Дикая охота. За степными ветрами

- У нас ничего не получается! – в голосе Ранлу звучало неподдельное отчаяние. – Какой там сдвиг, боги! Он не глуп и упрям, не поспоришь, но именно это и мешает. Он так глубоко в своей голове, что просто не может отбросить все то, что ему туда вбили! Я говорю ему – мальчик, ты должен слушать свое сердце, оно поведет тебя, положись на него; а он говорит мне – я понял, госпожа Фьерна, и продолжает по накатанной! Ай, да иногда и ничего не говорит: просто кивает – и все по новой, все по новой… Милый, достань вон тот отрез – и разверни-ка его на столе. И вот этот еще принеси. И… Пока она отдавала распоряжения, Ашвари бездумно накручивала на палец локон, безо всякого выражения наблюдая за тем, как сын госпожи Джанны вытаскивает с верхних полок стеллажей тяжелые мотки ткани и торопливо тащит их к огромному столу. Ранлу командовала, указывая на заинтересовавший ее товар, потом все подолгу разглядывала, щупала, деловито расспрашивала парня о качестве материала, потом приказывала убирать то, что ей по каким-то причинам не подходило – и снова командовала, выбирала. Мальчик уже совсем измучился и все время обреченно поглядывал на дверь: его мать, хозяйка лавки, встретила женщин с искренним радушием – и почти сразу ушла, вверив их сыну. - Я должна идти к господину Гевину – у него четыре дочери, подумайте только! – госпожа Джанна, дородная круглолицая женщина, рассмеялась, перекладывая из руки в руку корзинку, в которую до этого складывала мерные ленты, свитки для записей и чернила, игольницу, кажется, еще что-то… Хозяйка лавки покачала головой, всем своим видом демонстрируя искреннее сожаление. – Так что я не смогу остаться, милые, прошу меня простить, я давно обещала прийти к ним. Но мой сын с радостью подскажет вам и поможет во всем. Алвин! Иди сюда! Угости наших гостий чаем – и помоги определиться! Если я успею закончить все в доме Гевина и вернуться до вашего ухода, то сегодня же снимем мерки, если нет – скажете сыну, где можно найти вас, он мне передаст. И она ушла, оставив их на Алвина, который, судя по всему, совершенно не был тому рад. Ранлу гоняла его по всей лавке, задавала вопросы, на которые он не знал ответов, при этом успевала беседовать и с Ашвари, и паренек, покорно таскавшийся за ней из одного угла комнаты в другой, выглядел совершенно несчастным. Ранлу игнорировала это, даже пауз не делая в своей речи. - И самое главное – я просто не знаю, как еще с ним говорить, как ему объяснять… Он очень внимательный парень, ты сама видела, сестра моя, он смекалистый – но почему-то совершенно не понимает, чего я хочу от него… Какая прелесть! – ахнула она, склоняясь над одной из полок и вытаскивая оттуда какой-то кусок ткани – довольно небольшой, насколько Ашвари могла видеть с кушетки, на которой расположилась. – Юноша! Юноша, это все, что осталось – или есть еще? Алвин, как раз сбросивший на стол еще один толстый моток тонкой шерсти, тяжко вздохнул – и поплелся к Ранлу, разглядывать заинтересовавший ее отрез. - Я не помню, - после непродолжительного молчания заключил паренек. – Может быть, в мастерской еще лежит, матушка вроде несколько таких закупала… - Это очень хорошо, Алвин, - Ранлу обаятельно улыбнулась ему. – Мне понадобится сажени две, чтобы с запасом вышло. Не мог бы ты проверить, действительно ли что-то есть в мастерской? - Да, госпожа, - уныло отозвался Алвин. Вид у него был обреченным. Мастерская Джанны находилась через дорогу от ее дома, на первом этаже которого она и устроила свою лавку – на втором же были жилые комнаты. Алвин, совершенно забывший о наказе матери, спохватился и умчался для начала на кухню, заваривать гостьям чай, а Ранлу вернулась к столу, где лежало все, что она отобрала. Ашвари не очень понимала, зачем они здесь – но согласилась составить подруге компанию и прогуляться с ней до лавки. И все это время Искра рассказывала ей о своей беде с новым подопечным, Эланом, временами прерываясь, чтобы еще немного повытряхивать душу из сына Джанны. - Если так продолжится и дальше, помочь ему я не смогу ничем, - продолжала Ранлу, задумчиво разворачивая ткань и накладывая одно полотно на другое. – И обещание свое не выполню. Как бы не пришлось дорого платить за свою оплошность… Погляди, дорогая, что думаешь? Она продемонстрировала Ашвари подобранное сочетание – серый шелк с богатой цветной вышивкой по краю и тонкая черная шерсть, окантованная серебристой тесьмой. Ведьма некоторое время щурилась, затем неуверенно кивнула: - Кажется, неплохо… Правда, совсем не похоже на тебя – мне казалось, ты любишь однотонное, - помолчав, она тоже переключилась на прежнюю тему, мгновенно мрачнея. – Я думаю о том же самом, Ранлу. У нас пока тоже ничего не получается. Я уже столько всего передумала – и по поводу Врат Сторон в окрестности Шаванти, и даже про корабли… Но сейчас сезон штормов, ни один корабль в море не выйдет. - Верно, такого капитана ты не найдешь, - вздохнула Искра. – А это – не мне; я думаю, что нужно бы пошить что-нибудь для Меред, вот это должно подойти ей! Ашвари, только погрузившаяся в невеселые мысли, встрепенулась. Хмурясь, она подошла к Ранлу, с сомнением разглядывая ткани. - Для нее слишком ярко, - осторожно заметила она. – И пестро. Вычурно как-то. Да и ты можешь представить ее в платье? - Зачем в платье? Сошьем ей рубашку – а лучше тунику, какие в Меариви носят, - Ранлу энергично прошагала к другому концу стола, расправляя перед ней еще одно полотно, на этот раз черное с красной геометрической вышивкой – тоже в южном стиле. Алые витки узора были окантованы золотой нитью по краю. Ашвари представила лицо Меред в миг, когда они с Ранлу продемонстрируют ей готовую тунику – и запротестовала еще активнее. - Послушай, ну зачем ей? Она любит свою одежду, ей удобно и хорошо… Да и туники ей наши не сдались. Здесь не носят такое. - Но тебе придется знакомить ее со своей матой, - многозначительно напомнила ей Ранлу, терпеливо втолковывая свою мысль. – И если Меред будет одета в нашу традиционную одежду, твоя семья поймет, что она уважает наши обычаи и тебя, и их заодно. А если одежда будет дорогая, они поймут, что твоя избранница богата и обеспечит тебе безбедную жизнь. - У нее есть лишь то, что предоставляет ей Гильдия, - напомнила Искре Ашвари. Это прозвучало как-то жалко, и ведьма ощутила раздражение – и на саму себя, и на Ранлу: она и не гналась никогда за безбедной жизнью! Вскинув подбородок, Ашвари гордо заявила. – И я, между прочим, не считаю, что ее достаток играет какую-то роль, Ранлу. Это не имеет для меня никакого значения. Меред – воин, а не купчиха, не дворянка, и я горжусь тем, какая она! Она не будет ходить в шелках и делать вид, что привычна к этому, потому что ее руки привыкли к оружию, а не к вышивальным иглам! И уж наверное, я сумею объяснить это своей родне! Ранлу посмотрела на нее – то ли скептически, то ли сочувственно. - О, милая, надеюсь, Натарадра услышит тебя, - пробормотала она, так качая головой, чтобы у Ашвари даже сомнений не осталось в том, что все ее надежды – совершенно бессмысленны. Ведьма вновь мрачно уставилась на ткань. В чем-то Ранлу, конечно же, была права. Для ее народа слишком многие мелочи имели значение – и гостя в доме всегда сначала оценивали по одежке. Конечно, радушия хозяев никто не отменял независимо от того, беден ли был пришедший или богат, стар или мал, хорош собой или ничем не примечательный. Но когда дело касалось избранника дочери – дело менялось. Малейшая оплошность запоминалась, любое движение оценивалось, любой повод мог стать причиной для жуткой неприязни со стороны маты, а уж если мата не одобряет жениха – весь род встанет на ее сторону. А Ашвари прекрасно знала, что во всех семьях Шаванти ни одна мата еще ни разу не одобрила женихов для дочерей рода сразу. Впрочем, за время ее отсутствия ведь что-то могло измениться на родине… Ведь могло? - Я все равно для них – что мертвая, потерянная, - наконец заговорила Ашвари, стараясь рассуждать уверенно. – Поэтому с меня не будет такого спроса, какой был бы, если бы я не владела даром. Значит, можно обойтись и без всего этого. Я вернусь домой лишь для того, чтобы просить у маты ее амулет. Мне не нужен ни кров, ни земля – а только самая малость. - Конечно, и первое, что она скажет, когда вы войдете в дом и объясните, зачем вы здесь – что она отдаст тебе амулет, если ты взашей прогонишь свою Птичку! А даже если и каким-то чудом боги упасут вас от этого, мата будет тянуть до последнего и делать все, чтобы ты одумалась, а лучше – взяла в мужья южанина! – Ранлу, уперев руки в бедра, обернулась к ней и добавила. – Попомни мое слово, она вспомнит не то что всех неженатых мужчин Шаванти – а в придачу еще какого-нибудь младенца, что приплывал с архипелага на ярмарку у груди матери-торговки, когда твоя мать еще тяжела тобой была! И найдет его, и в дом приведет, и будет ему рассказывать, какая ты ладная невеста! Ашвари открыла было рот, чтобы высказать ей все, что она думает по этому поводу – но тут в комнату вернулся Алвин, неся перед собой поднос с большим пузатым чайником из меди и двумя чашечками. Поставив все на низкий стол у кушетки, он обернулся к женщинам и пробурчал: - Вот чай… Я сейчас схожу в мастерскую… - Алвин, а скажи мне, - Ранлу взяла парня под руку и буквально потащила его к еще одной полке, указывая на какой-то моток. – Это ведь корнем митлы окрашивали? - Д-да… - очень неуверенно отозвался мальчик. Ашвари, глянув на них коротко, отвернулась и принялась расхаживать подле стола, ощущая, как внутри беспокойно все дрожит. Ранлу опять была права, мата именно так и сделает… - А откуда сырье? – деловито уточнила женщина, отпустив Алвина и придирчиво оглядывая ткань. – Он не слишком насыщенный. Ткань везли из Эллоина или Верданора? - Кажется, эту из Эллоина, с юга, госпожа, но я не помню, нужно спрашивать у матери… - Ну тогда не нужно, - отмахнулась Ранлу. – Ступай в мастерскую – и посмотри там еще, нет ли похожей на вот ту черно-красную – но в других цветах, например! И не забудь про первую! Алвин, выслушав ее, поспешил ретироваться на улицу. Ашвари успела заметить его лицо, перекошенное страданием. Конечно, ему от торговли матери вряд ли была хоть какая-то польза – вместо того, чтоб заниматься чем угодно, торчать день напролет в лавке и возиться с тряпками, в которых ничего не понимаешь… - В Эллоине настоящей митлы нет, - удовлетворенно заметила Ранлу. – Хорошее сырье в красильни поставляет только Верданор – иногда и сами ткани делают и сюда везут. Но они и стоят других денег. А в местных лавках только и слышишь, что краше не найти… Ашвари, ты чем-то встревожена? - Ну а ты как думаешь?! – вспылила Ашвари. – Да я места себе не нахожу! Добраться до Шаванти – это еще полбеды, но вот как быть с матой, как просить ее отдать мне амулет – я совершенно не представляю!.. Она ведь не отдаст его просто так! - Именно об этом я и говорю! – торжествующе воскликнула Искра. – Именно поэтому предлагаю тебе различные варианты! В конце концов, ты можешь представить ее как свою защитницу, подругу – как угодно!.. Подругу же примут в доме… - Вспомни, кто я, - мрачновато отозвалась ведьма. – Потерянные, вернувшись в родной дом, не имеют права солгать под кровом маты. - Да, точно, иначе проклятие на весь твой род… - с сожалением согласилась Ранлу, припоминая закон крова. Несколько мгновений в комнате стояла тишина, а затем Искра вздохнула. – Не нужно было тебе соглашаться на предложение этой женщины, видит Натарадра. - Между прочим, это ты предложила искать собирателя слухов, - рассердилась Ашвари. – Вот и нашли на свою голову. - То есть это я виновата, сестра моя, в том, что ты не знаешь, как привести в дом своей маты свою же женщину? – уточнила Ранлу – и голос ее при этом сделался почти медовым, а глаза сузились. Ашвари вся подобралась, на всякий случай сосредотачиваясь на нитях энергии, пронизывающих мир, и подтянув их ближе к ладоням. Ранлу сделала то же самое: ведьма видела едва различимое, тусклое золотое сияние у ее расслабленных рук. Секунд десять они сверлили друг друга взглядами в упор, а кончики пальцев кололо все сильнее, и напряжение тоже нарастало, поднималось, заставляя силу вибрировать у ладоней. Наконец Ашвари выдохнула, усилием воли отпуская энергии – и демонстрируя Искре, что оружие свое она убрала. - Ладно. Мы обе сейчас перегнули, - примирительно сказала она, очень стараясь успокоить саму себя. – Мы обе на взводе, у нас ничего не получается – конечно, тут любой сгоряча что угодно скажет! Просто в последнее время у нас обеих много тревог, поэтому мы можем быть несколько… - Импульсивны, - договорила за нее Ранлу, тоже расслабляясь. Ее руки больше не светились. Она будто бы встряхнулась, выдохнула, а затем подошла к кушетке и уселась на нее, откидываясь на оббитую бархатом спинку. Вид у нее при этом был немного потерянный. – Ты права, Ашвари. Нам незачем ссориться. Но надо что-то делать, время идет… А я совсем не знаю, как бы нам так ухитриться со всем справиться – и голову при том не потерять. Во всех смыслах. Ашвари села рядом с ней, бездумно глядя на медный чайник. На его боках мастер выбил узор в виде каких-то цветов. Некоторое время ведьма просто разглядывала их, не думая вообще ни о чем – и позволив себе минутку тишины. Потом мысли все-таки вернулись, и она заговорила, неторопливо рассуждая вслух. - Ну хорошо, этот мальчик, Элан… Что с ним не так? Почему он не может понять тебя, как ты думаешь? - Потому что – все вот здесь, - Ранлу легко постучала пальцем себя по виску. – Для него существует только одна схема, он привык решать все задачи в ее рамках. Вернее, он ни разу не сталкивался с такими задачами – а теперь они перед ним, и он знает только один способ решения. Он не может проявить себя… творчески, что ли. Не может искать иной путь. Погрузиться в этот путь с головой, вылепить его для себя. Для этого нужна определенная доля внутренней мягкости, ты сама знаешь. - Вот поэтому мужчинам и проще работать с белым источником, - ведьма потянулась к чайнику, налила чай себе и Ранлу. – Нужно найти что-то, что способно подвести его к мягкости, о которой ты говоришь. Научить не бояться контактировать с ней. Ранлу скептически усмехнулась: - И что это может быть? Я ведь не могу передать ему свой опыт… - она задумалась, держа чашку над раскрытой ладонью и глядя, как полупрозрачные лепестки каких-то цветков танцуют на ее дне, потревоженные движением южанки. – Он довольно замкнутый мальчик, и пока, судя по всему, особого доверия у него ко мне нет. Может, я могла бы поговорить с ним по душам, попробовать убедить его, что он в безопасности… Не знаю, будет ли с того толк. Мне кажется, что пока еще слишком рано расспрашивать его о чем-то, что к сердцу близко. А время идет, и мне постоянно кажется, что мы его стремительно теряем. Ашвари понимала, о чем она говорит: подобное ощущение стало ее постоянным спутником. Пока наемники вместе с «найденышами», как ребят называл Джерен, искали Черную Стаю, Гунлара и Риланда, она сама проводила дни напролет, пытаясь высчитать расстояние и точное направление для Врат Сторон, чтобы заплести в них нужные версты и вложить необходимое количество сил. Сейчас самой большой сложностью для них оставалось именно расстояние: при таких огромных цифрах ей нельзя было открывать переход наобум – иначе они рисковали открыть Врата в море, или глубоко в пустынях. Первый вариант грозил быстрой смертью, второй – медленной; зимние ночи в пустыне были холодны и голодны, а одинаковые дюны, простиравшиеся до горизонта и дальше, ничего не могли рассказать путникам о том, как им выбраться к хоть какому-то городу. Со стороны моря часто приходили бури и штормы, и старик Мадира, алхимик в Шаванти, как-то рассказывал ей, сколько паломников, среди которых были и сильнейшие ведуны, погибло в пустынях зимой, сколько караванов сгинуло без следа. В общем, им нужна была точность – и карты плохо помогали ей; у Ашвари не было телесного представления о нужном расстоянии, она не могла себе его вообразить. Если бы хоть кто-то был здесь, в Эрентисе, кто мог бы построить с ней рисунок перехода… Однако спутники тоже ничем не могли ей помочь, и Ашвари нужно было как-то выкручиваться самой. - Мы что-нибудь придумаем, Ранлу, - она постаралась улыбнуться подруге как можно искреннее – хоть и знала, что получилось не очень. – В конце концов, всегда нам послано то, что мы способны решить, так или иначе. - О, конечно, солнце моего сердца, - Искра сердечно похлопала ее по руке, напоследок твердо сжав ее ладонь. Еще недолго они глядели друг другу в глаза, демонстрируя веру в свои слова – или нечто, что могло бы ее напомнить. О том, что каждая из них ощущала полнейшую безысходность ситуации, в которой оказалась, они не говорили: это было понятно и так. Алвин задерживался – видимо, наслаждался отсутствием их общества в мастерской. Незаметно для себя Ашвари снова вернулась к мыслям о Меред – и о мате. Потому что переход и впрямь был сущим пустяком в сравнении с тем, что им предстояло пережить после этого. Все ее надежды сейчас опирались лишь на то, что из семьи ее давно отпустили. Возможно, все действительно пройдет не так страшно, как она предполагала. Возможно, мата на самом деле просто обнимет ее и, не задавая лишних вопросов – то есть вообще никаких вопросов, - отпустит подобру-поздорову. Этот вариант был бы идеален и мог бы даже показаться вполне реальным, если бы Ашвари не знала свою мату. Госпожа Гальдора, прозванная Гевери, была одной из самых уважаемых женщин в Шаванти. Первым именем ее назвали при рождении, второе ей даровали в Шаванти после того, как она остепенилась. Перевода ему не было: духов морей на архипелаге Дивир называли гевери; эти духи, имевшие облик прекрасных женщин, жили на дне – и именно они рождали штормы. Закручивая в вихри валы морской воды, гевери поднимались на гребнях волн к небу, выхватывали из облаков молнии и швыряли их в корабли, которые на беду свою вышли в море. Они слыли беспощадными и жестокими, каждый год после конца сезона штормов в каждом крупном порту и каждой рыбацкой деревушке жители бросали в море драгоценности и золото, чтобы задобрить гевери – а если род был небогат, волну поили кровью. Чем старше становилась Ашвари, тем больше понимала, почему мату так звали в городе – да и в семье тоже. Родившись на архипелаге Дивир, мата провела там все детство – а затем заявила своему отцу, что не хочет заниматься его ремеслом, а желает ходить под парусом и биться с поморами; в те годы деревушки на всей цепи восточных островов постоянно подвергались нападениям, а потому старейшины повсюду объявляли сбор добровольцев. Гальдору, которой в ту пору было не больше пятнадцати зим, отговаривали, грозились проклясть – но все же отпустили весной, сразу после того, как первый же вышедший в море из Дивира торговый корабль ограбили и потопили поморы. Мата училась воинскому ремеслу несколько лет – а потом и впрямь стала ходить под парусом в команде капитана Арвида Скалы, чьи корабли сопровождали судна торговцев. Она была одной из лучших: быстрой, свирепой, храброй – или безрассудной. Маленькая Ашвари, слушая истории из молодости маты, только дивилась: и откуда в ней взялось столько смелости на все сражения, все битвы?.. Шрамы украшали все тело Гальдоры, которое даже к старости не потеряло сухости и силы, пускай и годы пополам с тяжелой жизнью согнули ее хребет. Один из них был совсем страшным, пересекал лоб, сползая на бровь и щеку. Еще немного – и мата могла бы остаться без глаза; но ее еще звали удачливой – она выживала в самых жестоких схватках, а после гибели Арвида и сама стала капитаном. Она была первой женщиной в море, и никто не смел слова против сказать: одного взгляда черных глаз Гальдоры хватало, чтоб все толки и пересуды стихали. В море она ходила до тридцати лет. Могла бы и гораздо дольше – но однажды в порту Тиннереда встретила своего будущего мужа, кузнеца. Она пришла к нему, чтобы тот заточил ей сабли – а в итоге в тот же день сама увела его на свой корабль почти за шиворот, безапелляционно заявив «Поплывешь со мной». Кузнец не хотел, но Гальдора была непреклонна, отчего-то решив, что ее-то он и ждал всю жизнь. Мата вообще была неразговорчива и предпочитала сначала делать, а потом объяснять, почему именно так она сделала – если вообще объясняла. Впрочем, она не ошиблась: будущий муж совсем скоро влюбился в нее, голову потеряв. Когда они явились в дом родителей Гальдоры на архипелаге Дивир, его долго не принимали – он ведь был чужеземцем; но непокорная дочь не побоялась даже проклятие получить от родни, и им пришлось согласиться – и отпустить их с миром. Они перебрались в Шаванти – там Гальдору знали и восхищались ею неподдельно. Первый ее сын, Шьяван, родился уже через год, а последнюю дочь – мать Ашвари, Самади, - мата родила, когда ей было сорок лет. Всего у нее было четверо детей, и по меркам острова она считалась бедной матерью; но ее это никогда не удручало. Когда дети выросли, Самади, кроткая и ласковая, осталась с родителями, чтобы смотреть за ними и помогать им, и вскоре привела в дом своего мужа. Ашвари тоже была младшей из детей в роду, и над ней мата ворковала больше других – если только так можно было назвать проявление ее нежности. Когда муж Гальдоры умер, Ашвари было пять лет – а самой госпоже Гевери исполнилось накануне семьдесят восемь. Мата, провожая его в последнюю дорогу в гавань богов, не проронила ни слезинки, стояла среди плачущих старух и вдов, гордо подняв свою поседевшую голову, и лишь бросила, усмехнувшись сквозь зубы: - Обещал, что сбежит – все-таки сбежал. Ничего, догоню. Характер у маты был жуткий: поминая морское прошлое, она с мужем частенько дралась на ножах – тот довольно быстро усвоил, что южане так выражали свою любовь. Она испытывала всех будущих мужей и жен своих детей – да так, что средний ее сын, которого Ашвари никогда в жизни не видела, рассорился с ней и покинул дом без ее благословения после того, как Гальдора отвадила от него трех девушек одну за другой. Когда Ашвари как-то спросила мату, отчего она так с ними и не скучает ли по потерянному сыну, Гальдора только фыркнула: - А зачем мне подле сына размазня, которая мне и ответить не сможет? Пусть нормальную ищет, крепкую да зубастую – тогда приму. А нет – так пусть хоть с водорослью живет, да только не с моим благословением. Всю жизнь мата курила самый крепкий табак и пила самый крепкий сомал. За провинности всегда наказывала она, и Ашвари хорошо помнила ее тяжелую руку. И решения в семье принимала она: именно она убедила отца вести Ашвари к старику Мадире, чтоб он помог ей с только открывшимся даром, и она же настояла на том, чтобы девочка уходила из Шаванти через море. Сейчас, если боги даровали ей долгую жизнь, ей должно было быть около ста лет – и Ашвари совершенно не представляла, как с ней говорить и что ей говорить. Меред, кажется, еще не очень понимала, что ей предстоит. Лучше бы ты отказалась и не шла со мной, мое сердце… С другой стороны, Меред была очень сильной – а Гальдора сильных людей уважала, хоть и для начала сама всегда проверяла их силу. С третьей стороны, Ашвари помнила ее такой, какой видела в детстве – и совсем ранней юности. И мата действительно могла измениться за это время, ведь старость часто делала людей мягче, смиреннее… Возможно, больше на родном берегу никто не кличет ее Гевери – и если так, то нынче тревожилась Ашвари куда больше, чем стоило бы. Но с четвертой стороны, именно мата научила ее, что лучше всегда готовиться к худшему – и тогда случайная радость согреет сильнее. В дверь что-то ударилось с обратной стороны, на крыльце кто-то возился. Ашвари и Ранлу так и сидели вместе на кушетке, затихнув и погрузившись в безрадостные мысли – а потому не сразу сообразили, что там что-то происходит. Вскоре в комнату ввалился Алвин, раскрасневшийся, кое-как несущий в охапке три мотка ткани, намотанных на длинные деревянные планки. Чудом донеся все до стола, он грохнул принесенное о столешницу, и в свете, струящемся из окна, затанцевали легкие пылинки. - Вот, - отдышавшись, паренек с самым несчастным видом взглянул на Искру, ожидая новых поручений. – Что-нибудь еще, госпожа? Ранлу неопределенно отмахнулась, поднялась с места, изящно оправляя свой подол, и позвала Ашвари. - Сестра моя, пойдем – посмотрим вместе. Я бы все-таки подумала о тунике для Меред – дело твое, конечно, но на всякий случай… Со вздохом Ашвари пошла следом за ней. На самом деле, она была согласна на все – если бы это «все» помогло ей в итоге быстро справиться с глупым заданием Сестры-Хаос, которое было совершенно не ко времени и не к месту. Они вдвоем остановились перед столом и принялись разглядывать ткани, которые принес Алвин, топтавшийся неподалеку. Это, несомненно, были дорогие, хорошие ткани, очень красивые – но Ашвари прекрасно знала, что Меред упрется рогом и даже слушать ничего не захочет. - Если я предложу ей снять мерки, она все поймет – и сразу же откажется. - Можно никого не звать и снять самим, - предложила Искра, преувеличенно бодро улыбаясь ей. В глазах ее Ашвари видела ту же самую безысходность, смешную до нелепости – и ровно настолько же неумолимую, - Алвин, душка, а вот еще такое есть где-то – но только зеленое? – она указала на один из мотков почти наобум, как показалось Ашвари, и лучезарно улыбнулась пареньку. – Я все проверила здесь, не нашла похожего, но может, есть в мастерских? Ашвари могла бы поклясться, что слышит скрежет зубов. Парень очень сдержано склонил голову и вышел вон, выпрямив спину и не оборачиваясь даже. - Если я начну снимать с нее мерки, она все поймет – и сразу же откажется, - почти слово в слово повторила ведьма, когда они остались вдвоем, пытаясь понять, что для Меред будет наименьшим из зол: красно-черное, серое с пестрым или вот это, невнятное какое-то… - Можно сделать все по уму – например, померить ее ладонями… как-нибудь, - заметив, как вытянулось лицо Ашвари, она торопливо добавила. – Ну, можно же примерно рассчитать все по длине ладоней! Плечи, прочее… Придумай, как сделать так, чтобы это было незаметно. Своди ее в купальни, скажи, что хочешь размять ее – да хоть так погляди, приблизительно! В конце концов, туники ведь все равно свободные, нам нужно знать примерно. - Как ты себе представляешь это? – устало спросила Ашвари, и Ранлу, оглядев ее, честно призналась: - Смутно. Но ты что-нибудь придумаешь. На фоне всех проблем, которые у нас сейчас имеются, туника для Меред – это самая наименьшая, так что стоит решить хотя бы ее. Ашвари только покачала головой. Это был совершенно дурацкий план, самый дурацкий из всех возможных. А если уж мата решит попробовать Меред на зуб, их не спасет никакая туника.