Дикая охота. За степными ветрами

- Давай-ка, парень. Сосредоточься – и попробуй еще раз. Трудно, я знаю – но нужно пытаться, иначе с мертвой точки ты так и не сойдешь. - Я устал… - он ощутил себя виноватым и слабым – однако сил концентрироваться на плотном клубке энергий, что висел прямо перед ним в воздухе, больше не было. Женщина лишь спокойно кивнула. - Тогда пять минут подыши. И продолжим. Они сидели в комнате, которую предоставили ребятам в качестве временного жилья – большой, просторной комнате, разделенной расписной ширмой на две части. Здесь было уютно: тепло, светло и сухо, с нижнего этажа тянуло запахом свежей выпечки, в углах не было ни пыли, ни грязи. Контрабандисты, совсем не привыкшие к такой роскоши, первые пару дней рассматривали убранство, дивясь всему и будто бы чураясь – но совсем скоро привыкли. Каждый из них все равно относился по-своему к так круто поменявшимся условиям жизни – и комфортнее всего было, конечно же, Тоду. Южанин чувствовал себя как дома, очень скоро начал заигрывать с молоденькими служанками в гостинице, где теперь они все вместе жили. Он безо всякого стеснения болтал с хозяином, который вынужден был терпеть панибратское отношение к себе, нахально таскал из кухни ломти сыра или горстки орехов, или пироги, но об этом знали только контрабандисты, с которыми Тод делился – да помощницы кухарок, прикрывавшие его перед грозными старшими стряпухами. Он был убежден, что после всех тягот и бед, через которые им довелось пройти, они заслужили хоть пару деньков беззаботной жизни – а потому брал от этих деньков все, что мог взять. Что, конечно же, очень сердило Шанри. - Ты – болван, Тод, - с досадой морщилась она всякий раз после того, как Тод заводил очередную песню о том, как удачно все сложилось для них. – Болван, пустомеля и шут. Ведешь себя так, будто все вокруг тебе обязаны. Да как только мы свою задачу выполним, нас выкинут отсюда! Тоже мне, нашелся дворянин, страх потерял… Тод лишь скалился ей в ответ – и уходил по своим делам. Как сам он говорил – разнюхивать информацию о нужных им людях, но Элан уже давно понял, что поиск свой он вел в основном среди девушек. Понимала это и Шанри – а потому бесилась пуще прежнего: на ее взгляд, Тод бездельничал куда чаще, чем действительно занимался важными вещами. Мышка, поначалу диковатая и нелюдимая, тоже вроде как освоилась. Она успела сдружиться с одной из наемниц из числа тех людей, которым ребята помогали – кажется, женщину звали Эрит. Именно наемница настояла на том, что «детей», как их звали здесь, нужно приодеть – мол, негоже им в обносках шататься; именно она повела Нэви в лавку портнихи, чтобы заказать для нее обновки. Ее идею горячо поддержала госпожа Фьерна, и скоро в их комнату пожаловали подмастерья – снимать мерки. Шанри была очень против, цедя сквозь зубы, что у них нет лишних денег и что тратиться на тряпки они не будут, на что госпожа Фьерна спокойно сообщила, что это – ее подарок, и отказ от подарка в ее родных землях означал оскорбление. И Шанри пришлось переступить через собственную гордость. Очень скоро у них была новая одежда и обувь по меркам, все оказалось удобным и теплым, пусть и простым. Шанри бережливо сложила их старые куртки, рубахи и штаны в свой вещмешок, не обращая внимания на посмеивающегося южанина и лишь бросив ему через плечо, что когда Тод образумится и поумнеет – еще спасибо ей скажет. Пока Тод и Мышка с удовольствием открывали для себя жизнь в комфорте, Шанри недоверчиво глядела на всех и оставалась мрачной, замкнутой и осторожной. Когда они ужинали вместе с наемниками, она вела себя непринужденно и держалась на равных с ними, и Элан должен был признать, что Шанри казалась очень взрослой и независимой. Однако стоило им удалиться в свою комнату – и контрабандистка совсем замыкалась в себе, а на все попытки Тода рассмешить ее или хотя бы раздразнить только огрызалась. - Неужели вы не понимаете, что мы здесь все равно на птичьих правах?! – отчитывала она южанина и светлокосую девушку. – С небес спуститесь: мы чужие, и как только все закончится – никто нам перинку мягкую под спину не подстелет. Эту Фьерну привечают как родную, она сорит монетами и за себя, и за нас, а никто из вас не задается вопросом, к чему эти траты! Откуда у нее столько денег? Кто она? Кто вообще эти люди, зачем им Гунлар? Продались за крышу над головой и тряпки, а сами радуемся, как дурачки деревенские… - Мы делаем это, потому что Фьерна помогает Элану – и потому, что у тебя уговор с Сестрой-Хаос, - крысилась в ответ Мышка. – А коль ты отчего-то с совестью своей договориться не можешь – так это не наша беда, нечего на нас все валить. Мы не дети тебе и не собачонки верные, которых пнуть можно за то, что под ноги подвернулись! Тод чаще всего становился на сторону Мышки – и тогда Шанри, ругаясь сквозь зубы, уходила прочь из комнаты, громко хлопая дверью. Как-то вечером южанин особенно колко отвечал ей, и контрабандистка, разъяренная, как дикая волчица, схватила с комода большое мягкое полотенце и снова ушла, судя по всему, в купальни при гостинице. Тод еще зубоскалил по этому поводу какое-то время, Мышка сидела в уголке, хмурясь и словно что-то для себя решая, а затем, прихватив свое полотенце, побрела за Шанри, ни слова не сказав ребятам. - Утешать пошла, - фыркнул Тод, закатив глаза. Он сидел в кресле, развалившись, словно большой ленивый кот, и перебирал цветные нитки на своем запястье. На одной из них что-то позвякивало – крохотный колокольчик, которого Элан раньше не видел. – Бабья порода… Сначала сами грызутся, кошки, а как только против одной что скажешь – так и тебя вместе загрызут. Знаешь, как говорят на юге? Две женщины – враги друг против друга, но союзники против одного мужчины. - Мне кажется, ты иногда все-таки перегибаешь, - осторожно сказал ему Элан. – Шанри правда старается ради всех нас, хочет как лучше. Заботится о нас. Может, не стоит так дразнить ее? Она ведь сердится на тебя за это – ты обижаешь ее, смеешься над ней… - Думаешь, только на меня она сердится? – прищурился Тод, качая головой. – Нет, брат. Что ей шутки мои – по-твоему, за наши годы не привыкла она к тому? На все она злится. И на всех. - Почему? – не понял Элан. За дни их пути от Небесного Города до Эрентиса он сильно закрылся от друзей – а потому сейчас переживал, что и они не станут откровенничать с ним. Однако Тод заговорил охотно, свешиваясь со своего кресла поближе к Элану и понижая голос. Его темные глаза блестели, отражая огоньки светильника, под стеклянным сквозным куполом которого таяли воском свечи. - Потому что чувствует себя должницей – а гордость у нее величиной с гору. Потому что ей кажется, что мы теперь беззаботны, разнежились и больше не глядим в оба. Мол, растеряли всю удачу; потому все время ждет беды – и потому сердится. Помяни мое слово, если что пойдет не так, первое, что она скажет – «Я же говори-и-и-ила-а-а-а»… - растягивая слово и кривляясь, протянул Тод. Элан не успел даже глянуть на него укоризненно – Тод уже продолжил, вновь становясь серьезным. – На меня сердится, что я с девчонками путаюсь здешними. На Мышку, потому что та ее не поддерживает сейчас, не осторожничает – а еще за то, что глазки строила конюшонку пару дней назад. На двух женщин этих сердится – на Ашвари и на стриженную, Меред; потому что эти – счастливые, и потому что у них то есть, чего у нее нет, - когда соборник непонимающе сморгнул, Тод вздохнул, оглядывая его, а затем терпеливо пояснил. – Вместе они. А ей тоже девки нравятся, тоже так хотелось бы; Мышка вон и вокруг нее вьется, и на тебя заглядывается, а тут еще конюшонок этот рыжий… На саму себя, знамо дело, злится – за то, что все ее так сердит. - В смысле… ей нравятся… - Элану показалось, что он не так расслышал. Друг кивнул, еще сильнее свешиваясь со своего кресла. - Ага. Так бывает. Когда поживешь с разными людьми бок о бок, и не к такому привыкнешь, - он покачал головой. – На моей земле ей туго бы пришлось – у нас это дело не жалуют… А на материке – ну, что теперь. Так боги распорядились, а коль ей хорошо – ну и ладно, я дружить меньше с ней не стану из-за этого. Давно вижу, как она на Мышку смотрит. А Мышь глупая еще, она вроде и знает все, а ни туда, ни сюда, ко всем льнет. Вот Шанри и ходит смурная – не только из-за того, что я ей сказал что. - Откуда ты знаешь? Может, все и не так, - Элан смутился: ему не очень хотелось обсуждать Шанри за ее спиной. Да и о Мышке думать тоже не хотелось – особенно если все то, что говорил сейчас южанин, было правдой. Тод важно постучал пальцем по лбу. - Потому что смекалка у меня есть – и глаза еще. Если умеешь внимательно смотреть, сложить два и два несложно будет. Девчонки все одинаковые – и даже такая, как Шанри, не шибко отличается от всей когорты. Им внимание нужно, чтоб слушались их. А уж в чем – второй вопрос: хоть в дружбе, хоть в любви, хоть в деле. И чтобы было так, как они себе придумали. Когда того нет, сердятся. Или если у кого-то есть, а у них нет – тоже сердятся. - Шанри ведь совсем не завистливая, Тод, - нахмурился Элан. – Я ни разу за ней такого не видел. - Да я и не говорю, что она завистливая, - друг выразительно приподнял брови. – Разве я так сказал? Она не завистливая: несчастная теперь просто. А несчастный человек, сам знаешь, хохотать не будет. И добра не ждет ниоткуда. Элан не знал, прав ли Тод – или выдумывает. Но когда девочки вернулись в комнату, по-прежнему молчаливые и сердитые, теперь уже обе, он украдкой все поглядывал на Шанри, размышляя о том, что сказал южанин. Возможно, он на самом деле был прав насчет контрабандистки – и ее действительно интересовали женщины; это бы многое объяснило. Теперь Элан понимал, почему она казалось ему не такой, как все девчонки, почему с ней было легко, как с другом, почему она выглядела вот так – и говорила странные вещи, искоса наблюдая за Нэви. Он не знал, как Тод сумел так тонко различить и ухватить все эти детали – сам он никогда бы не догадался… Ну, может, и догадался со временем, но едва ли у него хватило бы наглости так самоуверенно говорить об этом, рассуждать с видом знатока. С другой стороны, уж во всех делах с девчонками друг был гораздо опытнее самого Элана, а потому он склонялся к мысли, что Тод все-таки прав. Впрочем, он предпочитал не особенно размышлять об этом: друзья и впрямь оставались друзьями независимо от обстоятельств, лезть в их личную жизнь он не хотел – да и сейчас перед ним вставали другие задачи, и он бился над ними изо всех сил, надеясь только, что рано или поздно это поможет ему. Пока надежды оставались неоправданными. Элан был единственным, кто Гунлара не искал. Шанри, Нэви, Тод – его друзья после завтрака разбредались, обыскивали Эрентис, собирая информацию о Черной Стае. Иногда их сообщения были противоречивыми, и тогда вести сразу отбрасывались в сторону, и контрабандисты возвращались к тому, что с учетом всех обстоятельств казалось более-менее правдоподобным. Элан же проводил время в комнате, чаще всего – в обществе госпожи Фьерны. Его обучение, прерванное в Небесном Городе, продолжилось, хоть и совершенно не напоминало ничего из прежней жизни. Однако записи он делал: смущаясь и тревожась о том, что кажется назойливым, он спросил у Фьерны, нельзя ли ему получить несколько свитков и перо с чернилами, чтобы структурировать всю информацию – и женщина, шутливо отчитав его за излишнюю скромность, в тот же день принесла ему стопку чистых листков, чернильницу и два пера. Вместо пергамента, к которому Элан привык, ему предоставили тонкую бумагу, которую, насколько он помнил, делали каким-то образом из высушенных стеблей незнакомого ему растения. Такая бумага была дорогой, и обычно ею пользовались Старшие Служители при дворе императора – и он сам. Эта мысль всколыхнула в памяти день, когда на Небесный Город опустилась мгла, когда его обвинили в смерти владыки всех провинций Эллоина, и первое время Элан просто разглядывал свои дрожащие руки на фоне пустых листов. Но вскоре это прошло. Теперь записей стало много – Элан упорно конспектировал все, что говорили ему люди, приходившие заниматься с ним. Их было трое, и почти всегда его наставницей была Фьерна. Один раз приходила госпожа Ашвари, два раза – господин Шейд. Последний пугал Элана, однако вместе они практиковали тишину разума, и после этих занятий ночи проходили спокойно. Он уже смирился с тем, что безумие подкрадывалось все ближе – и тянуло к нему жадные руки. Особенно трудно было, когда солнце опускалось за горизонт; после заката в голове постоянно гудели голоса, обрывки мыслей не оставляли его ни на минуту – и все они были страшными. Элан терзался, мучился, внутри – где-то на донышке груди – то и дело начинало гореть. Он знал: так пробуждается дар, и как только он займет прочно свое место, все закончится. Все закончится совсем. - Тебе нужно забыть все, что ты знал, - говорила ему госпожа Фьерна в самый первый день, когда они только начали заниматься. Тогда было солнечно, и свет лился теплым квадратом на стол, поверх которого лежали смуглые ладони Фьерны, расслабленные и изящные. Эта женщина была красива, Элан никогда в жизни еще не видел таких красивых женщин – но все это не имело значения, потому что ее темный взгляд был очень тяжелым, и так же тяжело было у Элана на сердце. – Нужно учиться заново, парень. Проторенная дорога тебе заказана: если ты попытаешься пройти ею, то назад уже не вернешься. Поэтому мы будем учиться по-другому, и до тех пор, пока у тебя не получится – блокируй свой дар как угодно, как можешь. Не позволяй ему взять волю над тобой. И Элан не позволял. Это было тяжело – и почти больно; бывали дни, когда его грудную клетку сила едва ли не прорывала, и тогда он замыкался в себе, не реагировал ни на друзей, ни на что вообще – а чудовищным усилием воли держал свое сознание чистым. Госпожа Фьерна, заметив его состояние, и попросила господина Шейда тренировать Элана, чтобы он научился сохранять тишину разума. - Это не полноценная практика ведунов, - говорил ему наемник, глядя на него своим прозрачным, ничего не выражающим взглядом. Элану было неуютно рядом с ним, его захлестывал очередной приступ, однако он слушал, часто смаргивая и буквально хватаясь за каждое слово мужчины. – Этому меня научили в моей гильдии – и изначально нам тишина разума была необходима для того, чтобы стать хорошими убийцами. Но поскольку мой дар, проснувшийся так некстати, скорее мешал мне, я решил взять его под контроль с помощью того, что умел. Так мне удалось сбалансировать соотношение навыков и пользоваться ими свободно. Дар не причинял мне трудностей, а служил, и большую часть времени я держу его свернутым внутрь себя самого. Если хочешь выжить, мальчик – ты научишься делать то же самое. Господин Шейд одобрил и записи, которые Элан делал во время их занятий. Он считал такой подход правильным, в отличие от госпожи Фьерны. Та, наблюдая за тем, как Элан торопливо царапает на бумаге чуть ли не каждое ее слово, только недовольно качала головой: - Парень, умные книжки тебе не помогли и не помогут – нужно понимание, попытки. Толку с твоих листков, если сердце твое не может их прочесть? Элан терялся, когда она так говорила – но все равно писал. Он старался не упустить ни слова на тот случай, если скоро их дороги разойдутся; если вдруг что-то случится с госпожой Фьерной, он останется один на один со своей бедой, и если память еще может подвести, то рукопись не подведет никогда. В конце концов госпожа Фьерна махнула рукой на его привычку, позволив ему поступать так, как он считал нужным. И они продолжали уроки, день за днем, но понятнее не становилось, и легче – тоже. Фьерна предлагала ему другой путь – во всех смыслах иной. Другой способ соединения и контакта с потоком, попытку использовать не белый источник, а черный. Сначала она долго рассказывала ему о разнице между двумя резервуарами сил, о том, в чем заключается основное отличие между ведунами и соборниками. Элан, уже не питавший никаких иллюзий насчет Светлого и Его ипостасей, отнесся ко всему, что говорила госпожа Фьерна, серьезно и даже с некоторым любопытством… Он легко принял, что истинные эманации источников, которые было принято считать ипостасями двух противоборствующих сил, на самом деле не связаны со Светлым или Темной, что они обособлены и самостоятельны; он и сам знал, что белый источник сейчас отравлен Королевой Зимы – иначе не испытывал бы такого ужаса перед тем, что ждало его впереди; в конце концов, надежда, которую ему подарила странная женщина, Сестра-Хаос, даже в некотором смысле окрепла, пускай и пока еще их работа не приносила никаких плодов. Она ведь говорила так уверенно тогда, в той темной заброшенной конюшне – словно знала, что Фьерна сможет научить его. Элан цеплялся за воспоминание о той ночи изо всех сил, учился прилежно, бился упрямо… …но всякий раз, когда они начинали практику, все шло по одному сценарию. Как только Фьерна предлагала ему попытаться контактировать с энергиями, уже сплетенными ею же в какую-либо форму или рисунок, он пытался – и раз за разом начинал так, как его учили в Небесном Городе. И Элан понимал, почему так происходит: его учили почти пять лет. Он был любопытным, ему нравилось узнавать что-то новое, говорили, что он стал самым многообещающим молодым соборником при дворе за последние пару десятилетий. И наверное, он бы продолжал верить во все это, если бы не знал теперь, что прежде всего обещан безумию. - Ты готов? – голос Фьерны вытянул его из череды обрывочных мыслей. Элан отвел невидящий взгляд от собственных записей, сфокусировался на женщине, сидевшей напротив через стол. Да, она действительно была необыкновенно красивой: темноглазой, темноволосой, смуглой, с правильными чертами лица – таких обычно называли благородными. Однако Элан, в отличие от Тода - и уж конечно, других мужчин, - глядел словно бы сквозь нее; госпожа Фьерна стала для него прежде всего требовательным наставником, а значит, все прочее отходило на второй план. - Не уверен, - признался он, оценив собственное состояние. – Я пытаюсь сделать так, как ты говоришь, госпожа – но не получается. Фьерна объяснила ему, что дар всегда ощущается плотным клубком где-то внутри; от каждого конкретного случая зависело его расположение – господин Шейд, например, сказал ему, что у него дар находится где-то в районе солнечного сплетения. Свой Элан ощущал в центре груди, на ладонь ниже ключиц. Старшие Служители рассказывали им, что для того, чтобы взаимодействовать с даром, его нужно уплотнить, концентрируясь на нем, как бы сдавливая его своей волей. Свести его в одну точку, острую и очень тяжелую - и работать уже с ней. Им приводили аналогию: так же работали скульпторы, высекая из камня нужную форму. Вот только работу, которую скульптор выполнял месяц, служители Светлого проделывали за доли секунды. Именно поэтому их воля должна была быть крепкой, твердой – иначе ни одно плетение не удастся им. Он и сам, восстанавливая в памяти ту ночь, когда дар проснулся в нем, понимал, что чувствовал именно это: боль внутри него сжалась до размера игольного острия – и разрядилась в итоге вспышкой. Да, он не собирался строить такой рисунок – однако мог с точностью повторить его, потому что точно знал, что делал. Вот теперь – точно знал, и это пугало его; любой служитель, единожды сотворив какой-либо узор, навсегда его запоминал. Они не всегда могли считывать рисунки друг друга, но вот свои, даже экспериментальные, могли восстановить спустя множество лет, или даже если находились в почти беспамятстве. Это означало, что его безумие получало власть над любым резервом, который Элан сумеет накопить за сознательную жизнь – и бессознательную тоже. Выслушав его еще тогда, в первый день их занятий, госпожа Фьерна непринужденно сообщила, что в случае с черным источником этот способ не работает – и что вместо того, чтобы сжимать дар, его нужно отпустить. - Это похоже на то, как распускаешь узел, - говоря, она стягивала с шеи тонкий легкий шарф – и завязывала его сложными петлями, не глядя. Элан заворожено наблюдал за тем, как уверенно двигаются ее руки. Госпожа Фьерна растянула шарф перед ним, демонстрируя тугой клубок в самом центре. – Держи, попробуй развязать его. И он бился очень долго – но кажется, только сильнее стянул узел. Фьерна спокойно наблюдала за ним, с мягким интересом, из-за которого Элан ощущал себя скованно. В конце концов он сдался, возвращая госпоже ее шарф и глядя на нее почти с отчаянием. - Кажется, что не распутать, правда? – улыбнулась ему госпожа Фьерна, забирая из его рук ткань. – А все на самом деле очень просто: он развяжется сам, если знать, где потянуть. С этими словами она просто потянула за какую-то из петель – и прямо в ее руках узел распался, и в ладонях Фьерны вновь была обычная полоска ткани, разве что чуть смявшаяся. Элан готов был поклясться в том, что он тоже так пробовал, однако у него почему-то ничего не получилось. - С ворожбой так же: если ты знаешь способ – любое колдовство для тебя становится простым. Нужно только понять, как освободить дар, - сказала Фьерна, вновь складывая шарф в тот же самый узел и возвращая Элану. – Уверена, что если ты провозишься с ним какое-то время – у тебя случайно получится его развязать. Ты даже не поймешь, как это произошло, и тебе понадобится время, чтобы повторить свой успех. И он тоже будет таким же, случайным. Спустя время ты обнаружишь какую-то логику в последовательности своих действий, рассмотришь узел еще внимательнее, найдешь то, чего раньше не замечал. Начнешь предпринимать сознательные попытки и вычеркивать те варианты, которые не ведут к желанному результату. А когда найдешь нужный – поймешь все. И уж тогда с первого раза сумеешь распутать его, даже если я усложню его и добавлю еще петли, - пока Элан разглядывал запутанный клубок в своих руках, госпожа Фьерна говорила все это. Затем она затихла, и через некоторое время он поднял голову, вглядываясь в ее лицо. Судя по всему, выглядел он беспомощным, потому что голос госпожи стал совсем мягким, почти ласковым. – Ты смекалистый паренек – и голова у тебя очень надежная, толковая. Значит, в интуицию ты едва ли поверишь – и захочешь ее объяснить. Я рассказала тебе, как стоит работать в твоем случае; обычно молодые ворожеи и ведуны просто следуют собственным ощущениям – но тебе придется идти другим путем. Пробуй. Рано или поздно получится. Это будет одним из первых твоих заданий: развяжи узел. Параллельно будут и другие, однако до тех пор, пока ты не справишься с этим, остальные будут бессмысленными. Шарфик остался у него, и вот уже который вечер Элан проводил, пытаясь разобраться, как Фьерне удалось развязать его одним движением. Дважды это получилось и у него – совершенно случайно, как и говорила госпожа, и тогда на следующий день он давал ей шарф, и она снова плела этот узел. Теперь он пытался восстановить последовательность своих действий, но пока говорить о сознательной работе было рано. Практика с узлами стала постоянной: Фьерна постоянно придумывала различные вариации, ставила перед Эланом новые задачи, и он старался, очень старался – однако пока что все было без толку. Сейчас они работали с клубком энергий, созданным Фьерной. Он светился в воздухе рыжим огоньком, и Элан видел золотистые тонкие нити, что опутывали его. Если Элан сумеет взаимодействовать со своим даром, используя черный источник, клубок распустится цветком – это продемонстрировала ему госпожа в самом начале сегодняшнего занятия. Если же он попытается дотянуться до него привычным способом, используя белый источник, клубок лопнет, как цветной мыльный пузырь. Кажется, дюжины две предыдущих уже лопнули. Ни разу еще ему не удалось сделать то, что хотела увидеть Фьерна. Концентрация очень утомляла – особенно с учетом того, что Элан пытался концентрироваться на том, что метод, которому его учили прежде, не работал. - Ничего, - спокойно кивнула Фьерна. – Ты делаешь очень большую работу, мальчик, и видит Натарадра, я понимаю, как тебе должно быть сейчас трудно. И могу тебе сказать: ты на самом деле движется вперед. Учение не бывает быстрым. Поэтому скоро получится, я в этом убеждена. Если хочешь, закончим на сегодня. Мы давно сидим, и тебе стоит пообедать хорошенько. - Я могу еще, - упрямо наклонил голову Элан. Друзья вновь ушли собирать слухи о Черной Стае – они делали это ради него, покупая ему время, они трудились, даже не сомневаясь в том, что все их действия в итоге помогут. А он, в свою очередь, должен был стараться как минимум ради них. Госпожа Фьерна хмыкнула – и лишь подтолкнула к нему рыжий клубочек, зависший прямо в воздухе. Элан снова уставился на него, и золотые нити, казалось, врезались прямо в его зрачки. Он оставил мысли в стороне, погрузив собственную голову в глухую тишину. Он слышал, как ровно бьется его сердце – и дивился лишь тому, как тело не сотрясается целиком от этих могучих, мерных ударов. Он нашел узелок дара в себе – плотный клубок, исполосованный молниями боли. Элан предполагал, что боль присутствует благодаря Королеве Зимы; при обычных условиях ее не должно было быть. Фьерна тоже подтвердила его мысли, и Элан очень скоро приучил себя игнорировать эти уколы, пускай они и стали практически постоянными. Его дар словно бы стянуло тонкой пленкой боли, и чтобы пробиться к нему, нужно было пройти через нее. Элан проходил – даже научился держать при этом лицо и просто констатировал факт ее наличия для самого себя. Он прекрасно понимал, что похож на смертельно больного человека; однако если был шанс изучить болезнь, если был шанс спастись… Он потянулся к узелку, ныряя целиком в боль и выходя с той ее стороны, обратной. Внутри дара было плотно, сжато, твердо, как внутри камня. Элан постарался разжать этот камень изнутри, растолкнуть его границы, размягчить саму структуру. Процесс не мог быть быстрым, а потому Элан ждал, и Фьерна ждала, спокойно наблюдая за ним. Когда ему показалось, что связь с даром уже не похожа на резак, который вот-вот сколет обломок мрамора с огромной глыбы, он потянулся к созданному госпожой золотисто-рыжему переплетению энергий, потянулся очень бережно и осторожно – и клубок снова лопнул. Элан только поморщился, подавив тяжелый вздох. Он не особенно надеялся на успех сегодня, но в первый момент огорчение и отчаяние, сейчас плотно связавшиеся в какое-то единое, новое чувство, взметнулись в нем с новой силой. Ему ведь казалось, что он действует иначе, не так, как раньше… Значит, нужно было пробовать еще, еще. До тех пор, пока способ не будет найден; но усталость уже стала почти невыносимой – как и смутная тревога, которая появлялась всякий раз, когда он часто обращался к дару. Это было тонкое, как игла, беспокойство, будто бы тянущее его куда-то… Элан не знал, куда, но предполагал, и легче от этих предположений не становилось. Сейчас ему нужна была тишина разума, чтобы успокоить дар, закрыть его снова, замкнуть – и тогда станет легче, тогда тревога отступит как минимум до ночи, а ночью, если повезет, он уснет крепко: Шейд посоветовал ему заняться не только практиками ума, но и практиками тела. По словам наемника, основной пользой от таких занятий станет усталость, которая поможет ему засыпать. Когда Элан сообщил ему, что в Небесном Городе никаких тренировок у него не было никогда, господин Шейд скривил губы в усмешке. - Значит, тренировать тебя буду я. Не могу сказать, что это меня радует – однако я сам предложил. Так что ответственность на мне. Сегодня после занятий с Фьерной господин Шейд должен был тренировать его впервые. Наемник предупредил, что перед этим Элану стоило восстановить тишину разума, поэтому, видимо, нужно было и впрямь закругляться. Госпожа Фьерна, знавшая о затее Шейда и согласившаяся на нее, взглянула на него своими темными глазами и поднялась со стула, деловито оправляя подол платья – темно-желтого, с изысканной вышивкой на лифе и рукавах. Браслеты позвякивали на ее запястьях, звук пересыпался легким тихим звоном. - Давай-ка все же остановимся, дружок. Тебе стоит отдохнуть – усталость здесь помощником не будет. Мы продолжим завтра, а пока постарайся восстановить силы, хорошо? И обязательно поешь – иначе где тех сил взять? Элан послушно кивнул, не особенно концентрируясь на ее словах. Он слышал все, о чем говорила госпожа Фьерна, все понимал – но беспокойство, привязанное к самому его дару тонкой и крепкой нитью, снова тянуло, тянуло и ныло, и Элан не знал, что с ним делать. Женщина подошла к нему ближе, обняла его – так она всегда здоровалась и прощалась со всеми, похлопала его по плечу. В голове мелькнула мысль, что она, наверное, тоже рассыпалась бы, если бы он попытался направить свой дар на нее – так же рассыпалась бы, как клубочек энергий. Интересно, как бы это было? Что ощущает клубочек энергии, когда его уничтожают, что ощущает живой человек? Это не мои мысли. Это не я. Он отступил на шаг от госпожи Фьерны, слабо улыбнулся ей. Нужно было восстановить тишину разума, чтобы защитить самого себя от этих атак. И всех остальных – тоже защитить. - Все будет хорошо, парень, - мягко проговорила Фьерна, будто услышав его мысли. – У тебя получается – и ты справляешься. Помни об этом; я вижу твой прогресс – и убеждена, что скоро ты преодолеешь свой барьер. Элан кивнул ей – и она ушла, тихонько шелестя юбкой по полу. Оставшись в одиночестве, он некоторое время сидел, глядя в одну точку и не видя ничего перед собой. О каком прогрессе говорила Фьерна, он не слишком понимал, зато понимал, для чего она все это говорит. С отчаянием нужно было бороться, это он уже твердо усвоил. Мысли о том, что ему необходимо сбежать как можно дальше от друзей, все еще посещали его – однако Элан умудрился взять их под контроль. Он решил оставить этот вариант как самый крайний; рано или поздно в том случае, если все безнадежно, он это поймет – и тогда успеет уйти, не подвергая их риску. Пока же присутствие рядом контрабандистов служило для него дополнительным стимулом. Возможно, он не сошел с ума лишь благодаря им, надежным и очень верным. Он хотел отплатить им той же монетой – и если и молился о чем, так это о том, чтобы не навредить тем, кого любит. Перед ним стояли задачи, он должен был биться над ними; тогда их шансы возрастали. Можно было бы сдаться, наверняка можно было бы сдаться. Наверное, Элан бы поступил так, если бы Сестра-Хаос не нашла их в ту ночь, не привела к ним двух южанок… Все они нуждались в чем-то, что-то искали, и судьба свела их. Значит, у судьбы оставался для него шанс, один крохотный шанс, и он не мог отказываться от него. Даже если в итоге окажется, что надежды оказались бессмысленными. Он все-таки спустился в обеденный зал – почти сразу же после занятия с Фьерной; постояльцы уже знали его, знал и хозяин гостиницы, который, кажется, относился к нему с теплом. За столом, где обычно сидела их компания, обедала одна из наемниц, Беани, а вместе с ней – огромный черноволосый тавранин Джерен. Он нравился Элану: мужчина казался добряком, много шутил, и с ним рядом появлялось ощущение безопасности. Завидев Элана, Джерен широко улыбнулся ему, кивком головы указывая на кувшин, что стоял посредине стола. - Не хочешь горячего вина с травами, сынок? Небось, устал – дни напролет учишься ведь. А с похлебкой – самое то. - Господин Шейд пообещал тренировать меня с мечом – так что, наверное, мне не стоит сегодня… - неловко отказался Элан, усаживаясь на лавку у стены. Одна из служанок, пробегавшая мимо их стола, заметила его и выразительно приподняла брови, будто спрашивая, будет ли он обедать. Элан поспешно кивнул ей, и девушка тут же умчалась в сторону кухонь. Джерен уважительно покачал головой: - Это дело нужное, не поспоришь. Тогда тебе стоит подкрепиться. Шторм, зараза, из тебя все жилы вынет. Он еще расспрашивал Элана о его занятиях, когда служанка принесла ему миску похлебки, два ломтя свежеиспеченного хлеба и чашку ароматного чая. И о самом Элане расспрашивал: как он жил раньше, в Небесном Городе, откуда он родом, чему уже научен. Беани в разговоре не участвовала – она вообще игнорировала ребят, вела себя так, словно их не было; кажется, Шанри это задевало – а вот Элану было все равно. Он не был уверен в том, что является хорошим собеседником, но на вопросы Джерена отвечал – и в итоге не заметил, как миска и тарелка с хлебом опустели. Извинившись и попрощавшись с наемниками, Элан забрал свою чашку и поднялся обратно в комнату: скорее всего, господин Шейд придет совсем скоро, а потому стоило попрактиковать тишину разума. Устроившись поудобнее на своей кровати, он закрыл глаза, расслабил тело – все, как учил его наемник. Пустота со временем должна была заполнить не только сознание и тело, и тогда боль и тревога отступят, потому что им не за что будет зацепиться. Элан очень старался, в самом деле старался. Он не знал, получается ли у него на самом деле, потому что к моменту, когда Шейд пришел, чувствовал себя едва ли лучше. Но выбора не было: он мог или работать дальше, или сдаться – а сдача все же пока еще оставалась самым последним вариантом. - Поднимайся, мальчик, - Шейд без особых церемоний прошел в его комнату, огляделся, направился к столу, отодвигая его к стене. - Мы будем заниматься здесь? – уточнил Элан, отстраненно удивляясь и ощущая нечто, отдаленно напоминавшее робость: ему совершенно не хотелось объясняться перед хозяином «Трех солнц» за разбитую утварь, если вдруг что. Шейд бросил через плечо. - Другого места нет. Я предупредил хозяина, так что нам не помешают. Пока он убирал стулья и отодвигал ширму, расчищая пространство, Элан наблюдал за ним, не зная, хочет ли он вообще всего этого. Он никогда не держал в руках оружия – и не желал, если говорить по чести. Но Шейд полагал, что это могло помочь ему, а если так, то стоило воспользоваться и такой возможностью. Он готов был согласиться на все, если только это приблизит его к спасению. Наемник выпрямился, обернулся к нему, выходя на середину комнаты, где теперь образовался пятачок свободного места. Его безразличный взгляд мазнул по лицу Элана. - Учти – я объясняю один раз на словах. Потом показываю, как нужно. Потом ты повторяешь то, что увидел. Никаких дополнительных объяснений не будет. Будешь пробовать ровно столько раз, сколько потребуется для того, чтобы ты все понял. И никак по-другому. Не получится – сделаешь еще раз. И так – снова, и снова, и снова. Понятно? Элан кивнул. В конце концов, сейчас вся его жизнь свелась к тому, что он тысячи раз пробовал делать то, что не получалось. Задачи его оставались прежними. - Хорошо, - ледяные глаза Шейда не мигали. – Тогда – начнем.