Добрым словом и пистолетом

За свою далеко не безоблачную жизнь Шестая привыкла просыпаться в гостиницах, отелях, больницах, казарме, канализации, свернувшись где-нибудь в каменном уголке калачиком, пару раз даже на ветке дерева засыпала и просыпалась. А потому особенно ценила уют и величину собственного лежбища. Ночь после разрушения еще одного контура превратилась в Ад, который остался в воспоминаниях лишь горячкой, вспышками огня и отголосками боли по всему телу. Мышцы лихорадочно сокращались, по лицу тек горький пот вперемешку со слезами. Кажется, ее кто-то обтирал прохладной тряпочкой в это время, но Шестая помнила плохо, хотя тянулась за дарующей наслаждение на грани умопомрачения рукой. Этого человека просто не могло быть в ее мире, она не могла знать… или могла? Знакомое до каждой искорки пламя, поддержка ноющему от нагрузки сердцу… В ужас приводила мысль о том, сколько всего контуров наплели в ее оковах. Широкая кровать мягчайшим матрасом принимала натруженное, опустошенное тело в уютные, надежные объятия. Шестая давно не вспоминала, какое же это наслаждение — когда ничего не болит. Тело все еще ощущалось слегка чужеродно, но так бывает всегда. Пройдет совсем немного времени, и она вновь сможет управлять им с привычной скоростью. Хотя сейчас, скорей всего, напоминала старую бабку, надсадно кряхтящую в попытках одолеть Эверест подножки автобуса. Просторная светлая комната совершенно точно не принадлежала ее дому хотя бы потому, что никакого плазменного телевизора, встроенного в стену, у нее в жизни не было — Шестая предпочитала компьютер. Темно-синие, плотно прикрытые занавеси подсвечивались снаружи ярким солнцем. Кто-то позаботился, чтобы ее сну ничто не мешало. Это радовало и настораживало одновременно. Впрочем, стоило включить голову, как догадаться не составило труда: вкус, стиль, сдержанная элегантность и натертые до блеска полы с розовыми тапками возле кровати могли принадлежать единственному существу в ее окружении. Она мало того, что в доме Франкенштейна, она в постели, так или иначе принадлежащей Франкенштейну… Боже, как она дошла до подобного? Шестая сползла на пол, слегка пошатываясь, прошла в ванную комнату, где со стоном, полным скрытого наслаждения, загрузилась в душевую кабину. Она бы предпочла расслабиться в ванной, но в чужом доме, да еще со стойким ощущением, что тогда она снова заснет и обязательно утонет в горячей воде… нет уж, потерпит как-нибудь. Струи колотили по макушке, как будто кто-то забивал гвозди, однако вскоре стало легче, Шестая вздохнула, сделала воду погорячее. Гель для душа, шампунь, даже крем для рук — все как у нее дома. Франкенштейн точно перфекционист. И зануда. На столике, украшенном вазой с цветами, предусмотрительно оставили графин с водой и высокий стакан. Девушка присосалась, как будто не пила неделю, она ощутила, как благословенная влажная прохлада заструилась по горлу, а после достигла желудка, где свернулась вкусным водоворотом. Наверное, пламя выжгло немало жидкости. Или она просто перенервничала. Интересно, как долго она пролежала без сознания? В любом случае, капельницы, медицинских приборов нет — уже хорошо. На единственном в комнате стуле аккуратной стопкой покоились вещи. Шестая прищурилась, когда увидела желтую футболку, с которой радостно скалилась, а не улыбалась веселая корова с цветочком за ухом. Животное сердечно, крупным красным шрифтом просило: «Пейте, дети, молоко, а не то, что я вчера». Помнится, эту футболку сестрица подарила, когда Шестая в очередной раз огребла на задании и трое суток провалялась без движения в спальне Третьей, больше напоминая не раненую, а последствие неумеренного потребления алкоголя, о чем сестрица не уставала напоминать. Всяческими способами. — Ой-ой, кто это у нас такой остряк? Неужели директор или, еще хуже, Рейзел лазили к ней в шкаф? Тогда они точно видели все ее трикотажное подписанное богатство. Щеки вспыхнули от иррационального чувства стыда. Найденный под подушкой револьвер выглядел совершенно обычным, в нем ничего не изменилось, однако… грани снова размывались, дрожали звонким маревом в руках. Шестая благодарно погладила оружие, вздохнула и пристегнула его к голому телу, спрятав под футболкой. Только убедившись, что постель заправлена идеально, покинула комнату. Чтобы сразу наткнуться на чьи-то длиннющие ноги в обтягивающих черных штанах и розовых тапках. Парень подскочил, с резким стуком сгрузив на пол портативный компьютер. Прическа-шапочка казалась знакомой. — Наконец-то ты очнулась! Слушай, — он склонился, зашептал горячо и страстно, — убери это из дома! После долгого, частично болезненного сна мозги только-только начинали работу, а потому Шестая вливалась в беседу с трудом. — Почему ты сидишь здесь… эм…? — Тао. Сижу, потому что в комнату к тебе можно было заходить только директору и Рейзел-ниму. — А что ты просил убрать? — Это! — снова страстно прошипел Тао, наклонился, боязливо оглядываясь по сторонам, как будто кто-то мог их подслушать. Впрочем, в этом доме все возможно. — Они спелись с директором! Теперь пьют чай и наверняка планируют захватывать мир! Ну, или ставить бесчеловечные эксперименты! Тао изливал наболевшее и подталкивал аккуратно девушку в сторону столовой. О ком бы он ни говорил, этот неизвестный произвел на модификанта неизгладимое впечатление: благоговение пополам с ужасом и желанием держаться подальше. В столовой сервированный стол блестел хрусталем, фарфором и серебром приборов, а почти на краю, спокойно покачивая закинутой на ножку ножкой, светя округлой соблазнительной коленкой из-под слегка соскользнувшего подола песочного платья, сидела Третья, попивая чай из фарфоровой чашки. Напротив, отказавшись от места рядом с Мастером, что вызывало невольную тревогу, восседал Франкенштейн и смотрел на женщину нездорово влюбленным взглядом. Ну, вот, сошлись. Шестая вздохнула: ехидна-директор и единственный в нескольких мирах человек, способный дать отпор язве-Восьмой. Миру конец! Картинка самого присутствия здесь родственницы казалась настолько же нереальной, насколько радостной. Шестая на автомате подалась вперед, это было инстинктом — прижаться к родному пламени, не раз спасавшему жизнь. — Она сказала, что является твоей мамой! — шипел тем временем едва слышно Тао. И его бледность вполне соответствовала бледности остальных модификантов дома директора. — Но это невозможно! Я подсчитал: ей никак не может быть больше тридцати! А тебе шестнадцать! — Мне двадцать четыре, если быть точной, молодой человек, — мило улыбнулась Третья, слегка повернув голову. Где-то над головой шумно сглотнул Тао, ему вторили подобные звуки со стороны стола, на лице Двадцать первого читался диагноз «Идиот!» — Но это ни в коей мере не мешает мне быть мамой моей милой Тсуны. Верно, дорогая? — протянула она изящным жестом руку. Глаза ее сияли подлинным облегченным счастьем, заставляя женщину чуть ли не сиять золотом. — Совершенно точно, — Шестая скользнула пальцами по ладони, а затем прижалась к ней щекой. Ресницы снова намокли — предательницы! Неужели нельзя не плакать? — Как ты?.. Как ты узнала? Давно ты здесь? — С самого начала, — Третья выдвинула стул рядом с собой, так что девушка оказалась по соседству с главенствующим за столом Рейзелом. — Как только вы покинули ту лабораторию или что там было на самом деле. — Госпожа Третья весьма… категоричным тоном предложила нам услуги в качестве твоего лечащего врача, — вмешался Франкенштейн. Шестая не сдержала смешка: «категоричный» — это означало «пообещала сжечь всех к чертовой матери, если не сделают так, как она хочет». Поймала веселый взгляд Третьей, та подмигнула и подтолкнула тарелку. — Попробуй. Сейра готовит просто восхитительно, — Роярд зарделась. Тао опустился на стул с видом приговоренного к казни. — После еды мы с тобой поговорим. — Прошу прощения, но мы с Мастером не отказались бы узнать подробности того, что произошло, — вмешался директор. На этот раз смотрел он строго, прямо, экивоки и реверансы закончились. Третья гордо и непреклонно встретила синий взгляд. Шестая предпочла склониться над тарелкой, лишь бы не видеть мелькающие над головой метафорические молнии. Мама, когда желала защитить свое дитя, могла быть поистине устрашающей. Сейчас пламя ореолом нагревало воздух вокруг нее, только вокруг нее — этот поразительный контроль пугал, если честно, сильнее откровенных угроз. Опасались вмешиваться даже Благородные, модификанты вообще не отсвечивали. Шестая побаивалась, что дело дойдет до драки. — Мы знаем, как вы оберегаете свою тайну, — осторожно, будто ступая по тонкому льду, начал директор. — Но о многом ваша дочь уже рассказала. Третья все еще рассматривала Франкенштейна с непонятным, отчасти исследовательским любопытством, и Шестая не собиралась мешать мамочке веселиться, тем более, что меру доверия каждый из членов Семьи определял самостоятельно. Никто не мешал рассказать все после того, как мама покинет их мир. Они собирались продолжить, когда Рейзел с легким стуком отложил палочки. — Я хочу защищать ее, — он посмотрел открыто на женщину, от подобной честности у Шестой заполыхали уши, но она не могла отвести взгляда от мамы, которая не побоялась раскрыть инкогнито, прийти на встречу ради спасения непутевой, глупой дочери. Глаза которой переливались сейчас янтарем, пока она рассматривала на доступных «частотах» варианты возможного будущего. Наконец, ее лицо слегка смягчилось, подобрело. — Очень хорошо, в таком случае, я рассчитываю на вас. Рейзел кивнул, директор немедленно принял эстафету. — Если рассуждать логически, у тебя тоже есть свой порядковый номер? — Это не номер, это имя, — девушка пожала плечами. — Там, где мы были, имена не имели особого значения. Меня зовут Шестая, но буду благодарна, если продолжите называть Тсуной. Присутствующие почему-то сначала взглянули на Третью, слегка опасливо, как показалось девушке, затем кивнули одновременно, единодушно, как в армии. Неужели мама успела произвести такое впечатление? Или выдрессировала. Шестая помнила маленькую армию Вендиче, которой женщина дирижировала с умелой легкостью, пока те восстанавливали разрушенную после своего визита гостиную. Надо сказать, в тот момент она поняла, почему маму слушается даже языкастая Восьмая. Еще одна причина, помимо любви, конечно. — Что именно там произошло, кроме того, что ты оставила оружие дома? — поджала губы Третья, и девушке стало стыдно, по-настоящему, обжигающе стыдно. Это ведь мама, она не будет обвинять, не станет смеяться, но страх в ее глазах, в глазах женщины, которая не боялась идти в пасть зверю, которая смело встречала каждый изуверский опыт… Шестой было стыдно, что она довела до подобного. — Прости. Ко мне пришли гости, и я боялась быть раскрытой. Место теперь есть только на один пистолет, поэтому я предпочла продолжить синхронизацию в прежнем темпе. — Какой у тебя сейчас уровень? Покажи! Шестая достала — заставив покраснеть Региса — и активировала Чистую силу. Та привычно впилась-вгрызлась в горло, руку, плечи, но уже не затронула лицо. — Хм, — пальцы Третьей порхали вокруг, светящиеся золотистым огнем. Ее дар прощупывал, давал женщине представить, с чем она имеет дело, как с болезнью. — Дело продвигается гораздо быстрее, чем предполагал Майтра. Однако, кажется, он говорил, что ты не сможешь стрелять из него. — Думаю, так как в основе моей силы лежит решимость, а револьвер все же синхронизируется со мной, он реагирует. Но я сумела произвести только два выстрела, и они изрядно вымотали меня. Из хороших новостей: пули я чувствую. — Решимость? — вступил в разговор молчавший до этого Ямамото. — Ты тоже владеешь пламенем? — Ты ничего не почувствовал во время боя? — удивился директор. — Почувствовал, но… — парень задумчиво пощелкал пальцами. — Пламя было каким-то… странным. Вроде бы и Небо, а вроде бы… нечто другое, непонятное. В тот момент оно полностью перекрывалось иной силой, поэтому я подумал на модификацию, а не природный талант. Шестая прикусила губу, посмотрела на маму, но та молчала, предлагая выкручиваться самостоятельно. — Меня забрали в лабораторию из-за того, что я владела пламенем, там его запечатали, однако в последнее время печать слегка… чудит. Я не знаю… кажется, разрушается… Не уверена точно, такого никогда раньше не происходило. Но из-за этого прежнее оружие не действует, а новое еще не адаптировалось к моему организму. Почему-то она совсем не испытывала предубеждения против раскрытия секрета перед присутствующими. Сейчас она видела и чувствовала их несколько иначе, все сидящие за столом были связаны одной цепью, одной нерушимой нитью. Они виделись… почти семьей. Может, все дело в пережитых опасностях, в том, что они вынуждены были довериться, раскрыться друг другу перед лицом врага. Может, все дело в изменившейся печати. Шестая не знала, но доверяла больше, смотрела глубже. Просто… верила. — То есть твое оружие… разумно? — поднял светлые брови директор. — А ваше — нет? — усмехнулась ему в ответ Третья. — Туше, милая леди, — склонил Франкенштейн золотую голову, а глаза блеснули остро, как лезвие скальпеля. Впрочем встретила скальпель янтарная безмятежность. Мать Семейки, когда хотела, могла выводить из равновесия одним своим спокойным видом. — В любом случае, мне уже пора. Раз моя дорогая принцесса в безопасности, можно отдыхать, — Третья поднялась. — Сейра, благодарю за великолепный обед. Директор, ваш чай бесподобен. Милая, не проводишь меня? — Конечно. Они вышли на балкон, который по умолчанию считали местом раздумий и сокровенных бесед. Если кто-то стоял на балконе дома Франкенштейна, остальные не имели права вмешиваться или подслушивать, если только не могли помочь. Одно из негласных правил особняка, быстро приобретающего звание общежития. За закрывшейся дверью немедленно воцарился гул, словно кто-то сунул в комнату улей с рассерженными пчелами. При желании Шестая могла бы слышать весь ворох посыпавшихся на Франкенштейна вопросов, который взялся просвещать других в том, в чем им следовало, по его мнению, быть просвещенными. Девушка полностью доверяла благоразумию и осторожности директора. Сейчас же ее внимание полностью сосредоточилось на матери. Тао не прав: не нужно рожать кого-то, чтобы приходиться ему матерью или отцом, нужно просто быть рядом, направлять, защищать, отвечать на всякую нужду жаждущей ласки души. — Прости, — лицо Третьей впервые за всю беседу отразило сожаление, она прижала к себе девушку, крепко, как будто старалась поделиться собственным живительным теплом и впитать ее тепло в ответ. Шестая с ужасом ощутила содрогания горячего тела. Третью трясло, как будто она оказалась на поле битвы неподготовленной, на руинах собственного дома. Она боялась, ее мама боялась! Как же она испугалась за нее, глупую дочь! Девушка прильнула к груди, топя свои собственные переживания в уверенности Третьей, стараясь вселить ответную уверенность, разлить ее по телу, как зелье по флаконам, добавить непреклонности и запастись смелостью. — Я так испугалась, что могу потерять тебя, что совсем не думала о последствиях своей болтливости. Даже толком не помню, что именно говорила. Прости, если раскрыла тайны, которые ты раскрывать не хотела. В данный момент на балконе стояла пережившая потрясение молодая женщина, все еще с отголоском страха в глазах. В ней не осталось уверенности, которую она выказывала на людях, не осталось язвительности и сладко-ядовитой улыбки. Перед Шестой вновь стояла ее мама, заботливая, любящая и любимая. Шестая облизнула пересохшие, искусанные губы. Мама не должна винить себя, не за это. Не за искреннее желание помочь. Отстранилась, с безграничной любовью посмотрела на женщину, чьи руки так и не выпустила из своих. — Все в порядке. Они… не такие уж плохие. Мне кажется, им можно доверять. Мам… — Есть еще что-то, чем ты не поделилась с классом? — Да… — Шестая вновь прижалась. Она остро нуждалась в уверенности, в чьей-то твердости и решимости. — Я перестала чувствовать квест. В первый раз это был ошейник, поводок, которому я не могла сопротивляться, а в этот раз я ощутила нить только после того, как та лопнула. Мне… мне страшно. Теперь я даже не знаю, когда в следующий момент разрушится очередной контур. Сколько их еще осталось? Неизвестность страшит. Невозможность предсказать результаты, где именно появится следующий пункт квеста, что опалит внутренности болью. Молодая женщина отодвинулась к перилам, посмотрела вперед, задумчивая, слегка печальная, самую малость — радостная. Ее дочь выжила, вернулась к ней, обновленной, усталой, но по-своему довольной и даже чуточку счастливой. Это не могло не радовать. — Я не знаю, что сказать, дорогая. У нас так мало опыта в подобном. Мой квест даже не начинался, я никогда не ощущала притяжения или чего-то подобного. Полагаю, любой квест прекращается, если пламенный становится Шаманом. По крайней мере, так произошло с Десятым. Как только он очнулся после химеризации, перестал чувствовать притяжение. Думаю, мир просто не поддерживает твою печать, нуждается в ее разрушении. Если боишься, подумай о другом — что если бы все контуры разрушились разом? Третья ушла, а Шестая содрогнулась при мысли о возможной боли от единовременного разрушения печати. Ей с трудом удалось адаптироваться к нынешнему. Представить все и сразу… Ужас! А ведь мама переживала нечто подобное. И Десятый. Оба они вынуждены были гореть и не сгорать, помнить не только о себе, но и о людях, ждущих их за пределами тел, сознаний, комнат. Как же все сложно! — Она ведь из другого мира? Франкенштейн с Рейзелом подкрались незаметно. Одноклассник вручил чашку с красным чаем, и девушка благодарно кивнула, вдыхая сладкий цветочный аромат. Как ответить на все вопросы теперь, когда пали последние ограничения? Союз не оставит их в покое, эти люди доказали преданность, доказали, что им можно довериться. Они поддерживали ее, защищали, по-своему волновались, беспокоились. Директор смотрел цепко, понимающе, как… как взрослый, умудренный жизнью, опытный взрослый, который ни за что не станет ругать. А еще ему хотелось знать. Шестая чувствовала острый скальпель любопытства, пронзающий насквозь, препарирующий. Франкенштейн не уйдет без ответа на свой вопрос. — Да. Вся моя семья… из других миров. Нас собирали, экспериментировали… — А ты из этого? — А я из этого, — тихо хмыкнула в чашку. — Я не хотела возвращаться, боялась… Но есть вещи сильнее меня. Мы все не можем противостоять зову собственных миров. Это было выше понимания обычных людей, хотя бы потому, что они попросту не сталкивались с таким. Но Франкенштейн, этот маньяк науки, царь и бог собственной лаборатории, придумавший, как намекнула мама, живое оружие… он действительно мог принять на веру невероятное. Директор кивнул и ласково потрепал по плечу, вышел тихо, оставляя их наедине. Теперь, когда раскрылись все секреты, Шестая ощущала себя донельзя беспомощной. — Чувствую себя такой… обнаженной. Рейзел улыбнулся уголками губ, тепло разлилось по венам, стало сильнее, как будто вместо весны наконец-то пришло жаркое лето. — Нет ничего плохого в том, чтобы обрести новых союзников и друзей. Шестая против воли улыбнулась в ответ, прижалась щекой к плечу, и Рейзел осторожно обнял ее за плечи, пальцы аккуратно, но непреклонно сжали кожу, он словно говорил, что будет рядом несмотря ни на что. Стало легко-спокойно. Теперь, когда она ничего не прятала, не скрывала… что ей охранять? Только себя и свои странные чувства в его присутствии. — Спасибо. Они вернулись спустя какое-то время. Модифицированные люди лечили нервы чаем с печеньем. Франкенштейн немедленно забрал чашку из рук девушки, подал новую порцию, а после с удовольствием расположился напротив. В нем жило некое садистское предвкушение, когда мужчина бросал короткие взгляды на новых и старых подопечных. — Какая женщина! — закатил глаза он. — Богиня! Тао поперхнулся, его друг-снайпер покраснел, а Двадцать первый позеленел настолько, что его хотелось уложить обратно на больничную койку. — Всех собрала, всех построила. И даже отбилась от налоговой, представившись моей секретаршей! Великолепно! Это он просто с Восьмой не встречался. Вот уж кто смог бы построить и заставить комплексовать вообще все шевелящееся в пределах видимости. Шестая хмыкнула, расслабилась под боком у Рейзела. — Надеюсь, она никогда, никогда не появится больше у нас, — содрогнулся Тао. — Тсуна, прости, но твоя мама — это… нечто. Его тон совершенно точно не подразумевал положительной оценки. Девушка хмыкнула, покачала головой. — Ты еще моих сестер не знаешь. — Вы размножаетесь?! — простонал парень, положив руку на лоб, театрально. Королева драмы! Интересно, чем мамочка пробила его? — Меня интересует другое: сколько я спала, и что произошло в мое отсутствие? Где ребята? — Мы стерли им память, — впервые вступил в разговор Регис. — Никто не должен знать о Благородных и Союзе. Это опасность в первую очередь для них. Шестая кивнула. — Понимаю, — она действительно понимала, в глубине души ощутив облегчение. Ребята заслуживали спать без кошмаров. Не рисковать собой ради информации, которая не стоит жизней, их жизней, здоровья, даже разума. Они первые попадут под удар, если кто-то заподозрит, что они владеют хотя бы крохой информации. — Но они все приходили к твоей кровати, благодарили, прощались. Это было мило. Нет, честно, мило, — улыбнулся Тао и захрустел печеньем. Интересно, как все же зовут снайпера? Шестая рассматривала своего бывшего противника, тот явно испытывал неудобство от ее пристального внимания. Но что поделать, она же помнила, как Суйи описала его «шика-арным». Так вот какие парни нравятся подруге! — Тсуна… Тсуна! Ты так пристально рассматривала Такео, — как чеширский кот заулыбался директор, ехидно выгибая бровь. — Так его Такео зовут! Приятно познакомиться, — один-один, мистер вредина! Франкенштейн хмыкнул, откинулся на спинку дивана, при этом как-то умудряясь сохранять идеальную осанку. — Что планируешь делать дальше? — Ходить в школу, учиться, синхронизироваться с оружием. — Значит, твои предыдущие пистолеты не работают? — Не то, чтобы… Если я буду делать пули аккуратно или использовать старые запасы, без дополнительных функций… Возможно, на какое-то время их хватит. Обидно и накладывает еще больше ограничений. Интуиция подсказывала, что даже проверки новой мощи с содранным очередным контуром пистолеты не переживут. Только старые пули, без каких-либо выкрутасов… — Ты сказала «дополнительные функции»? — оживился Такео, подался вперед. — Какие именно? Тао описал, что ты заставила пули выпрыгнуть из-под земли. Как подобное возможно? — Ну… я делаю их из собственного пламени, поэтому они мне подчиняются… Можно так сказать. Насчет нового оружия ни в чем не уверена на сто процентов. — О-о-о… — снайпер пришел не просто в восторг — в экстаз. Видимо, не просто профессионал, но ценитель искусства ведения боевых действий на дистанции. Да, такие возможности поражают, но плата за них немаленькая. Шестая помнила опустошение, ту прорву силы, которую забрали всего два выстрела. Как трудно подчинялись пули, как аккуратно приходилось действовать. А ведь в бою один на один может просто не оказаться времени на подобные раздумья. Она неожиданно зевнула. Ее тело еще слабо, нужно больше отдыхать. — Отправляйся спать, — велел немедленно директор. — Конечно, твой дом недалеко, но я бы предпочел, чтобы на время восстановления ты заняла комнату, в которой проснулась. Отныне она полностью принадлежит тебе, твоя мать уже перенесла часть вещей. Ах, да, пока ты не поправишься, я бы предпочел быть в курсе твоего местоположения. Постоянно быть в курсе. Франкенштейн протянул на ладони крохотную, плоскую пуговичку, блестящую, насыщенного темного цвета — «жучок». Шестой не доводилось еще сталкиваться с такими в своем мире, скорей всего, директор либо сам занимается разработкой вооружения, либо имеет на примете какого-нибудь не засветившегося гения. Но сама идея подобного… ошейника отвратительна! Мало она сидела на цепи. — На несколько дней, пока ты не разберешься с оружием, — непреклонно заявил мужчина. — Я не хочу, чтобы ты попала в передрягу только потому, что не можешь выстрелить или убежать. После я обязательно его сниму. Неужели ты думаешь, Мастер позволит посадить тебя на цепь? — под конец ехидно осведомился директор. Шестая повернулась к Рейзелу, тот выглядел как всегда спокойным, но в глубине глаз метались рубиновые всполохи, готовые вот-вот разгореться пламенем. — Никаких больше дополнительных функций, только связь в две стороны, — продолжал увещевать Франкенштейн, а девушка не сводила взгляд с Рейзела, пытаясь его прочитать. — Прошу. Голос Благородного перебил напряженное молчание не отсвечивавших посторонних, на миг убрал их из поля зрения, как вовсе не существовало. Шестая уже знала, что согласится на все. Хотя бы потому, что Рейзел никогда не требовал лишнего и всего себя отдавал ради ее защиты. — Ладно. — Отлично, — Франкенштейн мгновенно оказался перед ней, повернул голову. Пуговичка прикрепилась к внутренней стороне ушной раковины, скрылась в завитке. Шестая потрясла головой — ей жутко мешался посторонний предмет на теле. — Я тут немного поэкспериментировал со своей силой, микрофон никто не обнаружит, прослушивать постоянно я тебя не смогу — он включается по команде, произнесенный в любом звуковом диапазоне. После чего мы сможем прийти на помощь. — Вы дьявола уговорите, директор. — Ох, ты мне льстишь, — смущение точно было притворным, судя по тому, как перекосило модификантов. Неужели Франкенштейн успел не только добраться, но и по мозгам проехаться? С него станется. — Я подпишу освобождение от занятий на ближайшие несколько дней. Восстановись. И умоляю, сделай одолжение, не забывай больше оружие! Пусть Такеши лучше на ствол наткнется. Ямамото хохотнул, тут же состроив невинный вид на брошенный в него возмущенный взгляд. Вот ведь… директор! А она уже поверила в его исключительно доброе отношение.

***

Ранние мысли по поводу вооружения оказались полностью ошибочными. Пистолет расплавился, когда девушка попыталась выстрелить из него изготовленной до падения еще одного контура пулей. Металл серебристыми каплями стек на пол, а Шестой пришлось срочно, стискивая зубы от невыносимой боли, вызывать Третью и подставлять под ее силу искалеченную ладонь. Снайпер может позволить себе остаться без оружия, но без руки — никак. Внутри все еще потряхивало отголосками снятия контура, обожженная рана медленно заживала, заполнялась жидким огнем. Может быть, девушка слишком поторопилась, начиная тренировки, пока состояние окончательно не стабилизировалось, однако Шестая подозревала, что на самом деле причина уничтожения оружия кроется в слишком сильном перекосе системы. Даже без использования пламени она является частью единого целого. Поднявшись на ступень вверх, она не смогла втянуть туда оружие. Остается только уповать на скорую синхронизацию револьвера, на то, что она закончится удачно, и учиться как-то разбираться с проблемами всего двумя пулями. Цепи и трубки Чистой силы все еще протыкали горло. Микрофон включился внезапно, когда Шестая была полностью поглощена страданиями из-за потери пистолетов и попытками достучаться до Чистой силы. Тихий голос Франкенштейна едва слышно прошипел: — Меня не спасать. Никому не говорить. Кроме Шестой вряд ли бы кто-то услышал его, дело даже не в том, что микрофон располагался непосредственно в ухе девушки. Директор говорил тихо, как дуновение ветра, как дыхание, слова почти не разделялись, буквы и слога сливались в единую песнь. Проще послушать, тем более, Рейзел не выглядел обеспокоенным. Для Шестой именно спокойствие Благородного, не внешнее, а внутреннее, служило показателем опасности ситуации. Поэтому она легко удалилась к себе домой, пользуясь отсутствием того, кто мог бы загнать ее обратно в выделенную спальню, где вновь активировала револьвер. Ей казалось, что если она проходит длительное время со всеми этими трубками, дело сдвинется с мертвой точки. К тому же в доме директора становилось скучно: жители покидали его, уходя в школу. Кто на работу, кто на учебу. У нее одной выписанное освобождение. Насчет раннего, неучтенного появления на уроках Рейзел весьма красноречиво опасно сверкнул глазами, так что девушка предпочла отдохнуть. Неизвестно, что хуже: молчаливый укор одноклассника или нотации директора, обеспокоенного состоянием Мастера. Пока миловидная девушка на кассе пробивала товар, Шестая прислушивалась к вялотекущей истерике доктора Айрис, которая не знала, что конкретно сделать с захваченным в плен «экземпляром». Голос ученой состоял из контрастов: он мог быть громким, визгливым, слегка противным, а мог течь, как густой сироп, настолько приторно-сладкий, что от этого ломило зубы. Шестая не могла определить на слух конкретный возраст доктора Айрис или ее собеседника, но сюсюканье женщины, ее поведение… смущало. Если бы она так себя вела… Шестая передернула плечами. В этом отношении собеседник доктора Айрис импонировал ей куда больше. Безукоризненно вежливый, соглашающийся со всем баритон, насыщенный тонами и оттенками, как топаз, поворачивающийся на солнце. Этот голос невозможно забыть, если слышал его хоть раз. Но Шестая спрашивала себя, понимает ли Айрис кроющееся за легкой фальшивой сладостью спокойствие и равнодушие к судьбе добычи затаившейся змеи. В данном случае добычей являлась именно Айрис, Шестая понимала это ясно, как будто видела собственными глазами. Несмотря на не раз высказанную преданность, затмевавшую глаза женщине, ее собеседник был себе на уме. Весьма и весьма необычная личность. — Прошу прощения! Столкновение произошло как в дурацкой седзе-манге, лимоны и яблоки вперемешку рассыпались по асфальту, а Шестая застыла, ее словно ударило молнией, от головы до пят. Этот голос! — Простите, — молодой мужчина улыбнулся, широко и фальшиво. — Я такой неуклюжий. Позвольте вам помочь. Шестая вышла из ступора, тоже опустилась на корточки собирая фрукты, выпавшие из бумажных пакетов. Чтобы она еще раз покупала вот так, по старинке, вместо нормальных пакетов с ручками! Но что поделать, если именно сегодня в супермаркете не нашлось ничего другого. — Нет, это вы простите меня, задумалась. Благодарю за помощь. Мне бы очень хотелось извиниться за собственную неуклюжесть. Не возражаете против чашечки кофе? — девушка указала на кофейню через дорогу. — С удовольствием. Доктор Айрис звала его Юрием, имя экзотичное для Кореи в той же степени, что и внешность мужчины. Гладкая, бархатистая кожа цвета молочного шоколада в идеально выверенной концентрации, чтобы не гасить впечатление от тонких черт лица, статной фигуры и длинных пальцев, кистей с узкими запястьями. На контрасте с шоколадом волосы казались вовсе расплавленным белым золотом, застывшим, как лепестки желтых астр, а за стеклами очков в тонкой оправе сверкали ястребиные желтые глаза Юрий… Цвет его глаз… цвет его волос… цвет его кожи всколыхнули в сердце то, что Шестая не хотела бы вспоминать. И то, что отчаянно мечтала помнить. Тот человек из снов обладал столь же смуглой кожей, красивыми руками, приятным голосом. Разве только ее друг никогда не отправился бы в лапы Союзу, не стал бы служить тем, кто потрошит людей для собственного обогащения. Шестая встряхнулась, переключилась на идущего рядом мужчину. Красивый, женщины на него оглядываются, чуть ли шеи не сворачивают. Если бы она не отправилась погулять в центр города, не столкнулась бы с ним, не получила бы уникальной возможности понаблюдать за еще одним членом Союза в спокойной обстановке. — Карамельный латте с двойной порцией сливок, — заказал Юрий, в то время как Шестая выбрала порцию обычного, черного с молоком, прихватив с собой парочку пирожных. Даже если спутник не примет, она с радостью слопает сладкое — нервы, они такие, а острое найти поблизости не представляется возможным. В нужной ей степени острое, хоть в Китай отправляйся! Мужчина вежливо помог донести заказанное до освободившего столика у окна. Девушка за кассой строила глазки, как только не сломала их вовсе! Шестая не была уверена, что в ее чашке не найдется яда — все женщины кофейни, если судить по лицам, мечтали отправить «счастливую соперницу» на тот свет. Ее же больше интересовала манера Юрия двигаться. Он отличался от Тао и Такео с их выверенной, но не отработанной, увеличивающейся рывками силой. От Двадцать первого, с его звериной ловкостью и некоторой предсказуемостью. В отличие от них, Юрий чувствовал себя комфортно в своем теле абсолютно, не скрывал своей силы, или, может, только Шестая ощущала этот поток? Может, он все-таки маскировался? Тогда как объяснить ее чувствительность? Интуиция, усилившаяся после снятия еще одного контура? — Знаете, мне теперь страшно оставаться одной, — заметила девушка. Юрий проследил за ее взглядом на сверкающих клыками кобр в женских обличьях, которые немедленно стали выглядеть пушистыми котятками, стоило только заметить интерес к своей персоне, и хохотнул. Шестая скривилась, выразительно, напоказ, вызвав еще один глубокий, чувственный смешок. Мужчина привык пользоваться своей красотой, своим телом, дабы отвлечь внимание от своих действий. Он же не в курсе, что его обаяние в кои-то веки не действует. — Значит, вам невероятно повезло, что вы со мной… — Тсуна. Юрий как-то странно дернулся, одарив пристальным взглядом из-за очков. Девушка подняла брови. — Что-то не так? — Нет, просто имя… весьма необычное для Кореи, — она не одна приглядывалась, с нее тоже не сводили глаз, особенно с лица, прослеживая каждую черточку, каждое изменение мимики. Никогда еще Шестая не прилагала столько усилий, чтобы поддержать свое актерское мастерство. — Действительно… — Меня зовут Юрий. — Приятно познакомиться. У его движений другая основа. Не редкие тренировки и спецоперации, а… стиль жизни. Он боец с рождения, если можно так сказать. Убийца? Член одной из немногих Гильдий ассасинов? Подобное образование немного смешило девушку, когда она искала информацию, напоминая о многочисленных компьютерных играх, пока не сопоставила кое-какие факты и не поняла, что любой «свободный киллер», такой, как Реборн, в ее мире на самом деле являлся членом такой группы и находился под ее защитой. Одиночки не выживают, даже самые сильные, а Гильдии могли себе позволить воспитать из оборванца с улочек Италии убийцу с мировым именем. Одним словом, лучше не смеяться над названием. В конце концов, гильдии и группировки, общества убийц существовали всегда и всюду, просто назывались по-разному. Насколько помнила Шестая, Гильдии долгое время сотрудничали с мафиозными семьями, отдавая предпочтение пламенным. Их спас только статус наемников, которых может заполучить всякий, у кого имеется в запасе достаточно денег. Личный кодекс, личные интересы не позволили трем Гильдиям, существующим в мире, самым большим и могущественным, влезть в мафиозные войны. Их это спасло. Мог ли Юрий быть таким ассасином? Тренироваться с детства, убивать как жить? Это объяснило бы поток не просто силы — уверенности в себе, некоторые… м-м-м… повадки, заметить которые невероятно трудно, если не знаешь, на что обращать внимание. Но как мог один из гильдии позволить себя модифицировать? Наемные убийцы не покидали пределов своего общества, если уходили в «большой мир», то никогда — до конца. Что могло заставить одного из ассасинов не просто разорвать все связи, но переметнуться к другой организации? Предатели ведь тоже долго не живут, а Юрий вон он, здравствует. Если, конечно, он на самом деле ассасин, а не просто хорошо, капитально хорошо натренированный человек. Очень нелегко слушать треп доктора Айрис и одновременно поддерживать приятный, вежливый разговор, вычисляя возможный вид модификации, но Шестая справилась. Только для того, чтобы, распрощавшись с Юрием, получить почти приказ Тао немедленно бежать домой. Шестая помчалась, не представляя, что случилось. Оказалось, паника по поводу длительного отсутствия директора достигла апогея. — Он пропал! Ты понимаешь, он пропал! — подскочил, заламывая руки, Тао, а затем схватил за плечи и начал быстро-быстро трясти, как будто хотел вбить мысль в голову, но внезапно отпустил, бросив короткий взгляд на не изменившегося в лице Рейзела с чашкой. — Представляешь, кем нужно быть, чтобы схватить директора? Идиотом или самоубийцей, но этого Шестая говорить не стала, лишь передала пакеты с продуктами безмолвно подошедшей Сейре. Паниковали обитатели дома-общежития Франкенштейна забавно: Двадцать первый сидел вроде бы бесстрастно, но то и дело подергивал ногой, Регис хмурился, величественно и элегантно, Ямамото улыбался все кровожаднее, Такео составлял компанию Двадцать первому, барабаня пальцами в такт подергиваниям. Лишь Сейра была невозмутима и прекрасна, как всегда разбираясь на кухне с продуктами. — А можно с начала? Тао вздохнул. — В Корею расследовать «убийство» DA-5 приехала доктор Айрис, наша «создательница». Весьма опасная женщина, чей гений сопоставим с умом Кромбеля. Однако самым опасным является ее помощник Юрий. Хитрый, коварный, изворотливый тип, даже наш лидер признавал его силу, всегда после встреч с Юрием возвращался злой и… напуганный. Значит, действительно блокировал силу, раз Шестая уловила лишь отголосок. — Что если именно они поймали Франкенштейна? — заметил Двадцать первый. — Почему «если»? Они и поймали. — Что?! — прокричали модификанты хором, поразительное единодушие. Шестая вместо ответа повернулась к ним ухом, тем самым, где спрятался экспериментальный микрофон директора. — Ты… ты знала и молчала? — голос Региса опасно подрагивал, сила его возросла в несколько раз, однако девушка не ощутила ни малейшего давления, как будто волны энергии юного Благородного плескались где-то у ног, лишь слегка затрагивая щиколотки. — Он сам попросил меня повременить и ничего вам не говорить. Франкенштейн способен постоять за себя, а полученная информация об экспериментах может в дальнейшем сослужить пользу, — Шестая прикусила губу, ей не хотелось озвучивать свои подозрения, терзающие ее последние часы мысли. Франкенштейн — истинный адепт Науки, он делит свое сердце только между нею и своим Мастером. Что если исследования доктора Айрис покажутся ему заманчивыми? Он все же человек, пусть и древний. Если союз заполучит такой гений… Шестая встретилась глазами с Рейзелом, тот отставил чашку и смотрел так, словно читал мысли, понимал все тревоги и сомнения девушки. — Думаешь?.. Благородный покачал головой с легкой улыбкой. — Нет. Шестая выдохнула с облегчением. — Хей! — Тао встал между ними, помахал руками. — Знаете, тут не все способны понимать друг друга с полуслова. Но раз Рейзел-ним ничего не имеет против твоего молчания… Дай-ка сюда ухо! Хакер буквально за ухо потащил ее к расставленной на стеклянном столе аппаратуре, заставил опуститься на диван, после чего принялся пинцетом колупаться в «жучке», пытаясь тот снять. Шестая терпеливо сносила манипуляции, хотя инстинкты и рефлексы требовали оказаться как можно дальше от способного нанести вред человека. — У тебя есть еще какие-то секреты от товарищей? — весело осведомился хакер, высунув язык от усердия. Видимо, посчитал свои слова шуткой. — Случайно столкнулась сегодня с Юрием. Угостила его кофе. Наверное, она слишком многое подхватила от сестры и мамы, ибо ничем другим не объяснить тот факт, что потрясенное молчание согрело ей сердце. Благородные просто не понимали размаха бедствия, а модификанты временно утратили дар речи. — Мы встретились случайно, — смилостивилась над ними девушка. — Он выбил у меня пакеты из рук, но я сама виновата — задумалась. Поэтому угостила кофе, мы мило поболтали о Корее, иностранцах, туризме, после чего распрощались. Ничего существенного… — Кроме… — понимающе откликнулся Такеши, ухмыляясь. — Кроме того, что его базовая подготовка гораздо лучше вашей. В смысле… По вам видно, что вы тренируетесь, занимаетесь миссиями, но это не врожденное, вы не привыкли, то и дело сбиваетесь на нормальные или боевые рефлексы, вскидываетесь, оцениваете уровень опасности противника. — Но ведь так и надо! — удивился Такео. — Да, но… Юрий… он другой. Он знает уровень своей силы, поэтому просто не реагирует на мало-мальские всплески ее от других, пока те не могут сравниться с ним. Он живет и дышит своей боевой формой, его сила — часть, не отдельная, не которую надо брать под контроль, а именно часть. Не знаю… — Думаешь, он с ней родился? — первым сделал вывод Дождь, оно и понятно, он со своей силой тоже с детства, неосознанно вкладывая ту в тогда еще бейсбольные матчи и редкие турниры по кендо. — Не знаю. Не думаю, по крайней мере, ничего такого в документах найдено не было, и Айрис говорила о нем в контексте взрослого образца. Союз предпочитает модифицировать взрослых людей, потому что заранее известно, какими способностями те обладают. Склонности и тому подобное. Тао хлопнул в ладоши, прерывая обдумывание. — Хорошие и плохие новости. Плохие: вынуть эту прелесть не получается, директор-ним чем-то очень хорошо ее припечатал. Хорошая новость: я все равно смогу вычислить местоположение директора. Кстати, что там у него происходит? Каким-то образом звук направлен лишь на тебя. — Айрис перешла к военным действиям, — Шестая усмехнулась. — Думает, что Франкенштейн — продукт трудов Кромбеля. А вообще… кто написал ему сообщение на телефон? Из-за него нашего уважаемого директора разоблачили! Рейзел хмыкнул и поднялся, Шестая пристроилась рядом. Теперь, когда одноклассник сказал, что Франкенштейн совершенно точно их не покинет, получалось с оптимизмом, граничащим с весельем, смотреть на сложившуюся ситуацию. Конечно, на каждую силу может найтись еще большая сила, но интуиция подсказывала, что это не тот случай. Надо сказать, розовые тапки, в которых «мальчики» направились на выход, при учете вооружения и темных костюмов, смотрелись просто сногсшибательно. Девушка не удержалась, сделала пару снимков. После покажет директору. Когда они примчались на сигнал, маячок уже не требовался — сила директора плескала так, что ощущалась за два квартала. Шестая впервые столкнулась напрямую с проявлением способностей Франкенштейна. С болью, разрывающей своими позывами голову, с кровью, призрачными пятнами ложащуюся на пальцы. Ненависть и ярость вместе с полынным привкусом отчаяния струились по воздуху, вламывались сквозь ребра прямо в сердце, впитывались в кровоток, подавляя волю, разрушая всяческий намек на сопротивление. Внушая благоговение. Директор с пьяной от горячки боя улыбкой на устах являлся поистине прекрасным зрелищем. Шестая не сводила глаз с огромного количества черных пик, устремившихся вниз. Под грохот камней крыши, треск металлических конструкций доктор Айрис проиграла. Рыжие локоны разметались по развалинам потоками, розовый костюм искрил, нитями впивался в поры, уходил в сосуды и вены. Какой-то вариант нано-машин? Шестая ощущала отчаяние женщины, ее острое нежелание умирать. А после встретилась взглядом с Юрием, стоящим позади поверженного начальства. Если бы модификант хотел драться, Шестая не выстояла бы. Две пули за раз — чрезвычайно мало для толкового сопротивления. Но в глазах модификанта она видела лишь равнодушную оценку, как будто тот мысленно составлял отчет. Директор в рубашке с оторванным рукавом, взлохмаченный, оставался элегантным, даже сжимая ладонью глотку Айрис. Сомнений не осталось: он планировал убить женщину. Злость на ее глупые замечание, на ее притворство и жеманность, на попытки казаться выше обычных людей… Ее взгляд на окружающих лишь как на мусор, среди которого можно отыскать бриллианты подопытного материала… Разве мог простить это тот, кто всеми силами, ища бессмертие и силу, тем не менее сохранял человечность? — Нет! — Такео бросился вперед. — Куда?! — Шестая вместе с Двадцать первым не успели его остановить. Тао было даже сложнее, ведь он остался дома, за мониторами многочисленных компьютеров, и ничем не мог помочь другу. Сестра? Шестая отчетливо, за шумом города и рушащихся камней уловила это слово. Почему ее жизнь порой напоминает бразильский сериал? Но как она могла понять Такео! Если бы кто-то обидел ее сестру или брата, она бы стерла его в порошок, всеми доступными способами. Однако… в то же время, если бы ее родственники сошли с ума, как Айрис, она бы прервала их мучения. Айрис безумна. Безумна тем страшным заболеванием, что отравляет мозг метастазами гордыни и зависти. Все ради того, чтобы превзойти своего конкурента, оставить его далеко позади. Зависть, страшная, разъедающая зависть. Это она заставила Айрис практически отринуть свою человечность, сунуть нос в разработки Кромбеля — туда, где она ни черта не понимает. За что, как подсказывает интуиция, поплатилась. — Тао, что ты знаешь о сестре Такео? — теперь помеха находилась еще и во втором ухе, кошмар какой-то. — Только то, что ее нет. Ни данных, ни малейшей ниточки, ни единой строчки, — отчитался немедленно хакер. — Я попробовал найти свидетельства их встреч, но ничего нет. — Подожди! Шестая мгновенно активировала револьвер. Две пули — не так уж мало, ей нужна всего одна. Цепи привычно проткнули горло, вызвав привкус боли на языке. Горькая, как желчь. Зрение девушки превосходило человеческое, как и скорость реакций, движений, однако в тот момент ей показалось, время замедлилось. Подергивание руки Айрис, привлекшее внимание поначалу, растянуто, пружинисто превратилось в бросок кобры, точный, как укол, как копье или пика. Шестая не думала, ей давно уже не надо высчитывать параметры, она просто выстрелила, и пуля, родившаяся внутри револьвера, пошла по стволу — девушка чувствовала ее движение, ее гладкую поверхность как часть себя. Чувствовала пульсировавшее внутри пламя. Весь мир замер, а затем взорвался воем сирен, голосами людей далеко внизу и дикими криками Айрис, которая упала на неровную поверхность крыши, баюкая простреленную руку. Не просто простреленную — пуля вышла, оставив после себя выжженную дыру в несколько раз больше себя. — Что… — Такео удивленно хлопнул глазами, а Шестая перелетела на крышу. Они успели собраться, они дали ей время на подготовку, и лицо вновь было закрыто тканью. Лишь глаза… Юрий вновь дернулся, но остановил себя на половине движения, внимательно и жадно следя за новым действующим лицом. — Что ты натворила?! Это моя сестра! — Поэтому она хотела тебя убить, — кивнула девушка, подошла к Айрис, присев на корточки. Женщина подняла заплаканные глаза, сейчас она не казалась ни стервой, ни садисткой, просто человек, которому очень-очень больно. Но Шестая видела, как может быть обманчива внешность, а потому… — Скажите, хотите до конца своих дней быть инвалидом? Все понимать, но не иметь возможности даже сказать что-то? Не говоря уже про написать? — она почти ласково, с имитацией садистского удовольствия, с которым Восьмая гоняла своих подчиненных, положила узкую ладонь на шею в обрывках розового костюма. Даже тон девушки теперь походил на нежный, мурлыкающий голос Восьмой, предвкушающей очередное «доминирование, властвование, унижение». — Если сломать всего один позвонок и воздействовать немного энергией… Можно сделать человека инвалидом на всю жизнь. Увы, при таком раскладе мозг не гибнет. Хотите? Или расскажете правду? Шестая откуда-то знала, просто знала: Юрий не вмешается. Но лучше бы вмешался, поняла девушка через пару минут. Столько грязи на нее не выливали ни разу в жизни. На Такео смотреть было вообще страшно. Все, что он делал, все эксперименты, убийства, подчинение — все было ради сестры, единственного родного человека, тоже захваченного Союзом. Он жил надеждой отыскать ее однажды. В то время, как Тейра, его милая сестричка, являлась всего лишь плодом выдумки заскучавшей Айрис. Которая впоследствии обрекла братика на поглощение. Всю его группу обрекла на поглощение. Ради одного — возвыситься над Кромбелем. — Уходи оттуда! — скомандовал внезапно Франкенштейн. — Да знаю! — Шестая отпрыгнула под защиту директора, дернув за собой Такео. Тот не сопротивлялся, обвис, как кукла, у которой обрезали ниточки. Ничего, после его можно будет привести в порядок, а пока… Шестая прикусила губу. Айрис уже очнулась от боли, преодолела первый шок. — Надо было ломать мне шею сразу, девчонка! Твои глаза… думаю, я возьму их себе на эксперименты и пришью какому-нибудь образцу — они больно понравились Юрию, — женщина быстрым движением достала крохотную капсулу, которую до этого прятала в ладони. — DA-5 изначально создавались для меня и под меня. Все ваши стимуляторы в моем отношении действуют гораздо лучше и сильнее. Никаких побочных эффектов! — Она стащила у меня препарат… — простонал Такео, всплеск силы заставил его замолчать. Айрис на миг перестала быть человеком, вокруг нее словно выкачали весь воздух. Шестая смогла вздохнуть только потому, что на плечо положил руку Рейзел. Черт, когда уже закончится эта перестройка?! Когда перестанет болеть выгоревший контур? Из-за этого она не способна драться. Скорей бы прошла синхронизация. В таком состоянии им не сразиться с Айрис! Им не пришлось. Внезапно Айрис закатила глаза, сила развеялась без следа, а сама женщина, закатив глаза, рухнула на пол мешком. — Она… она приняла мою таблетку, — Такео ошарашенно взглянул на директора, который задумчиво осматривал лежащую Айрис. На лице читалось откровенное, страстное желание уединиться с ней в лаборатории. Желательно, чтобы женщина была без сознания зафиксирована на хирургическом столе. Двадцать первый шумно сглотнул, а Шестая пообещала никогда не заглядывать в подвал дома Франкенштейна, где, по словам Тао, скрывалась «игровая» комната директора. Ни за что! — Надо же, Такео, ты жив… — Юрий опустился на колено перед бессознательным телом ученой. Его интересовала только рана на руке, он выглядел совершенно спокойным в окружении превосходящего числа противников, как будто прогуливался по аллее. — Полагаю, Тао тоже жив? Ваша смерть была слишком чистой, слишком… идеальной, чтобы оказаться правдой. — Твою мать! — выругался Такео. — Маму не трогай! — предупредила его Шестая. Снайпер покраснел, затем побледнел, по-видимому, вспомнил, кто у девушки мама. — А вы, юная леди… — Юрий посмотрел прямо на нее, пришлось отвлечься. — Теперь, когда вы подчеркнули их, я понимаю: ваши глаза весьма запоминающиеся. Интересная наследственность, хотя, скорей всего, слегка измененная, но не в этом суть… С хрустом он вырвал поврежденную руку Айрис, а затем варварски прижег ее собственным огнем. Запахло паленой кожей, кипящей кровью. Такео поморщился: ну, да, снайперы ведь чистенько стараются работать. Интуиция подтолкнула вперед, нутро болезненно заныло. Краем глаза девушка видела, как качнулся вместе с ней директор, но его остановил Рейзел. Хорошо. Потому что это — не для них. Это — только между Юрием и Шестой. Что-то важное, что-то неуловимо звенящее, как хрустальная струна. Она не уловила этого в кофейне, не уловила раньше, но сейчас… Да, что-то между ними было. Юрий легким, предельно осторожным движением бросил оторванную конечность под ноги девушке, та остановилась за пару сантиметров от мысков ботинок. — Насколько я понимаю, доктору она уже без надобности. Вы же не хотите, чтобы о существовании не учтенного человека с пламенем узнали в Союзе? — опасно, струится, журчит, шелестит, как змея среди высокой травы. Опасен, смертельно опасен, а она на виду, но сейчас он ничего ей не сделает. Сейчас он видит только ее, хочет разгадать только ее загадку. Это только между ними. — Пусть будет сувенир на память о нашей встрече. И залог для будущих. У меня к вам много вопросов! Прозвучало с угрозой. Быстрое движение пальцев — и обзор закрывает дымовая завеса, а когда она спадает, ни доктора Айрис, ни Юрия уже нет в пределах видимости. Шестая могла бы остановить его, но не стала, в конце концов, мужчина скрыл следы ее существования. Он не расскажет о ней, только не о ней. В счет будущих встреч. Шестая прикусила губу, обожженный центр печати вспыхнул и погас, реагируя непонятно на что. — Ты правда могла сломать ей шею так, как сказала? — остановился рядом Франкенштейн. И это стало сигналом, что пора возвращаться в реальный мир из высоких дум. — Нет, конечно! — возмутилась Шестая. Она не паинька, разумеется, но пытками и выбиванием информации, как правило, занимались другие члены Семейки. Она тоже умела, но… не любила. — Просто блефовала. — И откуда ты взяла такие сведения? — вкрадчиво осведомился Франкенштейн, откровенно веселясь. Шестая покраснела, отвернулась, поэтому ее ответ расслышали не сразу. — Откуда-откуда? — Из фэнтези. — Хорошо сейчас готовят снайперов, — мечтательно заметил мужчина, поправил светлые волосы. — Кого по манге, кого — по фэнтези. Отличные кадры! Двадцать первый закашлялся, заржал, пользуясь тем, что его не слышат товарищи, Тао в наушнике. — Кстати, ты говоришь. — Догадалась, — кивнула на очевидное замечание девушка. — Нет, ты не поняла. Ты говоришь с активированным пистолетом. Шестая в шоке опустила взгляд на револьвер. Тот спокойно висел на бедре, от него к руке тянулись цепи, но Чистая сила покинула горло, сползла вниз, зацепившись за ключицу одним-единственным звеном. Синхронизация пошла далее, а она даже не заметила.