Дикая охота. За степными ветрами

Они сидели вдвоем в той же самой комнатушке, на узкой лавке у стены, от которой по спине тянуло прохладой. Филисс закончила бинтовать ноги и теперь, закатав рукава, растирала ребром ладони мышцы предплечий. На Ати девушка не смотрела – они не общались, пару раз дежурили на кухнях разве что. Зато Гаэра, устроившаяся напротив, смотрела – и взгляд ее не предвещал ничего доброго. В комнате было четыре двери: одна из них связывала замковый коридор и само помещение, вторая вела на Арену, а двери в боковых стенах распахивались в точно такие же комнатки. В спокойные времена, когда к Первому и Второму Посвящениям готовились планомерно, в этих небольших каморках ждали своего часа распределенные по группам будущие Птицы. После Первого Посвящения старшие обычно переставали звать их птенцами, обращаясь просто по именам, однако Ати совсем не чувствовала себя повзрослевшей ни тогда, после того, как первое Крыло легло ей в руки, ни сейчас. Сейчас – она в принципе не особенно понимала, что с ней происходит, что она чувствовала. Гаэре девушка не солгала: у нее на самом деле ничего не осталось, ни мыслей, ни эмоций, ни желаний. Ати чувствовала себя свободной и поразительно легкой, от края до края наполненной ветром и пустотой. Черный пронзительный взгляд Вороны не бередил ничего в ее душе, и Ати не испытывала страха. Он обязательно будет, он непременно придет – но сейчас ей принадлежало все время мира, и она сама была его средоточием. Замерев в этих бесконечных минутах, словно на выдохе перед нырком, Ати просто дышала перед своим последним шагом с обрыва в неизвестность. И это было… хорошо? Богиня, была ли я хоть когда-нибудь в жизни вот так же свободна, как теперь? Чувствовала ли подобное хоть раз? Она сама прекрасно знала ответ – нет, никогда, и именно потому испытывала сейчас почти счастье. Оно казалось отдаленным, словно до него оставались еще какие-то сажени, однако оно теперь присутствовало здесь, с ней и в ней. И Ати смотрела внутрь себя, пытаясь найти хотя бы одну границу, одно препятствие, одно «нет» - и не находила ничего, что раньше мешало ей принять даже самое элементарное решение. Все исчезло, с грохотом и пылью обрушились все стены, в которых она росла, которые стискивали ее со всех сторон. Она знала, что как только первая дымка развеется, обнаружится, что есть еще стены, до которых ей еще придется дорасти, чтобы разрушить их; но эти первые минуты, что вот-вот закончатся, Ати благословляла. Когда скрипнули петли одной из боковых дверей, и в комнате появилась Бовин, ее взгляд тут же столкнулся со взглядом Ати. Тавранка, кажется, даже не удивилась – только слабо улыбнулась ей, как и обычно. Следом за ней вошла Крылатая Жасвенна, обучавшая старших девушек; в руках она несла какой-то сверток – и Ати уже знала, что там боевые клинки, скованные по подобию Крыльев. Каждой Птице – свое Крыло, и за право носить собственные они и должны были бороться сейчас. Или за право отказаться от них. Первые месяцы в Гильдии Ати не понимала, почему девочки, которые не хотят оставаться здесь, вынуждены все равно проходить оба Посвящения – и лишь потом могли уйти. Уже гораздо позже Тайиль рассказала ей, что птенец, оказавшись здесь, так или иначе ощущал на себе взгляд Хартанэ, и это неизбежно влекло за собой изменения в нем же самом. Присутствие госпожи Лорелей, проводившей силу Богини в мир через саму себя, предопределяло этот процесс; она просто не могла не влиять на окружающих. За примерно десятилетие, которое каждая девочка проводила в Гильдии, наставницы успевали изучить, каким образом Дар Хартанэ проявлялся в том или ином птенце – и учили работать с ним и жить. Бывали случаи, когда кто-то, пробыв в Келерии какое-то время, напрочь отказывался продолжать обучение и требовал, чтоб его отпустили. Госпожа Неясыть предлагала таким житье в Птичьем Городке, и те, кто соглашались, спустя время вновь приходили обратно: Дар, не до конца развившийся, мучил их и не давал покоя. Их, конечно же, принимали, предоставляя право выбора уже после Второго Посвящения, когда Птица считалась полностью обученной. Те же, кто уходил совсем (таких было очень мало, считанные единицы), больше не возвращались. Что происходило с ними, Гильдия не знала – но со слов Пишущей Тайиль Ати поняла, что ничего хорошего их не ждало. Сила, полученная в Дар от Хартанэ, требовала знаний и умений, а если таковых не было, могла причинить и вред. Поэтому оба Посвящения оставались обязательными, и только после них каждая Птица вольна была выбирать свою судьбу. В случае с Ати вероятность того, что после Второго Посвящения ее пытка продолжится, была практически абсолютной. Ати прекрасно понимала, что не станет полноценной Птицей – а это означало, что Дар Хартанэ станет ее собственным проклятием на всю жизнь, сколько бы та ни продлилась. Однако у нее оставалась одна надежда: после того, как она заполучит еще одно Крыло, у нее появится право лично говорить с Лорелей – о том, чтобы Старшая всей Гильдии дала ей свободу. А вместе со свободой Ати попросит у Неясыти забрать у нее Дар Хартанэ. Она не знала, можно ли так сделать, можно ли блокировать его – но надеялась на это. Лорелей проводила через себя поток, значит, могла им управлять. Пока этот шанс оставался, у нее была цель: пройти Посвящение и покинуть Келерию навсегда. Если же от видений ее не спасет даже такая жертва – у нее на самом деле оставался выход, самый простой выход, о котором она раньше не задумывалась. В конце концов, мертвые не сходили с ума. Жасвенна, заметив ее, удивленно вскинула брови. - Ага, так у нас еще пополнение? Не слишком ли ты юна для этого, девочка? - Я готова, - ровным голосом ответила ей Ати, спокойно встречая взгляд Крылатой, в котором ей виделось сомнение. Жасвенна обернулась к Вороне, словно бы безмолвно спрашивая ее о чем-то, и Гаэра процедила сквозь зубы: - Дай ей клинок, Жасвенна. Это ты надоумила девчонку, Бовин из Кимри?! Ты ей голову невесть чем забила?! Бовин не успела ответить – Ати отвлекла внимание Гаэры на себя, негромко заметив: - Это было мое решение, госпожа Гаэра. Бовин здесь не причем. - Уж конечно… - старуха метнула на нее свирепый взгляд. – Не причем! Вас обеих мне стоило бы вывести вон отсюда и всыпать розгами, чтобы неповадно было – совсем уже ума лишились, что одна, что вторая… Но с тобой, Бовин из Кимри, разговаривать вообще бесполезно, сколько я тебя просила одуматься – ты как оглохшая! Так еще и эту, - она кивнула головой в сторону Ати, - За собой потащила! - Каждый сам выбирает дорогу, госпожа Гаэра, - бестрепетно ответила ей Бовин, поднимая на Ворону рыжие глаза. – Ты сама учила меня тому. И каждый сам знает, готов он или нет. О себе я знаю, что пройду сегодня Посвящение. Об Ати – что она в состоянии принять взвешенное решение без посторонней помощи. Судить о чем-то большем я не берусь. Госпожа Лорелей позволила всем нам, включая тех, кто решится до ночного колокола – значит, и Хартанэ это угодно. Кажется, Гаэра готова была прямо сейчас от угроз перейти к реальным действиям, но тут наставница Жасвенна мягко коснулась ее руки, и Ворона остановилась. Ее плечи как-то обмякли, ссутулились, и она раздосадовано махнула рукой, отворачиваясь от девушек. - Подготовь их здесь, - бросила она через плечо Жасвенне, а сама побрела прочь из комнаты. Ати показалось, что впервые она слышит тихие шаркающие шаги Гаэры, всегда до нынешнего дня ступавшей бесшумно. Когда дверь за ведьмой закрылась, Крылатая раздала каждой из них по клинку, похожему на Крыло. Ати со слабым интересом оглядела оружие: да, точно такие же им давали перед Первым Посвящением. У нее не было вторых ножен, поэтому девушка отложила клинок на лавку рядом с собой – судя по всему, ждать им придется еще довольно долго. Крылатая Жасвенна, уже седеющая высокая женщина с длинным шрамом на подбородке, подошла к ней. - Кто тренировал тебя? - Крылатая Сольвэ, Крылатая Имала и Крылатая Хадвейг, - перечислила Ати имена наставниц. Кроме них были еще и другие, занимавшиеся с ней историей, тактикой и массой других предметов, но телесным практикам ее учили трое. - Хорошо, - кивнула Жасвенна. – Сейчас я позову Ималу, чтобы она побеседовала с тобой. Ты пока подумай, что можешь поднести в дар Шестикрылой, и если что-то тебе нужно взять в своей келье – можешь сбегать. - У меня ничего нет, - пожала плечами Ати. Об этой традиции она, конечно же, тоже знала: каждая будущая Птица, проходя Второе Посвящение, после своего Танца должна была подарить Богине что-то, что было ценно для нее – например, символизировало былую жизнь, надежды на будущее либо что-то еще. Каждый мог выбрать дар, который казался наиболее подходящим. Любое подношение Хартанэ принимала – главным условием оставалась искренность, как и всегда. Ати знала, что многие девушки, заранее готовясь к церемонии, начинали искать такие дары; обычно они, прошедшие все обучение целиком, предлагали Шестикрылой три вещи. Кто-то, не придававший особого значения символам, предлагал что-то одно… Однако она не владела ничем: даже одежонка, в которой ее и привезли в Гильдию, была с чужого плеча и принадлежала не ей. Видимо, не она одна была в подобной ситуации, потому что Жасвенна только спокойно спросила: - После того, как пройдешь Посвящение – хочешь остаться или уйти? - Уйти, - ни секунды не колеблясь, ответила девушка. Судя по всему, подобного ответа Крылатая ожидала: она с грустью улыбнулась, качая головой. - Не самое лучшее время для того ты выбрала. Посвящение – не игра, это очень тяжелое испытание для необученной полностью девочки. А будущее за стенами Гильдии сейчас очень зыбко. Против воли тебя никто не станет держать – однако я бы предложила тебе подумать еще раз. Сейчас ваше обучение продолжится, пусть и в менее интенсивном режиме, чем раньше. Когда Излом закончится, Гильдия снова примет вас, и тогда через пару лет ты сможешь бороться за имя – и уйдешь в безопасный мир. Прошу тебя, девочка, не торопись с решением. - Мне некуда торопиться, - не глядя на нее, тихонько отозвалась Ати. Наставница еще некоторое время ждала продолжения, но она молчала, и Жасвенна наконец вздохнула: - Значит, ты все-таки намерена пройти Посвящение? - Да. - В таком случае, твой дар может быть связан для тебя с Келерией, - устало предложила Крылатая. – Учебные свитки, что-то, что принадлежало тебе здесь. Если этот предмет в келье… - Он со мной, - прервала ее девушка, решаясь и собираясь с силами. В конце концов, ее выбор тоже был совершенно логичен: что еще она могла отдать Хартанэ, как не свое первое Крыло? Она не знала, поняла ли это наставница: женщина только кивнула и вышла из комнатки – видимо, за Ималой. После того, как она вернулась вместе со второй Крылатой, девушек развели по разным комнатам – в той, где они сидели вместе, осталась лишь Бовин. Скорее всего, Жасвенна уже инструктировала ее, а потому тавранка была спокойной, будто гладь озера в безветренную погоду. Когда они остались наедине с Крылатой Ималой, та прежде всего попыталась отговорить Ати от ее затеи, твердя о безрассудстве, о глупости, о ненужном героизме. Какие-то вещи было почти физически больно слышать, и Ати морщилась, однако продолжала стоять на своем. Она понимала, почему Имала говорила именно так, периодически заступая за черту, после которой становилось уже обидно. Наставница просто пыталась добиться от девушки отказа и использовала все средства, которые имелись в арсенале Крылатых. Когда она в очередной раз на уговоры Ималы протянула монотонное Я желаю пройти Посвящение, наставница сдалась. - Ты понимаешь, что объективно не дотягиваешь даже до уровня сверстниц? – как-то очень деловито поинтересовалась она, мигом собираясь. Имале было чуть больше тридцати, наверное, и именно она меньше всего нравилась Ати. Сольвэ, пускай и орала чаще, чем говорила спокойно, давала очень интересные задания своим ученицам на тренировках. А Хадвейг никогда не кричала – она шутила, подбадривала, хоть и никогда не выделяла кого-то из стайки птенцов. Она ко всем относилась ровно и внимательно, не хвалила отдельно – и ждала, когда вся группа учениц сможет сделать то, чего она хотела. Имала же чаще вместо практики давала им задания на проработку мышц, невероятно нудные задания, смысла которых Ати не понимала. С Крылатой они занимались равновесием, учились балансировать, используя разные точки опоры, учились напрягать и расслаблять отдельные мышцы, и все это, девушка знала, действительно могло быть полезным и пригодиться им однажды – но занятий с Ималой было гораздо больше, чем настоящих тренировок и отработок связок. А с учетом того, насколько неэмоциональной и въедливой оказалась наставница, ее уроки почти вся группа птенцов, вместе с которыми обучение проходила Ати, единодушно считала самыми нудными. И теперь получалось, что к Посвящению ее готовила именно Имала. Впрочем, Ати было все равно. Скоро все это должно было закончиться. - Да, - ответила она на вопрос наставницы, прекрасно отдавая себе в том отчет. Она действительно понимала. - Это хорошо, - кивнула Имала. – Тогда давай подумаем, что ты можешь сделать с учетом своих возможностей. Так началась ее вторая полноценная тренировка – правдивее некуда. Теперь уже Крылья не были затупленными, и наставница, пускай и очень медленно, попутно объясняя Ати все особенности чуть ли не каждого своего движения, сражалась с ней. Когда девушка пыталась ускориться, наносить удары быстрее, Имала хладнокровно останавливала ее, требуя прислушаться к ней и обратить внимание на все, о чем она говорит – и проработать все медленно, чтобы «уложилось в тело». От слов ее Ати становилось горько и смешно одновременно: могли ли они вообще что-либо «уложить в тело» за то время, что было дано им для подготовки к Посвящению? Она знала, что если Крылатые поймут, что она не справляется, ее испытание будет остановлено – и сами Птицы убьют диких, вышедших на Арену. Однако все могло произойти и очень быстро: если она станет слишком самоуверенной, если потеряет бдительность, если еще десятки «если» - тогда дух может и убить ее. Об этом редко говорили среди птенцов, но все знали: иногда на Посвящениях умирали. Чаще всего – по глупости и неосторожности, однако Ати не была уверена в том, что имеет право считаться умной, раз находилась здесь сейчас. И все-таки даже это не слишком ее беспокоило. Даже если она умрет – ну что ж, в таком случае, тот самый последний выход сам ее нашел. Наверное, они занимались около часа. Ати, погруженная в странное полузабытье, отстраненно отметила, что ран на ней нет только благодаря тому, что Имала позволяла ей отбивать все свои удары. Она едва ли запомнила все те вещи, о которых говорила Крылатая – а если бы и запомнила, толку от этого в бою не будет, девушка это понимала. Ее тело на Арене сможет выложиться ровно настолько, насколько она была способна. Чудеса не случались – или случались, но ничего общего с ожиданием не имели, а потому никакого чуда она не ждала. В конце концов Имала отпустила ее, напоследок проговорив еще раз все то, что Ати стоило непременно держать в голове. Еще она что-то говорила о вере, о искренности, о том, что если она твердо верит в то, что способна доказать свое право на второе Крыло прямо сейчас – значит, на то воля Хартанэ, ведь богиня не ошибается… Но в это Ати практически не верила теперь. Ошибались все, абсолютно все, даже самые мудрые могли ошибиться, а самые сильные – проиграть. Она не была ни мудрой, ни сильной, зато твердо знала одно: так или иначе ее падение в неизвестность скоро кончится, и она либо уйдет отсюда навсегда и добьется своего, вымолив у Лорелей право жить без мучившего ее бестолкового дара, либо совсем уйдет. Имала выпустила ее обратно к остальным девушкам, напоследок зачем-то сжав плечо Ати и твердо заверив ее, что все будет хорошо. Ати не знала, каким чудом удержалась и не помотала головой в знак несогласия. Хорошо не будет – будет только так, как быть должно. Та тавранка, которая говорила с ней каких-то пару часов назад, ожидая Улаку, тоже ошибалась: девушка не могла выбрать иное. Лишь то, что было ей предначертано. Они вновь собрались в маленькой каменной келье с подвесными чашами по углам: три птенца, Гаэра, еще одна Крылатая, которую Ати не знала. Вскоре им принесли обед – сытный, она даже не помнила, когда их так хорошо кормили. Впрочем, ей совсем не хотелось есть; только присутствие Гаэры помешало ей отставить свою миску в сторону. Старуха, заметив отсутствие аппетита у Ати, таращилась на нее в упор, пока она не съела все, что ей дали. После Ворона подала им чашки с ароматным травяным чаем, душистым и почти горьким, потом – позволила какое-то время побыть наедине с собственными мыслями. Примерно спустя час ведьма усадила их рядком на лавке, сама остановилась напротив – и принялась говорить. Ати не слышала слов, да и это ни к чему было. Она хорошо знала этот фокус: Гаэра проделывала с ней нечто похожее всякий раз, когда они занимались видениями. Ведьма вталкивала пустоту в сознания сидевших перед ней птенцов, и если в случае с Ати она просто молча смотрела в глаза, то сейчас Ворона спокойно рассказывала им, как будет проходить церемония. И голос ее буквально вытеснял все мысли Ати: она не успевала обдумывать услышанное, поэтому оно просто оставалось где-то внутри нее как абсолютное знание, но совсем не запоминалось. Достаточно было довериться этому знанию, и оно поведет ее к Арене, подскажет, что делать после того, как она закончит свой Танец, если тот сложится… Потом были часы тишины разума. Они молчали, не говорили ни слова, и Гаэра молчала. Им требовалось полное отсутствие мыслей, они должны были слушать собственное тело и приводить его в равновесие, успокаивать сердечный ритм, расслаблять каждую мышцу, искать, где напряжение оставалось. Чтобы повторить Узор, предложенный Хартанэ, они должны были быть расслабленными полностью – и при этом не терять концентрации. Раньше Ати не понимала, как можно было одновременно выполнить две такие разные задачи. Сейчас, в общем-то, тоже, однако появилась смутная тень ощущения, раньше ей незнакомого. Она действительно была сосредоточена – но при этом каким-то чудом сохраняла мягкость каждой частички. Обольщаться не стоило, поэтому она не стала радоваться почем зря: сейчас для нее все было новым, потому что всякая опора исчезла, а новых она пока еще не отыскала. Да и вряд ли найду их здесь. А потом где-то за стенами замка послышался приглушенный звон: это бил колокол. И через несколько минут Филисс ушла – а вместе с ней и Гаэра, и незнакомая Крылатая. В комнатке остались только они с Бовин. Тавранка казалась совершенно спокойной, умиротворенной даже. Как и Филисс, она перемотала бинтами запястья и ноги, чтобы уберечь суставы от лишней нагрузки. Ати не торопилась следовать их примеру: у нее будет время, когда позовут Бовин. Ее, как последнюю из желающих, и поставили последней – а еще как младшую. Когда Филисс и Бовин убьют диких, ей станет немного легче, так как сила духов зависела и от их количества. Конечно, вся Арена экранировалась, ведьмы полностью замыкали эту зону своей ворожбой, чтоб дикие не могли выбраться – но мощность их ментальных ударов возрастала, если рядом были и другие дикие. Ати знала – их будет трое: один сильный, двое чуть слабее. Если бы кто-то спросил, верила ли она сама в то, что справится с тремя дикими, она ответила бы даже не задумываясь. Просто было что-то в ней самой, что неумолимо толкало ее вперед, и она не могла не подчиниться этому. Просто вдруг появлялось это что-то, которое было и выбором, и одновременно с тем отсутствием выбора; каменная воля тяжелее базальта – и вдруг ты сам оказывался вмурованным в этот базальт, обломком падающий с немыслимой высоты. Других вариантов не существовало – и других вариантов не хотелось. - Что ты поднесешь Богине? – тихо спросила она у Бовин, не ожидая от самой себя такой смелости. Им не запрещалось говорить, когда Посвящение начиналось. Все, что могли, к тому моменту они уже проделали со своим разумом и настроем. Тавранка искоса взглянула на нее, ухмыльнулась краешком рта – и полезла за пазуху. Ати, повернувшись к ней, наблюдала, чувствуя слабое-слабое любопытство. Если я смогу, завтра мы расстанемся навсегда, и я больше не увижу ее. Она станет Птицей, а я – стану собой… Она не испытывала грусти: они ведь не успели тесно сдружиться. Да, Бовин подарила ей первую в жизни тренировку, и сразу после этого к ней пришла Хартанэ… Но мир Бовин был чужим для Ати. Нужно было принять это – и попрощаться с ней, сердечно и искренне. - Тетка еще до моего отбытия сюда рассказывала о некоторых традициях – так что готовилась я заранее, - с этими словами она вынула небольшой сверток чистого шерстяного полотна, белого и очень тонкого. Бережно развернув его на коленях, девушка продемонстрировала ей свои дары, рассказывая о каждом, покуда Ати разглядывала их. – В Кимри у нашего дома текла река, а подле нее росла ива. Тетка, уходя в Гильдию, на память взяла с собой ивовую лозу – и я решила, вполне могу поступить так же. Так я поднесу Хартанэ память о своем доме и родной земле. Бовин коснулась кончиком пальца тонкого ивового прута, скрученного в небольшое кольцо. Ати откуда-то знала, что на ощупь он должен быть легким и совсем невесомым. - Вот здесь, - она указала на деревянный вытянутый футляр с резьбой по краю, - Нож, который выковал для меня отец моего отца. Он кузнец. Когда я была маленькой, меня учили управляться с ним. Они знали, что если я отправлюсь в Гильдию, то непременно отдам его – потому с самого детства говорили о том, что всякий раз, прикасаясь к нему, я связываюсь с моим родом, с его прошлым – и с собственным будущим. Поэтому для меня этот дар означает нить моего времени, которую я с радостью отдам в руки Шестикрылой. Мост из былого в грядущее. А еще – мой долг и мою честь. Она взяла футляр в ладонь, сдвинула верхнюю пластинку, оказавшуюся крышечкой в пазах. Внутри лежал нож – небольшой, для узкой девичьей руки. Простая костяная рукоять без резьбы была украшена одним-единственным камнем: голубоватым маленьким опалом, который в обрамлении белой кости казался замерзшей капелькой весеннего лазоревого дождя. Лезвие было странным: темным, с ярким узором закалки, хищным. Заточенная кромка показалась Ати тоньше волоса. - Красивый, - признала она, разглядывая оружие. Бовин улыбнулась: - Очень. Мой отец даже смеялся, что мне, скорее всего, даже не захочется расставаться с ним. Но я не жалею, - она так же осторожно переместила пластину обратно, и в ее движении Ати почудилась тихая нежность. – Оставить его себе было бы неправильно. Былое нужно отпускать, чтобы дать место новому. Ну и вот, - она приподняла темно-рыжее перо, цветом напоминавшее засохшую глину. На самом его кончике рассыпались аккуратным узором небольшие крапинки. – Его я нашла здесь, прошлым летом, когда были тренировки в окрестных долинах. Сказали, что оно принадлежит пустельге. Вот и поглядим. Ати знала, что Птицы часто подносили Богине перья тех своих сестер по имени, с кем и хотели то самое имя разделить. Так что последний дар Бовин показался ей не таким уж и значимым – однако судить о том могла лишь тавранка. Молодая ведьма вновь аккуратно собрала свои подношения в узелок, спрятала его, а затем подняла рыжий взгляд на Ати. - Ты поднесешь Крыло? - Как ты догадалась? – нахмурилась Ати. Ей казалось, что и Жасвенна не поняла, что она намеревалась сделать… Спохватившись, она на всякий случай уточнила. – Нам ведь дозволено? - Почему нет? Ты сама решаешь, что поднести, и наделяешь дары особым смыслом. Нет правильного и неправильного дара. Есть твоя личная степень искренности. А насчет твоего первого вопроса – тут легко было догадаться, если честно. Особенно после того, как ты сказала, что желаешь уйти. Твой выбор кажется мне вполне логичным. Она притихла, и Ати, помолчав с ней немного, спросила: - Ты хотела бы, чтобы тебя нарекли Пустельгой? - Я хотела бы, чтобы меня нарекли, - отозвалась тавранка. – Не скрою – было бы здорово, если бы сложилось именно так. Но я не огорчусь, если имя будет иным. Что скажешь о себе? Ати не знала, что ей сказать – кроме того, что ей хотелось быть не более и не менее чем собой. Да и птичье имя у нее отберут сразу же, как только она сложит Крылья. Поэтому она пожала плечами, отвечая так, как ответил бы любой, оказавшийся на ее месте: - На все воля Хартанэ. Бовин приняла этот ответ – и больше они не проронили ни слова. Ати не знала, сколько прошло времени, пока наконец дверь, ведущая к Арене, не открылась, и в проеме не показалась Крылатая Жасвенна. Она смотрела только на тавранку, и лицо ее не выражало ничего. - Пойдем, Бовин из Кимри. Время пришло. Бовин поднялась с лавки, расправляя плечи – а Ати ощутила, как все внутри скручивается в тугой узел ужаса. Это был первый приступ паники, и она знала, что он случится обязательно – но прогнать наваждение или как-то заблокировать его не смогла. Молодая ведьма не оглянулась, не сказала ей ни слова на прощание – она просто вышла вон, и дверь за ними с Жасвенной закрылась. Ати осталась одна в полумраке, где не было теперь ни звука, разве что сердце оглушительно грохотало в висках. Очень медленно потянулись минуты – казалось, время теперь ползло вдвое медленнее, чем до того, и оно было для Ати горьким и стылым, как ледяная морская вода. Время омывало ее тело, затапливало ее, и всем нутром она чувствовала свою с ним связь. Время неумолимо волокло ее все ближе к тому, о чем она просила – и чего так боялась. Ее руки тряслись, когда она перематывала подготовленными бинтами свои запястья, и после она долго-долго глубоко дышала, стараясь успокоиться и унять собственный страх. Мыслей по-прежнему не было, но теперь эта тишина в голове казалась ей ядовитой, болезненной. Ати расхаживала по комнате из угла в угол, она прыгала на месте, стараясь стряхнуть с безвольных рук иголочки напряжения. Она повторила несколько связок, на месте и в движении, она возносила молитвы Хартанэ, а время все текло, текло, и это казалось невыносимой пыткой. Периодически в голове начинала обезумевшей птицей колотиться мысль, что ей нужно уходить отсюда, оставить свою бестолковую затею. И каждый раз она почти силой усаживала саму себя на лавку и утыкалась лбом в похолодевшие руки. Я уже здесь. Никакая отсрочка не поможет мне. Я хочу уйти – и должна заработать право на это. Сейчас Посвящение казалось ей цинизмом Крылатых и самой Лорелей лично: чтобы покинуть это место, которое так и оставалось ненавистным для пятой, если вообще не для четвертой, части всех девочек, которых привозили сюда – нужно было сразиться с дикими все равно. Словно их насильно заставляли проходить через то, от чего они желали отказаться. Словно их вынуждали платить за то, о чем они и не просили. Наверное, не стоило думать об том прямо сейчас – в конце концов, при удачном стечении обстоятельств она сможет задать этот вопрос непосредственно Неясыти. А потом – покинет эти стены. Ати сейчас не хотела размышлять о том, что будет после этого. Она знала, что постарается найти брата, найти – и спасти его, а о деталях можно было подумать и позже, если она выживет. Она потеряла счет минутам и не знала, как долго сидела здесь в одиночестве. В одной из чаш угли начали уже тлеть, и теперь в темном углу на потолке танцевали тусклые пятна света. Если долго смотреть на них, они казались малиновыми, и Ати не отводила взгляда, стараясь прогнать все эмоции и мысли. И, как выяснилось, сделать это было проще некуда: они сами пропали, как только дверь вновь открылась. На этот раз на пороге стояла Имала, и теперь уже она глядела лишь на Ати. Девушка поняла, что перед глазами ее темнеет. - Пойдем, Ати из Нернаэнна… Ноги казались чужими, ватными, Ати с трудом вспомнила, как нужно их переставлять. Выпрямив спину, она подошла к наставнице, и та пропустила ее в узкий коридор освещенный цепочкой факелов, что протянулась от двери до двери. Здесь было сухо, под ногами чуть поскрипывал мягкий песок. Такой же будет на Арене. Имала шла у нее за плечом, и Ати казалось, что Крылатая не дает ей остановиться и броситься назад. Ее тепло девушка ощущала лопатками, и это чувство вдруг сосредоточило на себе все ее внимание. Сердце продолжало трепыхаться где-то в горле, хоть она и старалась глубоко и медленно дышать. До двери оставались считанные шаги, Ати знала, что за ней будет, и боялась как никогда в своей жизни. По коже прокатилась волна мурашек: это значило, что они прошли первый экран, внешний. Дальше будет еще один, более мощный, а за ним – круглый зал, окруженный тонким кольцом пламени по периметру Арены, устланной песком, галереи, на которых за ее поединком будут наблюдать наставницы… Ати остановилась у самого порога этой двери – добротной, очень старой. В свете ближайшего факела можно было рассмотреть на ней эмблему Гильдии – изогнувшую крылья птицу, готовую камнем рухнуть вниз. На потемневшем от времени железе тоже лежали пятна света. - Все будет хорошо, - вдруг тихо сказала ей Имала, на короткий миг сжав ее плечо. Ати знала, что Крылатые не должны были говорить с ними, провожая их на Посвящение, однако наставница почему-то сделала исключение. – Ты готова? Ати не смогла и слова вымолвить – просто лихорадочно закивала, стискивая в повлажневших ладонях рукояти Крыльев. Свое собственное она взяла в правую руку: нужно было делать привычные вещи. Наставницы твердили им о том, что, выходя на бой, они должны были оттолкнуть все сомнения, а любая непривычная мелочь могла помешать им сражаться. Имала обошла ее, положила ладонь на тяжелую створку, толкнула. Ати забыла, как дышать, побледнела, как полотно – однако сделала шаг на Арену. За ее спиной Крылатая Имала поставила на место тяжелую задвижку, запирая дверь, и Ати поняла, что назад дороги нет. Пламя перед ней расступилось, позволяя ей пройти, а затем вновь сомкнулось за ее спиной. Она уже была здесь, она уже видела это все, ощущала жар пламени на коже, видела эти темные галереи, в провалах которых белели силуэты наставниц. Видела и огненный шар в самом центре Арены, со всех сторон замкнутый – и помещенный в еще одну сферу, заметную лишь благодаря тому, что пространство, соприкасаясь с ней, колыхалось волнами. Она знала, кто ждет внутри него, кто затянут в плетение огня и бесится в бессильной ярости от невозможности выйти за пределы того, что так страшило. Знала, что будет дальше. Песок под ногами хранил на себе следы, множество следов, путанных, разных. Ати показалось, что она видит на нем чуть поодаль пятна чужой крови, однако так, наверное, могли бы лежать и тени… - Выходи, Ати из Нернаэнна, докажи свое право носить Крылья и зваться Келерийской Птицей! Они повторили это трижды. Ати не могла рассмотреть их – могла лишь слушать, пока их голоса перебивали шум крови в ее ушах. Она могла бы поклясться, что различила голос Гаэры. Было это правдой или нет, девушка не знала – да и это все не имело значения. Огненное плетение приковало к себе ее взгляд, и Ати знала: ей нельзя отвлечься. Она подошла ближе, перебарывая слабость и липкий ужас, который топил все ее сознание. Над Ареной воцарилась тишина, и Ати вдыхала полной грудью, слыша лишь собственное дыхание – срывающееся, с присвистом. Она смотрела, как распадается первое плетение, огненное. Ведьмы, его создавшие, расплетали его, давая Ати возможность увидеть противника, а ему – увидеть ее. Экран, который пока еще защищал ее разум от ментальных атак, тоже вот-вот распадется. У нее будет несколько секунд, пока дикие, напуганные пламенем, успокоятся. Ати стиснула зубы покрепче, становясь во вторую боевую стойку – самую удобную для нее. Она еще успела увидеть их – напуганных, мечущихся в крохотном пространстве, которое оставили для них ведьмы, успела увидеть, как они замирают, когда последние языки огня растаяли вокруг них, как оцепенение медленно покидает их жесткие сухие тела. Их было трое, как и было сказано. Их было трое, Ати была одна. Дикий с белыми глазами, высокий и тонкий, как тростинка, поднял медленно голову с нечесаными лохмами, впился взглядом в нее, медленно раздвинул губы в улыбке. Второй экран расплелся – и… Ати даже не поняла, как это произошло: просто секунду назад она была на ногах, а теперь упала на одно колено, оглушенная голосами в собственной голове, ослепшая от боли. Она не знала, каким чудом не выронила Крылья и вспомнила о том, как ей нужно держать руки, обороняясь из такого положения. Калейдоскоп картинок перед глазами вырвал из глотки сиплый крик ужаса, в уши вливался шепот, звучавший, кажется, со всех сторон… - Здравс-с-ствуй, милая девочка! – Ати сумела поднять взгляд, сжав челюсти почти до хруста. Дикие не трогались с места, и говорил с ней белоглазый. Скорее всего, этот был пауком – самым опасным из них. У его ног на четвереньки опустился другой дикий – немерт, судя по острым чертам, отдаленно напоминавшим звериные. Третий дух, насколько она могла оценить, был падальщиком, поднятым кем-то из истинных диких. С немертом она уже дралась, поэтому знала, на что он способен – вот только все это тоже теперь не имело никакого значения, потому что кромешный ужас поглотил ее, и Ати сотрясалась всем телом, глядя на духа, который, казалось, и не думал двигаться – но зато говорил. – Мы заждалис-с-сь тебя. Мы давно ждем. Кажетс-с-ся, и твои нас-с-ставницы ждут, правда же? Вс-с-се мы здес-с-сь, чтобы с-с-славно потешитьс-с-ся… В этом голосе Ати слышала злость – а еще голод. Дикий был в ярости, и единственной, до кого он мог сейчас добраться, стала она. На всякий случай левую руку она держала за спиной, правую – перед собой, и это было сложно, как никогда в жизни сложно. Дух продолжил, делая шаг к ней – а следом за ним колыхнулись и два других, будто привязанные к нему невидимыми нитями. Ати знала, что это не так, что сейчас они пугают ее, она помнила… Но одновременно с тем – не помнила и не знала ничего, кроме бесконечного, глубокого, как океан, страдания и беспросветной агонии. - Хорошая девочка. Ты ведь знаешь, что не выйдешь отс-с-сюда, правда? Знаешь же? Мы тоже знаем. Твои нас-с-ставницы не позволят нам уйти, какая жалос-с-сть! – он притворно вздохнул, затем взглянул на нее – и ухмыльнулся. – Но и тебя мы возьмем с-с-с с-с-собой. Как же не взять? Ати слышала все, что он говорил – и слышала и другое, сотни голосов, крики, мольбы о помощи… Дикий все верно говорил: наставницы не позволят ему уйти, как не позволяли уйти никому из духов, которых ловили ведьмы для Посвящений. Если птенец проваливал испытание, дикого мгновенно испепеляли; но в его словах крылась одна истина – он и впрямь мог забрать ее с собой. - Пойдешь, хорошая? – дух плотоядно улыбнулся. – Пойдешь играть? Ати молчала, только смотрела на него. Боль не утихала: казалось, что еще немного – и она прорвет ее кожу изнутри, вырастая новым скелетом и разрывая на части больше ненужное тело. У Ати осталось лишь одно слово молитвы к Хартанэ – пожалуйста, и она беззвучно твердила его, пытаясь вытеснить светлым образом Богини весь тот ужас, что обрушился на нее подобно обугленным балкам горящего дома. - Ты пойдешь, - уверенно заявил дух, покачиваясь из стороны в сторону. – Но с-с-сначала – будем играть. Пус-с-сть эти с-с-славные женщины пос-с-смотрят, пус-с-сть вдоволь полюбуютс-с-ся. Нам некуда с-с-спешить… Словно повинуясь невидимому приказу, с места сорвались немерт и падальщик – одновременно, вдвоем. Приступ паники вновь захлестнул ее с головой, потому что они были быстры, безумно быстры. В первый момент Ати не заметила их движения – а уже в следующий они были рядом, с двух сторон. Их близость сделала все кошмары более вещественными, наделила их плотью, и Ати ударила вслепую, скуля от ужаса и этой невозможной боли. И не попала: Крылья не встретили сопротивления. Боль вытопила слезы из глаз, и Ати, не понимая, жива она еще или нет, кое-как открыла глаза, заставляя себя держать их широко раскрытыми. Оба духа просто замерли рядом с ней, и немерт клонил голову к плечу, словно принюхивающийся огромный пес с оскаленными клыками, а падальщик стоял, разглядывая ее почти с нежностью. Они были так близко, что Ати могла рассмотреть все их черты. Их голоса она тоже слышала, хоть они и не размыкали тонких серых губ – и это было невыносимо. - Что же ты не танцуешь, девочка? – издевательски спросил ее дух-паук, так и не сошедший с места. – Танцуй! Ты ведь умеешь танцевать? Непрекращающаяся агония пила из нее все силы, что только были. Ати понимала, что ей нужно что-то делать – но не знала, что. Все, о чем ей говорила Имала, вылетело из головы, а вместо огонька под ребрами она ощущала лишь боль. Страх тоже был, но Ати почти не обращала на него свое внимание теперь: боль парализовала ее, и девушка не могла сдвинуться с места. - Пус-с-сть она танцует! – это прозвучало приказом. В следующий миг немерт с молниеносной скоростью нанес удар. Ати, вскрикнув, рубанула Крылом наотмашь, запрещая себе закрывать глаза. Кончик лезвия лишь слегка задел тонкие пальцы, и дух зашипел, чуть попятившись, оскалился, из-за чего и без того жуткое лицо изломалось. Пространства между ними по-прежнему было мало, но Ати не стала ждать, когда его станет еще меньше. Едва ли не плашмя упав на песок, она попыталась в падении полосонуть его, однако дикий проворно отскочил дальше. Девушка, превозмогая боль и слабость, путающуюся в ногах, поднялась так быстро, как только сумела, вновь становясь в стойку – так, чтобы видеть их обоих. - Так-то лучше! – зашелестел голос паука, и Ати вновь сотряслась всем телом: очередной ментальный удар заставил ее крепко зажмуриться, всхлипнуть. Чудом она устояла на ногах. – Теперь наш ход, милая. Будем пляс-с-сать. Ати снова закричала: к ментальным ударам добавились и витальные. Теперь духи не только воскрешали все самые ужасные воспоминания, что были у нее, не только подпитывали ее собственные сомнения своей волей, но и добавляли новое, все, что вызывало отвращение и желание бежать на край мира, лишь бы только не видеть. Самое темное, что только было в мире, дикие вытаскивали из древней памяти – и били этими кошмарами тех, кто попадался им на пути. Ати казалось, что со всех сторон ее стискивают черные каменные стены, и она не может выбраться, и камень царапает кожу, а воздуха становится все меньше. Она видела столько всего, что рыдания сами вырывались из ее груди, а боль становилась совсем невыносимой, острой, как иглы, и безжалостной, как бешеный зверь. Хартанэ! Я молю Тебя, прекрати мою боль!.. Это была самая искренняя просьба, на которую Ати могла быть способна сейчас. Вот только легче не стало. Ей пришлось самой – разгибать тело, согнувшееся почти пополам от муки, передвигать окаменевшие ноги, неловко бить. Никто ее не слышал, наставницы просто смотрели со своих галерей на то, что происходило на Арене. Наверное, они и впрямь сейчас потешались над ней. Наверное… Это не мои мысли! Не слушай, не слушай! В отчаянии она бросилась к немерту, буквально швыряя собственное тело к нему, чтобы оно вспомнило, что нужно делать. Дикий уклонялся легко и непринужденно, он продолжал наносить ей витальные удары – и лениво наблюдал, как она выбивается из сил, пытаясь достать его. В какой-то момент ей это удалось, и он не медлил с ответом. В плече цветком распустилась влажная горячая боль, и Ати только и смогла, что мельком взглянуть. На форменной куртке остались две сквозные борозды, и под тканью она ощущала жгучую пульсацию. В голове тут же помутилось. Кожа формы была плотной – однако когти немерта оказались сильнее. - Так уже лучше, так гораздо лучше! – восторженно зашептал дух-паук, захлопав в ладоши. Ати отвлеклась на его голос – и совсем забыла о том, что кроме немерта был еще падальщик. И длинной полосой боль обожгла ногу сзади. Ей повезло лишь благодаря тому, что в последний момент она начала разворачиваться, уходя в крутой поворот и наклоняясь. Когти дикого не вошли глубоко – и разодрать ее от затылка до пят он не смог. Это все равно было мучительно больно, и Ати вновь ударила вслепую, уже не в состоянии унять дрожь. Кожей она ощущала собственную кровь, что сочилась из ран, и от этого в голове помутилось. До смерти перепуганная, она завертелась волчком, нанося удары – и чувствуя, что слабеет. А еще перед глазами постепенно темнело, а уши периодически глохли. Сначала Ати подумала, что так приближался обморок – но кожа не холодела, да и дышать трудно не было. Буквально в следующую секунду она поняла, что происходит – и это было гораздо ужаснее обморока. Споткнувшись на месте, Ати замерла, так и не ударив противника – она уже даже не знала, которого именно, перед глазами все сливалось в мутное марево. Мир отступал прочь, и Ати поняла, что в исступлении шепчет вслух: - Пожалуйста, нет, только не теперь, Хартанэ, только не теперь!.. – но Богиня вряд ли ее услышала, и Ати до крови прикусила собственную губу, пытаясь сделать хоть что-нибудь, ну хоть что-нибудь – лишь бы остановить это… Видения всегда начинались одинаково. Сначала была мутная пелена, реальный мир уплывал куда-то, становясь сначала плоским, а потом – и вовсе исчезая. Когда видения приходили, Ати не могла контролировать свое тело, не могла увидеть, что происходит вокруг нее. Она могла разве что говорить – и то, это давалось с огромным трудом. Хартанэ решила, что именно сейчас время пришло для новой порции образов, непонятных и путанных, а это означало одно: смерть для Ати. Как только видения заберут ее в свой зыбкий мир, все будет кончено. - Что ты, милая? – ласково спросил ее белоглазый дикий. – Ус-с-стала, голубка? Отдохни. Мы с-с-споем тебе баюльные пес-с-сни, каких ты еще не с-с-слыхала! Ати уже с трудом его слышала. Руки медленно тяжелели, и Крылья сами опускались, она просто не могла их удерживать. Мир заволакивала пелена. Ей показалось, что боковым зрением она видит какое-то движение на галереях вверху, но это уже было далеко, так далеко… Последняя мысль принадлежала не духам, а ей: Ати успела подумать, что выход для нее, видимо, нашелся только один, ведь по словам всех мудрых Птиц Богиня не ошибалась никогда. И видение пришло. Но оно было не таким, как всегда, совсем не таким. И точно так же – ничего общего не имело с тем переживанием, которое Ати получила сегодня утром. В ней была мгла, боль, страх, они заполняли все ее тело. Под этим всем Ати ощущала золотую градину Дара Хартанэ в груди – Дара, который был отделен от нее, она не могла слиться с ним и увидеть Шестикрылую, творившую Узор Танца. Вместо этого она видела иное. Время замедлилось, став вязким и густым, и Ати была внутри него. Она смотрела словно со стороны, как немерт и падальщик срываются с места, бросаются на нее и полосуют ее тело на части. Смотрела со странным, почти холодным спокойствием, заглушившим хор их голосов – и знала, что это видение. Оно ей не нравилось, в нем Ати не двигалась с места. Наблюдавшая все внутри собственной головы девушка все с тем же странным спокойствием… смахнула это видение. Ати не знала, как она сделала это – просто в одну бесконечно долгую секунду времени задумалась: а если бы это было не так? Если бы она сделала шаг назад?.. Видение растаяло, как дым. Она снова смотрела, как дикие бросаются на нее – только теперь ее тело сделало шаг назад, и она увернулась от их когтей. В следующий миг ее ранил немерт, она не успела отбить… Нет! Видение снова растаяло, и Ати попыталась увидеть иное – и сумела. Девушка в видении, которой была она сама, сделала шаг, вскинула руки, правым Крылом прочертила восьмерку в воздухе, левым рубанула наискосок в иной плоскости. Ее задели – но слегка, и это дало ей возможность… Ее вдруг вытолкнуло из видения, и Ати, не думая, повторила все, что делала там. И все с точностью повторилось. Шаг, восьмерка, ощущение сопротивления под лезвием. Снова боль, на этот раз – не так сильно, не так остро. Она успела. Она успела – и немерт, оказавшийся ближе к ней, скрючился на песке, прижимая когтистые ладони к вспоротой груди. Ати не смогла ранить его глубоко, но сейчас железо, коснувшееся дикого, жгло его и причиняло боль. И это означало, что у нее есть несколько секунд. Ати кинулась на него, занося Крыло – и проваливаясь в видение. Она не хотела того, она не понимала, что происходит… Время снова будто остановилось, Ати увязла в нем, словно в болоте, а вместе с ней и весь мир. В первом варианте дух молниеносно откатывался в сторону, она била в пустоту, и за эти секунды он успевал оказаться у нее за спиной и ударить. Она падала, и они бросались уже вдвоем. Во втором варианте… Ати, хватая ртом воздух, резко изменила траекторию движения, практически с полушага вперед бросаясь в сторону, точно туда, куда попытался уйти дикий. Она рассекла его лицо, он взвыл – а в следующий миг девушка пробила впалую грудную клетку с торчащими ребрами под тонкой кожей. Мгла потекла на песок, жидкая мгла, которая превращалась в пепел, так и не упав на пол. Ати замерла на минуту – а затем ее снова затащило внутрь видения. Она не знала, сколько это длилось. Сквозь боль телесную и боль, что была внутри нее, она погружалась в образы, природу которых не понимала. Она меняла их, перестраивая так, как ей хотелось, и в ее запасе имелось все время мира. В моменты, когда Ати искала варианты, все ее существо охватывала плотная, холодная концентрация, и девушка ощущала себя – не собой, но кем-то иным. Когда находила – время выталкивало ее из своей липкой сети, и она действовала, зная наперед, как надо. Это знание просто было с ней, она пробуждала его в себе самой, она находила – и не знала, что это: ее собственная воля или воля Хартанэ. Когда падальщик упал перед ней сломанной куклой, Ати уже начала выбиваться из сил. Ее страдание не проходило, и это было безумно – чувствовать одновременно совершенно разные вещи, проваливаться в мир видений и выныривать обратно в реальный мир твердых форм, в которых ее тело уже истекало кровью. Она не знала, сколько раз ее ранили. Что-то внутри нее совершенно точно знало, что пока еще ей не удалось бы избежать этого, и что сейчас она платила наименьшую цену из всех возможных. В конце концов на Арене остался только один дух – и он больше не улыбался. Ати поплелась к нему, ощущая в жилах плавленый свинец вместо крови. Раны горели огнем, а перед глазами все теперь плыло не только из-за видений. Ментальные удары сыпались градом, но она просто больше не могла реагировать – все в ней было измучено. Ати знала, что скоро упадет. Цепочка видений неизменно вела ее к этому, сколько бы она ни меняла крохотные детали этих образов. Она могла менять лишь свои действия, от этого изменения зависели действия духов, это она уже успела понять… Дикий тоже двинулся ей навстречу, очень плавно и мягко, он шел к ней. Он смотрел, и в его белых глазах была смерть. Она показалась Ати лаской. Видения сменяли друг друга со скоростью, на которой она уже не успевала; ответ открывался ей еще до того, как она успевала задать вопрос. Этот ответ тоже был один, один и тот же. Время то замедлялось до неподвижного, то вновь начинало свой бег – и казалось быстрым, слишком быстрым. Они шли навстречу друг другу, и Ати шаталась, почти теряя сознание. Дикий подошел к ней близко, ближе, чем любой Птице стоило бы позволять. Он подошел к ней, разомкнул свои худощавые руки, и девушка, безвольно опустив Крылья, уткнулась лицом в сухопарую грудь. Он обнял ее – наверное, так обнимали любимых людей. - Бедная девочка, - его голос показался Ати женским – но может, так казалось из-за шума в ушах. – Ты так ус-с-стала, моя хорошая. С-с-сейчас-с-с, нужно только немного потерпеть… Ати видела, как от его кожи поднимается мгла. Черные нити чистой мглы свивались из воздуха, змеились прямо перед ее лицом. Да, ей нужно было только чуть-чуть потерпеть, и это скоро кончится. Она не закрывала глаз – просто стояла в объятиях духа, пока он ласково гладил ее по голове, пока вокруг него – прямо из его тела – вырастали нити тьмы. Они расплетались, будто паутина, они медленно тянулись к ней, будто дух специально не торопился. И верно, куда ему торопиться… Ати приникла лбом к нему, отстраненно дивясь тому, какая же холодная и сухая у него кожа. Она знала, что сейчас будет – а потому задержала дыхание, и ее веки все-таки опустились. А в следующий миг тело пронзила боль, какой она прежде не испытывала. Черные нити опутали ее, прочно связывая паука и его жертву, и эта связь была крепче, чем связь с Хартанэ. Но это была и его боль, и его агония. Это он сейчас судорожно цеплялся за нее, пытаясь взять жизнь Ати, покуда его собственная утекала в песок. Ее движение было быстрым, Крыло взлетело в тот же миг, когда он обволок ее своей сетью, когда начал пить. Ати ударила, подняв руку так, словно желала обнять его, ударила острием к себе, пробивая его тело со спины. Он был совсем тонкий, и кончик Крыла прошел сквозь ткань ее формы, вошел в кожу, но эта боль была ничтожной в сравнении с тем, что она уже пережила. Она подождала несколько секунд, вынула железо из его груди, из своей груди – была ли разница, пока они были связаны? Дикий отступил на шаг назад от нее, пошатнулся, глядя на нее своим белым пустым взглядом. Ати знала, что он сейчас упадет. И знала, что как только он упадет – упадет и она. И так и случилось. Просто вдруг под щекой оказался песок, мягкий, теплый. А боли не было – только блаженство. Блаженство от того, что эта агония закончилась. Перед глазами все плыло, почему-то было холодно – и легко. Ати казалось, будто она стала легче пера и пуха, легче самого тонкого облака над фиалковым холмом… Чьи-то руки тронули ее лицо, но девушке было все равно: она почти ничего не видела. По телу словно молния пробежала, и это позволило ей сфокусироваться на темном пятне, что склонилось над ней. Пятном оказалась Гаэра – Ати различила ее бледное лицо, черные глаза, почему-то безумные сейчас. Старуха держала ее голову в ладонях – бережно, почти несмело, и девушка чувствовала, как дрожат ее пальцы. - Хартанэ видит тебя, девочка – и принимает тебя. Поднеси Ей всю свою былую жизнь, - губы Вороны тоже дрожали, когда она произносила древние слова. Ати смогла улыбнуться ей. - Я отдаю Богине свое Крыло – и саму себя. А затем мир погрузился в темноту. Очнулась она от того, что под веками было светло – а может, еще из-за чего-то, она не понимала. Свет заставлял ее морщиться, и Ати с трудом повернула голову, отворачиваясь. Стало легче. Под щекой ощущалось что-то мягкое, все тело противно ныло, а в горле пересохло. Еще некоторое время ей понадобилось на то, чтоб открыть глаза. Первое, что она увидела – свою собственную руку в бинтах. Кое-как Ати шевельнула пальцами, чтобы точно убедиться в том, что рука действительно принадлежала ей. Эти мысли были такими глупыми, такими нелепыми – но она ничего не могла поделать с собой. Облизнув губы и щурясь на свет, Ати осторожно огляделась. Сомнений не было: она находилась в Лекарском зале, лежала на одной из коек под теплым одеялом. Судя по тому, как стягивало кожу, ее раны уже перевязали. Солнечный свет лился в широкое окно, что было практически над ее койкой, и это значило, что ночь миновала… - С пробуждением, - послышалось откуда-то сбоку, и Ати, превозмогая слабость, повернула голову. На соседней кровати лежала Бовин – и она улыбалась ей, широко и радостно. Вытянув руки поверх одеяла и устроив подушку повыше, тавранка, судя по всему, читала: на ее животе лежала книга, сейчас перевернутая обложкой вверх. Левое предплечье Бовин также было перевязано, а на шее, сползая на ключицу и ниже, красовались две борозды – следы когтей дикого. - Здравствуй, - шепнула Ати, так и не найдя сил на то, чтоб говорить в полную силу голоса. – Как ты? - Лучше не бывает, - ухмыльнулась тавранка, тоже щурясь. Ей не было больно – она просто морщилась на солнце. Впрочем, улыбка сошла с ее лица, и Бовин спросила, серьезно глядя на нее. – А ты? - Еще не знаю, - призналась Ати. Она действительно не знала ничего. Совсем ничего – ни о себе, ни о том, что произошло после того, как она отключилась. Все воспоминания были здесь, с ней, не побледневшие ни на миг – и что делать с ними, она тоже не знала. Стараясь прогнать прочь назойливые мысли, Ати тоже задала вопрос – наверное, самый главный, первый, который стоило задать в такой ситуации. – Как тебя нарекли? - Меня не нарекли, - пожала плечами девушка, и обескураженная Ати заморгала, не понимая, что происходит. Видимо, на лице ее отразилась непередаваемая буря эмоций – потому что Бовин, выдержав паузу, вдруг расхохоталась. – Эй, шучу! Шучу я. – отсмеявшись, она только хмыкнула, качая головой. – Ровно так, как и должны были наречь. Я Пустельга, Ати. В ее голосе слышалась гордость, хоть и тщательно скрываемая, и огромная радость, и Ати не сумела сдержать улыбки, пускай и совсем слабой. Да уж. Наверное, с Бовин по-другому быть не могло… В голове всплыл еще один вопрос. Ати не сумела остановиться – ей нужно было знать. - А я? Бовин, я прошла Посвящение? Наставницы говорили что-нибудь? Тавранка посерьезнела – теперь она смотрела прямо, как и всегда, и в рыжих задумчивых глазах ее топилось солнце. - Да. Ты Птица. Ты прошла Посвящение – и заслужила право носить Крылья. И право распоряжаться ими так, как тебе хочется. Крылатые сказали лишь, что ты стала самой молодой Птицей за всю историю Гильдии. - А как… как меня зовут? – сглотнув, спросила Ати. Бовин мягко качнула головой. - Я не знаю. Ты сможешь спросить об этом Крылатых – прежде тебя самой имя не может знать ни один птенец, ни одна другая Птица. Первой узнать должна ты. К тому же, - она чуть сощурилась, улыбнувшись самым уголком губ, - Насколько я помню, ты намеревалась уйти из Гильдии. И за это право боролась. - Так и есть, - Ати отвернулась, уставившись в потолок. Ничего ведь не изменилось для нее теперь. Ничего ведь не изменилось…