полный муки, тоже был сейчас здесь с ним, и Моридин был бессилен перед лицом этой страшной боли. Вдруг что-то оглушило его, и он со стоном рухнул на колени – на плечи будто навалилась целая гряда скал. Шепот и пелена отступили, он заморгал, хрипло дыша и стараясь унять колотившееся сердце. Он видел перед собой чьи-то ноги и полосу сияния совсем рядом. Я ударю его… Этот ублюдок, кто бы он ни был, убил Нахара!.. Дрожа от ненависти, Моридин поднял голову – и увидел Стерха; тот стоял вполоборота к нему, вскинув руку, и от его ладони в стороны растекался щит света, которым он заслонял себя и Моридина заодно. В этот щит колотилась серебряная молния, точно такая же, как та, что совсем недавно поразила Нахара. Он защищает меня, мелькнуло в голове у Моридина. Молния вдруг рассыпалась на сноп искр, и в тот же миг Стерх зарычал сквозь стиснутые зубы от натуги, резко махнул ладонью, и облако света обратилось в импульс, что ринулся куда-то прочь. На стене метались люди, изредка еще щелкали механизмы орудий, под стеной бесновались дикие, и Моридину казалось, что он уже слышит, как их цепкие когти скребут камень. Их голоса отступили по непонятным причинам, и теперь он искал среди людей вокруг Абеля. Долго искать не пришлось – мальчик лежал, как-то странно вытянувшись, совсем недалеко от него, раскинув руки. Его взгляд был обращен к небу, тело казалось изломанной линией. - Сынок… - прошептал Моридин, не веря своим глазам и ощущая горечь. Нет, он не ждал, что кто-то из них спасется – но Абель был слишком молод, чтоб уходить первым. - Слушай меня! – Стерх, схватив его за плечо, с силой тряхнул Моридина, и тавранин сфокусировал взгляд на нем, - Сейчас – не думай не о чем, доверься мне и поклянись, что не будешь думать ни о чем!.. Моридин не понял, что от него хочет ведун – голоса снова накатывали волной, а темная пелена начала наливаться чернотой. Мелькнула где-то рядом еще одна вспышка, потом еще и еще, а в следующий момент перед ними со Стерхом раскрылся квадрат сияния. Мужчина снова вцепился в Моридина, взяв его за плечо, и резко толкнул вперед, не отпуская руки. Он даже не успел сообразить, что происходит – а затем его поглотило Ничто. Он провалился в свет, время снова чудовищно растянулось, став неповоротливым и громоздким, а его тело распалось на тысячи тысяч песчинок, которые вдруг оказались в потоке таких же песчинок, лишенных цвета и обладавших разве что тончайшей оболочкой. Это длилось вечность – но закончилось очень быстро, и Моридин очнулся. Вдох ворвался в легкие вместе с хрипом, все его тело снова выломалось – а затем собралось обратно в нечто привычное и обычное. Его сотрясала дрожь, и Моридин только ошалело смотрел на Стерха, который глядел на него темными суровыми глазами. - Что ты сделал?.. – захрипел Моридин – он все еще не мог прийти в себя. Схлынул поток жутких шепотов и чужих голосов, пропал дурманящий туман, и тавранин понял, что они находятся в городе, ныне опустевшем. Все люди были на стенах, и в Хамероте остался разве что Бражник, который ныне забился наверняка куда-нибудь под крыльцо да дрожал там от ужаса… - Нас предали, - отрывисто бросил Стерх, мимоходом озираясь по сторонам. Моридин не понял его: - Предали?.. - Большую часть ведунов контролирует Королева Зимы, - так же резко пояснил колдун. Моридин все еще не мог разогнуться – Стерх же стоял ровно, напряженный, будто тетива, - Мы подозревали, что так оно есть, но не верили сами до конца… - Он горько рассмеялся, и тавранин наконец выпрямился, слушая его, - Те, кто работает с белым источником, служат Охоте. - Что за источник? И что ты сделал, почему мы здесь? – Моридин тоже озирался, не обращая внимания на нервную дрожь, что то и дело прокатывалась под кожей. Перед глазами все еще стоял хаос, захвативший стену. - Мы должны задержать диких, - настойчиво глядя на него, ответил ведун, - Про источник можно и потом… Он не успел договорить – Моридин, схватив его за горло, прижал ведуна к стене, выхватывая из ножен на поясе клинок. - Почем мне знать, - прошипел он, глядя Стерху в глаза, - Что ты сам – не предатель, убоявшийся встретить свою смерть там?.. - Да потому что, будь я предателем, я бы уже тебя убил и вообще говорить с тобой не мог бы! - раздраженно рявкнул ведун, отшвыривая его руку с силой – и Моридин, не ожидавший сопротивления, отступил назад. Стерх продолжил, говоря быстро и твердо, - Я ведун черного источника, можешь считать, что это мой резервуар, откуда я черпаю свои силы. Есть еще белый источник – и его контролирует хозяйка Охоты. Я догадывался об этом. Догадывался, но… - он болезненно усмехнулся, но продолжить не успел. Пространство рядом осветилось вспышкой света, и прямо из воздуха выступили еще люди. Моридин только оторопело смотрел: он узнал воинов Хамерота, увидел среди них Бальдера – вид у того был совершенно безумный, взгляд метался от стены к стене, не фокусируясь ни на чем. А Стерх метнулся к одному из пришедших, казавшемуся самым невозмутимым среди этих людей. - Где остальные? - Я не знаю, - устало ответил мужчина, - Лишайника убили, он мертв. Что с Рысью и Пеплом – без понятия. - Ждем еще две меры – и начинаем, - решительно кивнул Стерх. Моридин нетерпеливо прервал их, обращая на себя внимание ведунов: - Зачем вы притащили нас сюда?! – требовательно спросил он, махнув рукой в сторону стены, где кипела битва, - Наше место там! Мы должны защищать Хамерот! - В Хамероте слуги Охоты, они на каждой стене, а ты сдохнешь сразу, как только сунешься туда, - с нескрываемой злобой в голосе проговорил ведун, приведший воинов после того, как Стерх перенес Моридина в город, - Если хочешь быть полезным – будешь делать то, что мы скажем! - Ты не Нахар, - прорычал тавранин, оборачиваясь к нему, - И я не обязан слушаться тебя… - Нужно поджечь город, - Стерх вклинился между ними, глядя прямо в лицо Моридину, и голос его был твердым. Он смотрел остро, и тавранину пришлось обратить на него внимание. Еще одна вспышка бросила сияние ему под ноги, и Стерх лишь коротко взглянул куда-то за спину ему, а затем продолжил, не отводя глаз от лица Моридина, - Это – единственное, что мы можем сделать. Нужно поджечь город – и предупредить остальные города Тракта. Всех белых ведунов нужно убрать из каждой крепости, иначе они падут быстрее, чем дикие возьмут хотя бы одну стену. - Я защитник Хамерота, а не дезертир, я не побегу отсюда! – яростно тряхнув головой, Моридин отступил от него, глядя на него как на предателя. - Тебе и не придется бежать, дурень, мы перенесем всех вас, - жестко усмехнулся второй ведун, но Моридин даже не слушал его – он смотрел только на Стерха. - Верни меня на стену, колдун, - приказал он тоном, не терпящим возражений, - Верни меня – иначе я и шагу тебе не дам ступить… - Что ты защищаешь, Моридин? – Стерх сощурился, и глаза его стали совсем пронзительными и темными, в них клубилась ярость, - Эти стены – или мир за их пределами? И за что ты готов умереть? - Это не твое дело, - грубовато отозвался мужчина, отступая еще на шаг, - Поступай так, как считаешь нужным, а я поступлю так, как считаю нужным сам. Вдруг прямо перед глазами вспыхнул золотой клубочек с раскаленной добела сердцевиной, которая, словно острие стрелы, была нацелена в него. Моридин застыл, не отводя взгляда от этой замершей в воздухе вспышки, а еще один ведун буквально вырос из-за плеча Стерха и тоже заговорил: - Ты пойдешь вместе с нами. Мы не сможем убедить командующих других городов без вас. Вы сами видели, что произошло на стене – им нужно ваше слово. С ведунами белого источника в крепостях Железный Тракт падет совсем скоро. Вспомни свою клятву, вспомни обещания, защитник твердыни… - Я помню их слишком хорошо, - огрызнулся тавранин. Он не двигался – раскаленная белая точка словно готова была вонзиться ему в череп, вытравливая под кожей свое клеймо. Если я сейчас брошусь на него, он убьет меня сразу же… Я не успею. Он вновь ощущал растущую волну опасности, будто страх поднимался откуда-то из-за стен – но Моридин не мог посмотреть туда, не мог увидеть тяжелую голову ужаса, что уже навис над Хамеротом и уже распахнул свою пасть, чтоб пожрать крепость вместе со всеми, кто оборонял ее. - Ты ведь тоже чувствуешь это, - все так же щурясь, проговорил Стерх, разглядывая его, - Ты чувствуешь, что мы не лжем тебе. Ты уже видел все, - вдруг сполох света исчез, и Моридин выдохнул, не ощущая больше его тепла – но чувствуя теперь глухой, медленно нарастающий ужас откуда-то прямо из глубины своего существа. Стерх негромко добавил, - Решай, хочешь ты умереть здесь или еще поборешься во имя тех, кто тебе дорог, - он вдруг отошел, больше не глядя на Моридина, и обратился к другим ведунам, - Рысь, Хромой! Идите в квартал литейщиков, возьмите этих с собой, объясните все по ходу. Я беру на себя казармы и западный квартал. Встретимся на площади. Ведуны повели куда-то воинов, которые молча наблюдали весь этот разговор, и Моридин успел поймать растерянный взгляд Бальдера. А Стерх, вновь обернувшись к нему, тихо проговорил: - Ты слышал, где мы будем. Решай. И Моридин не успел ничего не ответить – ведун бросился прочь, скрываясь в одном из узких переулков Хамерота. А тавранин так и смотрел ему вслед, не в силах сдвинуться с места. Они собирались поджечь город, который пока еще не пал, и он должен был остановить их и вернуться на стену… Вот только что-то не давало ему сделать ни единого шагу, и впервые он не знал, что это: страх – или странная вера в то, что ведун на самом деле прав. Верин, я пропал. Помоги мне, небо, я пропал…