Добрым словом и пистолетом

Мир вливается в легкие широкой струей, только не родниковой воды, от холода которой сводит зубы, а теплым пуншем: клюквенным, апельсиновым, коричным, имбирным, мятным, медовым. Мир больше не дрожит на гранях, перед Шестой не ранняя весна, когда прохладный воздух прозрачен и звонок, а еще — безусловно холоден; перед девушкой расстилается бесконечное раннее лето, пока что не слишком жаркое, не топящее в своей оглушительной духоте, только-только набирающее обороты: травяное, цветочное, приятно-солнечное. Слишком много всего: мыслей, реакций, ощущений. Подобно взбесившейся карусели, они мчатся, кружатся разноцветным хороводом, лавиной оседают на плечах. С ними тяжело справиться, тяжело приспособиться. У каждого Шамана своя особенная «специализация», все они различны не только по сути, но и по качествам. Никто не мог сравниться с Сепирой по силе ее дара предвидения, пожалуй, лишь Десятый, но папочка никогда не скажет наверняка. Третья, несмотря на попытки прозревать будущее, по большей части лекарь, целитель не только телесных ран, но души вместе с сердцем. Это ее призвание и очевидный выбор. А вот Кавахиру обделили возможностью знать и предугадывать, однако… он единственный во всех мирах, кто мог создавать новых Аркобалено, привязывать человеческие жизни к пустышкам, чтобы продлевать век Тринисетте. Воздух наполнен отголосками погасшего огня, он пахнет раскаленным металлом, напоминает о зыбких миражах полуденной пустыни и одновременно — о душной летней ночи, нагретой против ее воли. Вдалеке, на периферии, совсем немного, примешивается к букету аромат с шипением испарившейся от огромной температуры крови. Как бы ни старалась Мэй-тян не приближаться, лишь ограждать, а не уничтожать, ей не всегда подобное удавалось. Руки Рейзела — единственная стабильность в мире, поддержка и опора, пока молодой Шаман приходит в себя. Их крепость, непреклонность и одновременно мягкость успокаивают даже больше тяжести на бедрах. Двойной тяжести. Шестая опустила глаза, чтобы увидеть два Приговора, распределенные по кобурам. Черные, с едва заметным красным оттенком, пистолеты украшали золотые узоры в виде стилизованных, набросанных легкими, тонкими черточками крыльев. Оружие больше не пульсировало, оно уснуло, раз и навсегда признав свою хозяйку, но цепи, сковавшие его с душой Шамана, были крепкими и нерушимыми. Шестая словно видела перед собой их золотые звенья, ощущала исходящую от металлической оболочки силу, напряжение и не сомневалась: чувствует подобное лишь она одна. — Кто о чем, а принцесса — об оружии! — раздался в полной тишине язвительный кошачий фырк, и, словно повинуясь команде, мир пришел в движение, до этого он застывал мухой в янтаре, тянулся, как полупрозрачная капля карамели. — Дорогая? — неуверенный голос, неуверенные, дрожащие кончики влажных, пахнущих солью пальцев прикоснулись к острому подбородку, безмолвно попросили поднять голову. Третья смотрела с трепетом, ожиданием и страхом, что прочертил складки меж ровных дуг бровей. — Ох… Слава Богу! Третья выдохнула, расправила плечи, словно с тех упал невероятный груз, тело молодой женщины все еще подрагивало слегка от нервного напряжения, Шестая видела пробегающую то и дело дрожь, глаза матери влажно поблескивали, некоторые ресницы слиплись — так вот почему пальцы пахли солью. В груди вспыхнуло острое, жгучее ощущение вины: снова заставила мамочку переживать. Однако Третья такой человек, что ее сердце всегда мягко, а кожа — слишком тонка в отношении Семьи. — Моя девочка… Шестая словно очнулась от сна, от кошмарного лихорадочного полубреда, мир стал удивительно ясен, реальность вновь напомнила о себе, ощущения больше не кружили голову. Она поняла, как чувствовали себя остальные Шаманы, почему Третья на краю котлована выглядела такой растерянной, почему папочка с удивлением осматривал собственные руки, словно не мог поверить своим глазам. Мир не менялся, он просто становился ярче. Или дело в том, что они переставали быть людьми? — Родная? — Десятый приблизился осторожно, аккуратно, шаг за шагом, медленно, как к животному, которого все еще сковывали руки Ноблесс. — Я… — она не знала, что сказать, как описать. Но Десятый, как всегда, все понял без слов. Раздвоенный хвост его дрогнул, а в глазах отразились смешинки, заменившие там беспокойство, утяжеленное виной от вынужденного молчания. — Поражает, да? — он улыбнулся, его улыбка возвращала постепенно мягкость, заменяя ею очевидную нервную кривизну. Однако даже в таком состоянии очевидная любовь отца слепила, резала взгляд. Он так безумно, так сильно ею гордился… — Когда мир принимает тебя до конца, это всегда особенное чувство. Когда ты изменяешься — тем более. Разве не помнишь? Да, после химеризации… тогда она была поражена точно так же. В тот миг, когда открыла глаза в доме матери, мир утратил часть расплывчатости, приобрел еще большую резкость, чем ранее. Она и раньше видела отлично, теперь вдобавок начала ощущать четче пламя, внутреннюю энергию нечеловеческих существ и тех, кто изменил свою природу. Не так, как до Перерождения, словно через матовое стекло — лучше, обильнее, острее. Но это даже хорошо, в будущем подобное пригодится. Шестая зажгла на ладошке крохотный язычок пламени, прежде подумать не могла о таком, но теперь крохотный язычок затанцевал, начал извиваться, словно ветер грозил вот-вот задуть его. Вуаль втянулась обратно в кулон — или он стал частью существа? Шестая не могла сказать точно, только чувствовала его успокаивающее присутствие, неслышную поддержку, словно тот древний Шаман, ради которого создавалось украшение, передавал привет и свое благословение. А язычок втянулся, оставив после себя послевкусие знаний: она никогда не повторит Х-баннера отца, не сможет сжигать все вокруг, подобно матери. Ей не дано это, это не ее «специализация». Но атаки из пистолетов станут поистине убойными. — С ней все в порядке? — встревоженный голос Мэй-тян отвлек от новых исследований. Ведьма заглядывала через плечи столпившихся вокруг Рейзела родственников, тянула шею, но почему-то не двигалась с места. — Да… — голос Третьей дрогнул, мать прижалась лбом ко лбу дочери, громко выдохнула, вместе с воздухом выпуская свои тревоги, распиравшие длительное время грудь, следующие слова зазвучали гораздо увереннее: — Да, все в порядке, Мэй-тян. Как, вот как она могла переживать о Емитсу, о его предательстве, когда ее родители — вот они, беспокоятся, волнуются? Гордятся… бесконечно, безбрежно гордятся и рады прибавлению в бессмертных рядах. Рады, что не придется расставаться через какие-то полвека. Как можно вспоминать давно умершего человека, если столь дороги теплые взгляды Десятого и вновь начавшие наливаться красками жизни улыбки Третьей? — Ох… — ведьма покачнулась, не подхвати ее Регис, опустилась бы на пол — ноги совершенно не держали, колени подкашивались. — Мэй-тян! — Шестая дернулась к сестре. — Со мной все в хорошо! — та махнула рукой, присаживаясь на парапет. — Только перенапряглась. Всегда трудно не перейти грань и удержать баланс. Кровавым проще стереть с лица земли, уничтожить или, в крайнем случае, удерживать объект, имеющий хоть какие-то физические рамки. Чего нельзя сказать о пламени, тем более, о пламени Шамана. Здесь кровь, только если не придать ей твердую форму, практически бессильна. Однако если твердость разрушится, кровь навсегда утратит все свои свойства и чары — Мэй-тян просто не могла так рисковать, не могла в присутствии двух врагов потерять большую часть своего оружия. — Давайте принесем ее в жертву? — предложила Восьмая, опускаясь рядом с ведьмой, вытягивая свои кажущиеся бесконечно длинными ноги. — Чтобы не заставляла бедных нас волноваться. — Я тебя сейчас принесу в жертву, — Третья повернулась с мягкой, но ядовитой улыбкой. — Реборну. Шестая с облегчением увидела, что в этот раз мама быстрее отошла от потрясения, все же, в отличие от приключений в Лукидонии, Перерождение было предсказано, их предупредили о возможности, то есть вооружили. И они даже в какой-то мере с нетерпением подстегивали, гнали события — лишь бы прекратить ужасающую пытку ожиданием. Плечи Третьей расправились, она вновь стала той, кто способен заткнуть за пояс даже языкастую Восьмую, не говоря уже о более посредственных личностях, в данный момент робеющих в сторонке. — То есть он все еще не знает, откуда берутся мужчины в твоей постели? — никак не могла сдаться вовремя сестра, желтые глаза ее полыхали дьявольскими искрами, те горели, как костры Инквизиции, готовые сжечь неосторожного оппонента. Рядом неожиданно вспыхнула сила Франкенштейна, мрачная, острая, кровожадная, грудь директора ходила ходуном, словно сдерживая звериное рычание. По-прежнему безукоризненный джентльмен, аристократ-перфекционист, которого Шестая впервые увидела в кабинете, но что-то выдавало откровенное не-безразличие по отношению к данной ситуации. Лицо мужчины ожесточилось, отчего Шестая чуть не захихикала, поймав веселый взгляд Мэй-тян: директор выглядел, как разрывающийся на части человек, не способный решить, кого убить первым — нахалку-Восьмую или же незнакомых, неизвестных мужчин, которых уже невольно становилось жалко. Пожалуй, даже глядя на то, как Третья игнорирует темную силу, не сводя взгляда с кошки, готовясь дать отпор, можно сделать вывод, что младшая ведьма вновь оказалась права: мамочка действительно заинтересовалась. — Котенок мой, — Восьмая фыркнула на ласковый тон, каким обычно обращаются к неразумному ребенку. Третья говорила так приторно-светло, что насмешка становилась очевидна всякому, — я не ночую в своей кровати уже третий месяц, поэтому не удивительно, что в мое отсутствие там кто-то заводится. Мне даже интересно, — проговорила она с задумчивым видом, — откуда что берется? — А меня больше интересует, что мы будем делать с ними! — вмешавшийся Тао махнул рукой куда-то в сторону, туда, где по задумке, все еще должны были стоять Старейшины Союза. Даже несмотря на волнение и тревоги, ни мать, ни тем более отец совершенно точно не могли позволить врагам уйти. Да и Старейшины бы не сбежали сами — слишком самоуверенны, считая, что их модификации превосходят все на свете. Вдобавок им было живо интересно, чем же закончится шоу. Однако Шестая не ожидала, что Старейшин остановят буквально — две глыбы льда посмертной воли высились на той части крыши. Толстый и тонкий, пораженные, ошеломленные, не ожидающие подобного, виднелись за полупрозрачной, переливающейся острыми гранями и пиками преградой. Этот лед принадлежал отцу, мамочка, если бы намеревалась заморозить кого-то, захватила бы половину дома. — А что еще с ними можно сделать? — Десятый безразлично пожал плечами и сжал руку в перчатке, только блеснули на лунном свету металлические вставки. Лед зашевелился, задвигался, так сверхъестественно-самостоятельно, как будто имел собственную волю. Модификанты отшатнулись, непроизвольно ощетинились, даже Ямамото встал перед Сейрой, хотя уж он-то должен был узнать технику. Как кристаллы в друзе в ускоренной перемотке познавательного видео, начали отрастать новые иглы и пики, новые копья пронзали воздух своими игольчатыми, бледно-оранжевыми остриями. Повеяло жарким холодом, свойственным данной технике, когда одновременно мороз и жар скользили по коже, белая дымка заскользила по полу, подбираясь к ногам присутствующих. Но лед вовсе не стремился вырасти и распространиться вокруг, его больше интересовало место внутри самого себя, место, занятое чужими, не принадлежащими создавшему кристаллы пламени. И иглы безжалостно протыкали их, вспарывали, заставляли беззвучно кричать, ведь в Колыбели люди по-прежнему живы и понимают все. А затем, когда чужое изуродованное пламя погасло, лед превратился в огонь, забирая с собой тела противников, навсегда стирая их из мира. — Н… — Такеши сглотнул, опустил танцующий от удивления меч. — Ничего себе! Даже Тсуна такого не может! — А Джотто мог. Твоему Тсуне надо больше тренироваться, — наставительно произнес Десятый, отряхивая ладони от метафорической пыли. То, что он был мягче и по большей части не встревал в конфликты, не значило, что мужчина вовсе не любил покрасоваться. Толика театральности была присуща всей Семейке. — Но что теперь делать с еще двумя погибшими Старейшинами? — То же, что и всегда, — повела плечами в равнодушии кошка. — Пусть KSA вышлют отчет с нотками жалобы о том, что Старейшины, которых они сопровождали, нагло выломали дверь в одну из квартир, после чего пропали, в грубой форме отказавшись от упомянутого ранее сопровождения. — Вот скажите, — после недолгого молчания Тао вопросительно, слегка опасливо взглянул на кошку. Он и раньше побаивался девушки, способной гонять всю команду разом, не растеряв своего шарма и элегантности, но теперь, кажется, подозревал в желании захватить мир. — Как вы еще не завоевали весь мир? — Шестая усмехнулась тому, как точно ее мысли нашли отражение в словах хакера. Кошка махнула лапкой и протяжно, красиво прикрывшись ладошкой, зевнула, демонстрируя свое отношение к подобному времяпрепровождению. — Это слишком скучно… Обыденно… Тоскливо… Гораздо лучше вас, мальчики, унизить… ой, то есть потренировать в очередном спарринге. — Унизить — было правильным подбором слова, — буркнул мрачный Двадцать первый. — Знаю, — модификанта поощрили величественным кивком, от которого оборотень скривился, будто проглотил лимон целиком, — но мама требует, чтобы я оставалась вежливой. — Как будто это помогает, — вздохнула с наигранной грустью Третья. — Пора домой, — слова Рейзела прозвучали внезапно, но разбили игровой настрой. Шестая ощутила, как напряглись его руки. — Согласен, — кивнул Десятый. — Нам лучше убраться отсюда. — Если позволите, Мастер, — Франкенштейн поклонился, — я займусь обработкой директора KSA. — Иди. — Слушаюсь. Уже очень скоро вся их большая компания оказалась дома, разделившись на две части уже в самом конце путешествия. Рейзел присоединился к Семейке абсолютно естественно, так, что никто из обитателей общежития имени директора не осмелился задавать вопросы, а Шестая и ее родственники в этом попросту не нуждались. Девушка видела, что у модификантов появилось множество вопросов, вызванных сегодняшними оговорками Старейшин, особенно пылал любопытством взгляд Тао, но в данный момент не планировала отвечать ни на один из них. И хакер молча пообещал вернуться к этой теме позже. Или не возвращаться никогда, если директор напомнит, что здесь задействованы пугающие модификантов мамочка и Восьмая. Впрочем, без того у товарищей имелись богатые темы для размышлений. Сегодня они получили свидетельство силы, у них появилась цель, к которой нужно стремиться — сравняться с достойными противниками и союзниками. Только попав домой, Шестая ощутила, как же на самом деле проголодалась — внутренности скручивало, желудок словно прилип к позвоночнику, сжался. Вдобавок жутко хотелось пить. Горло внезапно пересохло до такой степени, что казалось, внутри покрылось коркой, жутко шершавой, царапающей нежную кожу. Поэтому Шестая сразу же прошла на кухню, поставила чайник, а сама присосалась к бутылке с минеральной водой, найденной в холодильнике. — Кому-нибудь заварить?.. — Нет, спасибо, родная, но у нас другие планы, — мамочка не отрывала взгляда от телефона, меж бровей вновь пролегла встревоженная складка. — Онее-сама в последнее время чувствует себя неважно, — пояснила Мэй-тян, ее улыбка была бледной, полной беспокойства. К каждой возможной потере очередного родственника младшая из ведьм относилась особенно остро, ведь родную сестру она не видела в течение многих лет, отчасти виня в этом себя. — Что с Двенадцатой? — нахмурилась Шестая, теперь она понимала причину внезапного исчезновения старшей ведьмы, хотя та вроде бы тоже должна была присматривать за Перерождением. Но если дело в Волке… — Всего лишь обострение химеризации, та постепенно преодолевает преграды крови, но, думаю, время еще есть. Шестой хотелось нервно рассмеяться: не одно, так другое. Круговерть и нервотрепка не закончатся, пока абсолютно все члены Семьи не пройдут это проклятое преобразование. Однако в отношении Двенадцатой удавалось верить в силу ведьмы, в то, что она обязательно справится: их чары — нечто совершенно особенное, необъяснимое и могущественное. Да и не может же Покровитель рода внезапно оставить их, даже если Кровавые сбросили с себя цепи Долга, Прав и Обязанностей. Или он не имеет права вмешиваться, как тогда, в прошлом, когда Двенадцатую забирали в лабораторию? — Однако все же нам следует наведаться к ней, помочь блокировать приступы, — Третья убрала телефон в карман, ласково улыбнулась, подойдя к младшей дочери и погладив ту по щеке. — Не переживай, милая, мы обязательно навестим тебя. — Я не об этом беспокоюсь, — покачала головой девушка. Разумеется, сестра гораздо важнее возможных душевных терзаний. — Моя помощь не требуется? — Нет. — Онее-сама сильная, справится, мы ей в этом поможем, — в глазах Мэй, как всегда при упоминании Двенадцатой, зажглись звезды искреннего восхищения, едва ли не преклонения. Мэй-тян в самом деле, не скрывая этого, откровенно наслаждалась своим сестринским комплексом. — Если понадобится, зовите. — Конечно. — А вы? — повернулась Шестая к папочке с Восьмой. Шаман моргнул, отстраненность прорицателя покинула взгляд. — У меня снова Вонгола что-то затевает, пойду проведаю. Возьму с собой Восьмую в качестве убойного аргумента. — Убийственного, — хмыкнула Мэй. — Убийственного, — не стал отпираться Десятый, уворачиваясь от тычка острым локоточком под ребра, адресованного ему кошкой. Семья покинула дом так же, как появилась: тихо, незаметно, просто растворилась, забрав почти все свои вещи, оставив вновь порядок вместе с ощущением заполненности, небольшого уюта, что создавали безделушки на полках, разросшаяся коллекция книг по волшебству и притащенный откуда-то из чародейского мира цветок в огромном выпуклом горшке. Щелкнул чайник, и Шестая заварила напиток, тот самый, что когда-то подсовывала Франкенштейну для успокоения. Она понимала невысказанные желания, чувствовала любопытство Рейзела — тому хотелось знать вкус отвара, который так дивно влиял на слугу. Усталость навалилась тяжелым одеялом на плечи, ударила снежным комом по затылку, и холодные ручейки побежали вниз по шее, сковывая, заставляя рот раскрываться в зевках. — Извини, что так долго, — девушка приземлилась на диван рядом с Рейзелом и поставила перед ним чашку. — Они у тебя милые, — легко улыбнулся Благородный и пригубил напиток, просмаковал ощущения на кончике языка, довольный и озадаченный одновременно — все-таки разница весьма ощутима для взыскательного вкуса. Но Шестая лишь усмехнулась и прижалась к плечу, потерлась о него щекой. Тишина между ними всегда оставалась уютной, расслабляющей, разве что теперь где-то там, вдалеке, оплетая их кружевным флером, играла насыщенными органными оттенками невидимая прочим связь. Шестой она почему напомнила медовые соты, по которым текут струйки насыщенно-темного вина. — Ты справилась, и это превосходно, — Рейзел заправил прядь отросших красных волос за ухо, затем нахмурился. — Хотя тебе могут не понравиться некоторые произошедшие изменения. Шестая в ответ посмотрела с усталой ласковостью, глаза закрывались сами собой, веки сделались ужасающе тяжелыми, но не настолько, чтобы не успеть успокоить встревоженного какими-то глупостями Благородного. — То, что я вижу сейчас, меня более, чем устраивает, — сказала она и имела в виду их внутреннее единение, их узы, что прочнее стали и прекраснее узоров мороза на стеклах, их общий пульс и общее дыхание. — А остальное вполне поправимо. Рейзел кивнул, нажал властно на плечи, заставляя улечься к себе на колени. Шестая послушно вытянула ноги, слыша, как над головой делают малюсенький глоток, наслаждаясь напитком и растягивая удовольствие. Последнее, что она видела — это собственная чашка с чаем, а затем темнота затянула ее под мерное, бережное перебирание длинными пальцами красных прядей. — Ты сделала меня счастливым, когда появилась. И вдвойне — когда осталась, — услышала она напоследок.

***

Обычное утро обычного дня. За дверью жужжал робот-пылесос, шумел закипающий чайник. Шестая чистила зубы, смотрела на себя в зеркало и не понимала, почему Рейзел сказал, что ей могут прийтись не по вкусу произошедшие изменения. Цвет волос стал более насыщенным, глубоким и сочным, как алый бархат. На фоне его посветлевшая, растерявшая часть загара кожа выглядела бледноватой, почти белой, как бархат. В ней не было идеальности, гладкости мрамора. Только взглянув в зеркало, девушка поняла причину пораженного вздоха матери на крыше — глаза. Глаза растратили охру и янтарь, растеряли где-то орех, словно его унесло порывом осеннего ветра. Сила Рейзела щедрой рукой плеснула вина, добавила сангрии, чтобы получить красное дерево, немного знакомый, но все же другой, более темный, оттенок. Шестая зажгла язычок пламени, хотелось увидеть, как изменятся глаза, когда она начнет использовать силу. Отец сверкал янтарем, стоило выйти в «гипер-режим», у матери золото загоралось только при использовании дара предвидения. Вопреки ожиданиям девушки, ничего не произошло, лишь вспыхнули алые искры, замерцали звездами. Сила Рейзела откликнулась, вернее… уже их сила? Шестой это нравилось. Сколько ни оттягивай, рано или поздно все равно придется вернуться к неизбежному, сделать то, что не нравится. Шестая давала самой себе обещание, что займется Юрием после того, как исчезнет проблема с Перерождением в Шамана, но… ей жутко не хотелось дергать за нить, хотя бы на миг, всего один раз, уподоблять друга сторожевому псу. Они изменились, больше не та Тсуна, не тот Юрий, что были раньше. Что если… Вихрь не самых приятных мыслей одолевал, кружил в бешеном танце. И какое счастье, что Рейзел отправился домой, иначе начал бы переживать, волноваться. Нет, Шестая должна разобраться с этим сама. Девушка остановилась посреди комнаты, отрешилась от внешних раздражителей, от громких звуков и запахов, прикрыла свои новые-старые глаза, отыскивая в дуге тоненькую нить. Та золотилась пламенем Солнца с приятными янтарными оттенками, медовой глубиной и ласковым жаром. Запах южных фруктов, моря, летнего дня, пыльных дорог и высохших трав у обочин нахлынули на Шестую, унесли часть тревог и волнений. Девушка, колеблясь, коснулась светящейся паутинки, слишком хрупкой, чтобы противостоять штормам реалий, но… по-видимому, эту связь в самом деле лелеяли и холили, раз она выстояла, пережила… Как будто бросили камушек в прозрачное озеро — в разные стороны побежали крохотные волны, расходящиеся кругами, а затем устремились вдаль, на другой конец связи. Ответ, которого Шестая боялась и, признаться честно, не ждала, пришел быстрее, чем она рассчитывала. Будто… Будто Юрий рядом. И она даже знает, где. Быстрым шагом Шестая вышла на крыльцо, сердце грохотало где-то в ушах, рука, сжимающая дверную ручку, потела и дрожала, словно перед первым в жизни заданием. Юрий сидел возле входной двери, вытянув длинные ноги в идеально оглаженных брюках и начищенных до блеска дорогих ботинках, устало прислонив голову с растрепанными соломенными кудрями к стене. Он последовал за их компанией прошлым вечером, просидел здесь всю ночь, не тревожа покоя, в то время, как Шестая отсыпалась на коленях у Рейзела. Когда он поднял глаза, Шестая бестрепетно встретила пылающий взгляд и окунулась в соляную кислоту, которой мужчина был переполнен. Горе, что не уберег, беспросветная тоска, вечно рушащиеся надежды, когда кажется, что вот-вот отыщешь след, но тот вновь оказывается ложным. К ним добавлялись отчаяние и ненависть по отношению к собственному бессилию. Нескончаемая череда «если бы…» терзали душу, заставляли мечтать о несбыточном, чтобы утром вновь вставать, улыбаться, ступая по осколкам ночных сладких сновидений. Все эти годы Юрий жил в агонии, его боль не теряла в интенсивности, не ослабляла напора, не сбавляла темпа, продолжая разрывать кровоточащие, не заживающие раны. Но надежда… Ах, эта надежда… Она позволяла идти вперед, карабкаться, забираться все выше, желая перевернуть Союз, весь мир, дабы отыскать свое. Мужчина перед ней не являлся Юрием-помощником Кромбеля, верным приспешником Союза, перед Шестой сидел ее лучший друг, мальчик-асассин, а по связи неслось разрушительное, всепоглощающее желание обрести долгожданный, мерещившийся все эти годы приют. Сделать мираж явью. Загорелая рука обхватила бледные пальцы, потянула на себя. Юрий прижался к тыльной стороне, потерся гладкой щекой. Их связь была слаба, терялась на фоне уз, связывающих Шестую с Рейзелом. Восьмая вновь оказалась права: слуга останется слугой, он никогда не сможет занять места того, кто является частью тебя. Но Юрий не стремился, он знал свое место, оно у него просто было. А Шестая… Любовь к одному, отчаянная, всепоглощающая, не означает, что она не сможет принять в объятия того, кого почитала когда-то, как своего старшего брата. Лучшего друга на свете. — Моя маленькая госпожа… — Идем, — Шестая потянула его за собой, заставила подняться, позволила защите пропустить чужого человека. Ничего, потом Юрий сдаст кровь, и Мэй-тян добавит его в список гостей. Дверь захлопнулась, девушка прошла к стойке, чтобы заварить чашку чая. Он был ей жизненно необходим. Юрий остался стоять посреди гостиной, оглядываясь по сторонам, словно не зная, какое место ему уготовано. — Ты… Что они сделали с тобой? — обратил он взгляд сентябрьских глаз на девушку, судя по всему, ответ был жизненно необходим. Шестая пожала плечами, разлила чай, достала из холодильника вишневый пирог, принесенный мамочкой. Надо будет поблагодарить… Или наведаться за добавкой. — Генные модификации: скорость, сила, регенерация, некоторые черты животного. Впрочем, все это уже не имеет значения, — она покрутила чашку в пальцах. Юрий подошел, взобрался на стул, и девушка подняла глаза. Они изменились, выросли, повзрослели, но… Она по-прежнему верила ему и верила в него. Ее интуиция, ее обостренное чутье желало видеть Юрия рядом. А он… он, несмотря на невозмутимый вид, был так явственно счастлив. И нуждался в ответах, как путник в пустыне — в глотке холодной, живительной влаги. Он не просто так задал вопрос, он хотел знать, почему… Почему ее не было так долго? Думала ли она о нем хоть секунду? Не винит ли невольного предателя, защитника, вдруг оказавшегося бессильным перед коварством родных его подопечной? — Ты… помнишь меня? Помнишь, как мы с тобой… — Не все. От того времени остались лишь осколки, практически лишенные эмоций. Но картины с тобой, с твоим участием наиболее яркие из всех, — Шестая улыбнулась. — Там, куда я попала, со мной произошел несчастный случай — один из экспериментов вызвал амнезию. Но… Юрий, — она заглянула в сентябрьские глаза, — воспоминания о тебе — одни из самых ярких из того немногого, что у меня осталось от детства. — Прости, — он подхватил руку, сжал в своей большой, узкой, невыносимо горячей ладони, пламя Солнца танцевало в зрачках, золотило радужку. — Прости, что не спас тебя… — Ты бы не смог. Мы были в другом мире, а попасть туда крайне тяжело. Но я… никогда тебя не винила. И всегда хотела найти. В свои слова Шестая постаралась вложить все чувства, обуревавшие ее, все эмоции, что сейчас захлестывали, выплескивались через край. С губ сорвался прерывистый вздох, картинка перед глазами расплылась. — Даже не помня твоего имени, не помня толком внешности, я хотела отыскать тебя. Ты стал одной из причин, убедивших меня вернуться без лишних проволочек. Квест не дал бы ей увильнуть, но она могла оттягивать момент возвращения до последнего, пока не станет нестерпимо больно, пока руки и ноги не откажутся шевелиться. Но жажда узнать свое прошлое, узнать, кого же она так ценила, что звала сильнее родителей, подтолкнули ее принять решение поскорее. Юрий молчал, тяжело дыша. Невысказанные слова струились по связи, та дрожала, не предназначенная для подобного, но один раз, всего один раз эта тоненькая нить обязана продержаться, дабы донести чувства Шестой до адресата. — Я никогда не винила тебя ни в чем. Скорее, это я виновата перед тобой, потому что так задержалась. — Нет! — казалось, сама мысль о виновности девушки противна ее лучшему другу. — Нет, ты выжила, а это главное. Связь успокаивалась, предупреждающе звенела — не стоит использовать ее для подобных массивов информации. Шестая невольно улыбнулась, и Юрий ответил тем же: робко, неуверенно, будто позабыл, как надо улыбаться искренне. От этого губы странно перекосило, подобная улыбка-гримаса выглядела чужой на лице уверенного обычно в себе Юрия. Что бы он ни говорил, Шестая все равно будет немного чувствовать свою вину за то, каким стал друг, что ему пришлось пережить. Потому что хотела бы избежать подобного, пусть даже история не знает сослагательного наклонения. — Можно… можно я с тобой останусь? — Я буду только рада, но ты… — Шестая облизнула пересохшие губы. Между ними остывал чай, пирог оставался нетронутым. — Если ты… Если тебе понравилось в Союзе… В смысле… Если захочешь вернуться… — она проклинала собственное косноязычие. Юрий фыркнул, вновь становясь самоуверенным, изворотливым типом, привлекшим внимание кошки. — Я ненавижу Союз. Теперь, когда узнал, что они были в курсе твоего местонахождения и лгали мне в глаза — тем более. Мое место — за твоим плечом. Прости, но даже ради роли шпиона я не вернусь туда, — категорично, как отрезал, заявил он. И напрягся, словно ожидал, что она воспротивится, заставит вновь бросить ее. Шестая понимала, видела, как изможден товарищ, как почти надломлен, находится опасно на краю. Вернуть его в Союз, пусть даже он знает, что его подопечная вернулась, означало столкнуть человека прямиком в Бездну. Шестая никогда бы так не поступила. — Все в порядке. Поступай, как хочешь. Пирог от мамы был красивым, настолько, что его совсем не хотелось кромсать ножом. Однако, как всегда бывает с готовкой Третьей, при одном лишь взгляде на тонкую золотистую корочку, под которой наверняка целое море сочных, спелых ягод, рот наполнялся слюной. Шестая только-только занесла карающий нож, не успела даже кончиком дотронуться, как щелкнула дверь, ведущая в сад. — Доброе утро, — махнул рукой усталый, то и дело зевающий Франкенштейн. Он мог быть сколько угодно выносливым, не подавать виду, что смертельно ранен, однако в компании своих не намеревался скрываться. — Тсуна, не сделаешь мне чашку кофе? Большую чашку кофе, — немного подумав, уточнил заказ. — Конечно. Тяжелая ночь? Рейзел преспокойно устроился на диване, послав легкую улыбку в знак приветствия, связь согрела теплом и искренней радостью, на которую девушка ответила полнейшей взаимностью, беря с полки турку. — Не самая простая, — директор сел рядом с Мастером, талантливо игнорируя присутствие невозмутимо пьющего чай Юрия. Застывшие у двери модификанты подобным талантом не обладали: их перекосило, рты беззвучно открывались и закрывались, как у гигантских золотых рыбок. — Пришлось поднять на ноги агентство, знакомых, дернуть за многие связи. Однако отчет отправится в ближайшее время в Союз в нужной нам форме. Да, требовалось держать Союз как можно дальше от Лукидонии и Рейзела столько, сколько получится, максимально длительный срок. Иначе начнется противостояние, переходящее в разрушительную войну. — Что… что он здесь делает?! — наконец выдавил из себя возмущенный возглас Тао. — Чай пью, разве не видишь? — Юрий отсалютовал чашкой. — Хотя ты же не снайпер… Но хакер не заострил внимания на язвительной ремарке, разве что сверкнул недобро в сторону довольного жизнью асассина. — Тсуна, только не говори, что ты поддерживаешь идею своей старшей сестры насчет членства этого субъекта в нашем Ордене?! — Ну-у… это было бы неплохо, — Шестая улыбнулась и поспешила погасить конфликт в зародыше. Не стоит сталкивать лишний раз тех, кому предстоит стать союзниками и товарищами, выступать на одной стороне, что бы там ни произошло в прошлом. — Тао, Юрий — мой друг детства. С ним я знакома дольше, чем с вами всеми вместе взятыми. Еще до… до экспериментов. Просто не помнила этого. Между нами связь, как между Рейзелом и директором. Головы всех трех как по команде повернулись к сидящим на диване мужчинам. На лицах светилось нетерпение, жажда подтверждения. Ведь, если есть узы, это означает… Франкенштейн заинтересованно выгнул брови, его больше интересовал сам факт подобной связи между не-Благородными. Шестая его понимала: пламенные обычно создавали лишь один вид нитей: между Небом и Хранителями, однако она совершенно точно своих Хранителей навечно лишена. — Мастер, — уважительно обратился он к Рейзелу, — вы чувствуете узы между Тсуной и Юрием? — Да, — Благородный улыбнулся самыми уголками губ. — Как и она может почувствовать наши, если пожелает. — Как это… вовремя! — ученый соединил кончики пальцев, довольно посмотрел поверх них на асассина. — Особенно в свете последних решений. Юрий, что скажете насчет должности секретаря директора школы? Мне как раз необходим квалифицированный сотрудник, профессионал своего дела. На периферии поперхнулись модификанты, переводя взгляд с одного мужчины на другого, но перебивать директора не осмеливались из-за развитого инстинкта самосохранения, хотя определенно не верили своим ушам, тому, что вообще слышат подобное. — М-м, весьма интересное предложение. — Стабильная зарплата, страхование, нормированный рабочий день, выходные и отпуска… — Заманчиво… — И вы получите возможность через камеры наблюдать за Тсуной круглые сутки, — продолжал соблазнять с видом демона директор. — Эй! — Шестая не знала, как охарактеризовать данное безобразие. Франкенштейн выглядел откровенно… развлекающимся существом, решившим совместить приятное с полезным. — Я согласен! — немедленно откликнулся Юрий. — Что может быть лучше камер? — Стоп! Подождите-подождите! — вклинился между ними Тао. — Давайте не будем торопить события. Мы не можем быть уверены, что он не предаст нас всех и не отправит к своему хозяину, доктору Кромбелю! Кто знает, может, его послали шпионить за нами! — Тао-Тао, — покачал головой Юрий, и Шестая невольно прыснула от этой нарочитой укоризны. Почему-то не получалось относиться к ситуации серьезно, как в первые мгновения, как будто все уже решено, осталось только перевести согласие в звуки, — когда ты успел стать королевой драмы? И почему я этого не заметил? А насчет шпионажа… я асассин, а не разведчик. К тому же, в этой жизни у меня есть только один хозяин, которому принадлежит моя безусловная преданность — это Тсунаеши. Все, что я делал: Союз, модификации, убийства, — было лишь ради того, чтобы разыскать ее. Меня растили, чтобы защищать ее. Правда, связь… эмм… я заключил без ее ведома. — Да, Кавахира рассказал мне, — попыталась успокоить друга девушка. — Кавахира? Древний Шаман? — немедленно откликнулся Франкенштейн. Неужели был с ним знаком? Или просто слышал? Кавахира ведь упоминал собственную заинтересованность талантливым ученым. — Точнее, то, что от него осталось в центре Системы. Он рассказал, как была создана наша связь, так что все в порядке. — Я не могу предать Тсунаеши, только не теперь, когда наконец-то нашел, — тихо проговорил Юрий, на мгновение теряя маску самоуверенной сволочи. Тао переводил взгляд с невозмутимых Франкенштейна и Рейзела на Шестую и Юрия, затем обратно, потом вздохнул, прикрыл глаза рукой. Им хотелось еще возражать, но на стороне Юрия было согласие Франкенштейна, а, значит, молчаливое одобрение Рейзела. Неизвестно, что значило для сотрудников службы безопасности больше. Вдобавок… все они видели, на что способен ради Мастера скованный узами Франкенштейн, как он беззаветно служит, и если тип уз тот же самый… — Когда-нибудь у меня вскипит мозг от всех этих поворотов событий, — глухо произнес он, и это прозвучало как… согласие. Смирение. Модификанты присоединились к остальным на диване, Шестая тут же принялась расставлять кружки, здраво рассудив, что от кофе не откажется никто. — М-м, Тсуна, ты прелесть, — директор немедленно приник к бодрящему напитку, как к живительному источнику. — Божественно!.. Рейзел невесомо поцеловал пойманную руку девушки, когда та присела на подлокотник рядом с ним. Даже Юрий соизволил развернуться на высоком стуле, чтобы поучаствовать в беседе своих новых товарищей. — Стойте! — печенье в руках неожиданно Тао брызнуло в разные стороны крошками, но хакер этого даже не заметил. — Тсунаеши! Он назвал тебя Тсунаеши! И Старейшины говорили про другие миры. А твои родственники похожи на Тсуну, который в Лукидонии… — Кхм, — Шестая слегка смутилась, покраснела, потерла кончиком пальца пламенеющую щеку. — На самом деле, они похожи больше на меня, чем на него. Просто… я немного изменилась после экспериментов. Она не очень хотела это обсуждать, однако Тао достаточно одарен интеллектуально, чтобы дойти до правильных выводов собственным умом. И достаточно откровенен с товарищами, чтобы донести эти выводы до них. Шестой не хотелось прослыть недоверчивой, скрывающей правду, тем более… на самом деле ведь ничего страшного в этом не было. По крайней мере, для тех, кто вошел в круг важных для нее людей. Она знала, что товарищи сумеют понять. — Но это же значит… значит… — глаза гения раскрывались все сильнее, казалось, вот-вот выпадут от возбуждения. — Это значит, что вы все — Тсунаеши! Из разных миров… ничего себе! Шеф, вы знали? — Да. — Что?! И не сказали нам?! — Тсуна попросила не говорить, — невозмутимо продолжал наслаждаться кофе Франкенштейн, пряча в кружке дьявольскую усмешку. Обвиняющий взгляд Тао устремился к девушке, та повела плечами, сбрасывая неуютное ощущение вины. — Мы не особо распространяемся об этом. У каждой Семьи есть свои особенности, о которых те предпочитают молчать. Поэтому… попрошу вас не распространяться о том, что узнали сегодня. — Да, конечно, но… Тсунаеши?! То есть ты могла бы предсказывать события, ориентируясь на другие измерения? Шестая вздохнула, как же она не любила объяснять подобное, но на нее смотрели с интересом, терпеливо ждали ответа, и девушка, чувствуя все еще себя крайне неуютно, все же начала рассказ: — Все миры разные, в их основе лежит не только пламя. Мы — варианты одного и того же человека, но с разными судьбами, характерами… То есть, если бы существовал межмировой поисковик, забив в него мое имя, параметры пламени или жизненные показатели, ауру, предрасположенность… На самом деле, разыскивая нас, ученые использовали множество параметров. Так вот, забив все эти параметры, в каждом мире найдется лишь один человек, им соответствующий. Мы — разные личности, просто изначально очень… походили друг на друга внутренне, по неким характеристикам. Если честно, я не очень вдавалась в эти подробности. Нам удалось разыскать мало документов о самом начале экспериментов. — Ничего себе! — хакер выглядел так, словно Рождество наступило раньше времени. — Но ведь есть похожие на наш миры? — Не совсем, но есть. К примеру, Восьмая была боссом Вонголы. Модификантов откровенно передернуло, зато Франкенштейн оторвался от второй по счету порции кофе, а Юрий заметно оживился. — Но что же случилось? Сию прекрасную леди прогнали с ее поста? Шестая хихикнула, поймала веселый взгляд Рейзела: тот чувствовал ее быстро меняющееся, но, в основном, хорошее настроение. — Нет, просто попросили передать титул младшему брату. Она сама тяготилась своими обязанностями. Так что сейчас с полным правом отдыхает и расслабляется. — Она сейчас здесь? — Юрий огляделся по сторонам, как будто кошка могла выпрыгнуть из-за угла. — Нет, отправилась помогать папе, у него возникли какие-то небольшие проблемы. Девушка сделала вид, что не услышала облегченного вздоха модификантов, Тао сразу расслабился, даже Двадцать первый расправил плечи, улыбнулся мимолетно. — А можно посмотреть другие миры? Шестая до ужаса не любила подобные вопросы, ей не хотелось разочаровывать товарищей, но технология порталов являлась тем, чем Семейка ни с кем не делилась. Только их, сокровенное. — Нет, папа не разрешает. — Ну, во-от… — Лучше скажи, — поспешила перевести она разговор в более безопасное для себя русло, — что у вас с тренировками? Как по команде, все модификанты заерзали, смущенно отвели взгляд. — Тсуна, передай свой сестре, пусть не обижается на нас, пожалуйста, — осторожно начал Такео, — но мы попросили директора об услуге. Чтобы он потренировал нас. — Региса и Сейру с Такеши в том числе, — добавил Двадцать первый. — Для этого мне и понадобился секретарь — мы улетаем на мой остров, а школу оставить не на кого. Кстати, я не смог дозвониться до Третьей. С ней все в порядке? Она сейчас с тобой? Может быть, требуется какая-то помощь? А если… Град вопросов не прекращался, Шестая помнила, что мамочка купила местный телефон, но в другом мире, тем более, в вывернутом Средневековье, тот совершенно точно не работал. А директор уже начал пульсировать темнотой, его тревога набирала обороты, как и масштаб неприятностей, в которые могла бы попасть Шаман-целительница, согласно выдвинутым предположениям. — Все в порядке, не стоит волноваться. Она отправилась на помощь сестре, та приболела. Вряд ли они с Восьмой и Мэй вернутся раньше, чем через неделю. — То есть, мы зря просили директора? — у Тао вытянулось лицо, он стал похожим на обманутого в лучших ожиданиях ребенка. — Восьмая все равно не пришла бы на тренировки?.. — Как это зря? — Франкенштейн недобро сверкнул глазами, заставив модификантов затравленными взглядами срочно искать пути спасения. — Разве вы не желаете стать сильнее? Для полноты картины ему не хватало только дьявольского смеха.

***

Последние несколько дней походили на кратковременный, желанный тропический отпуск после сложного мероприятия. Не затишье перед бурей, когда чувствуется растущее на горизонте напряжение, гудит громовыми раскатами в небе нечто плохое, опасное, а, скорее, полный штиль — гладкость лазоревого моря, сверкающего под лучами полуденного солнца. Отчет KSA отправился в Союз через сутки, полный необходимых, крайне важных подробностей, которые, тем не менее, не раскрывали ничего, но весьма удачно бросали тень на доктора Кромбеля. Квартиру, которую якобы разгромили Старейшины, обыскали, а все улики переслали прямо в руки Союза. Агентство притворялось правильной, законопослушной организацией, расположенной к долгому и плодотворному сотрудничеству, но это был как раз тот случай, когда меньше знаешь — крепче спишь. Чем меньше знает KSA, тем больше у него шансов выжить в грядущей битве. Шестая не сомневалась: битва обязательно состоится. Рано или поздно Союз посчитает себя достаточно сильным, чтобы «сбросить власть Благородных», хотя те, если честно, даже не подозревали, что кем-то «правят». Уже сейчас Старейшины вели себя так, словно являлись богами на земле, а остальные люди — не более, чем надоедливая мошкара под их ногами. Однако в данный момент у них нет определенных улик против расы Благородных, официально Двенадцатого Старейшину уничтожил его же мутант, которого человек не смог удержать на поводке, а приехавшие расследовать преступление коллеги погибли при обыске помещения, арендованного в свое время DA-5. Что весьма подозрительно — погибли в компании личного асассина доктора Кромбеля, чьи следы были обнаружены корейским агентством. При этом они сумели сохранить улики и уберечь квартиру от полного уничтожения. Надо сказать, Франкенштейн проделал грандиозную работу, ему на последних этапах помог Юрий, как знаток модификаций Союза и, персонально, Бонерра. Все должно было быть идеально. Шестая опустила взгляд на стол, который в данный момент протирала, чуть не отполировав поверхность до блеска. Товарищи по кружку домоводства уже сбежали домой, она пообещала закрыть дверь и сдать ключи — это предоставило ей необходимое пространство для размышлений, когда не требуется отвлекаться на окружающую среду. Если честно, страшнее всего было за Юрия, однако друг убедил, что нет ничего страшного в отсутствии свидетельств его гибели. Несмотря на то, что он сопровождал Старейшин официально, в их глазах, как и остальных коллег по управлению Союзом, не являлся достаточно сильной персоной, значит, его вполне могли убить где-то далеко и не оставить следов. Кромбель, более осведомленный об истинных способностях своего подчиненного, решит, что тот столкнулся с поистине могущественным противником, возможно, даже Благородным. Однако не раскроет правду остальному Совету, так как тогда придется объяснять, почему его личный подчиненный и подопытный оказывается в услужении у тех, кто ищет улики против самого доктора и постоянно погибает. Скорей всего, Кромбель попадет если не в опалу, то в настороженную оппозицию. И он просто обязан ответить на такую своеобразную провокацию. Шестую волновало, какие шаги предпримет этот интриган в дальнейшем, но при этом понимала, что в данный момент, пока еще ничего не началось, беспокоиться глупо. Сколько ни рассчитывай вероятности, Кромбель оставался слишком непредсказуемым игроком, а о способностях других Старейшин даже Юрий знал чрезвычайно мало. Ему, как преданному слуге Шамана, раскрывали далеко не все, Кромбель знакомил с особенностями модификаций перед непосредственным внедрением к объекту. К тому же, у каждого Старейшины имелись свои козыри в рукавах, о которых другие знали чрезвычайно мало. К примеру, армия асассинов Кромбеля. Преданные ему наемники, модифицированные лично доктором, сильные, опасные, чьих лиц окружающие не знали. Юрий присоединился к ним сравнительно недавно, и он был единственным гильдейским, кто прошел обучение подлинного наемного убийцы, с их историей, философией и маленькими неприятными сюрпризами. — Если я хотел тебя найти, то должен был стать модификантом. Только им открываются тайны Союза. Он не гордился своим поступком, но и не принижал его. Он пожертвовал собой, но остался человеком. Юрий отказался от привития звериной части, отказался исковеркать свою суть. Шестая… так им гордилась. И была бесконечно благодарна. Как и товарищам, пытающимся принять бывшего врага в компанию. Правда, им еще только предстояло привыкнуть к манере общения Юрия: вечным язвительным подколкам, тонкой иронии на грани с издевательством… Однако стало гораздо веселее, права была кошка. Особенно, когда Юрий отказался от выдвинутого Тао — сквозь зубы, с кислой миной — предложения вступить в Орден рыцарей Рейзела. Со всем возможным достоинством, как умел — мягко-насмешливо, Юрий сообщил, что не может защищать другого человека, кроме Тсунаеши. Он звал ее полным именем, не принимал номера, как будто не мог поверить, словно убеждался снова и снова. А еще… Только в его произношении… только он мог звать ее по имени, и Шестая чувствовала, что то действительно принадлежит ей. Ведь за обыкновенным «Тсунаеши» Юрия скрывались пять лет: младенец, к которому привязали юного убийцу, маленькая девочка со сбитыми коленями, хрупкий цветок бумажной лилии на раскрытых ладонях. Он вкладывал это в ее имя, и Шестая чувствовала, как хочется откликнуться. Ни в чьих больше устах «Тсунаеши» не звучало так по-настоящему… ее. Только от своего нынешнего имени, теперь уже подлинного, она не собиралась отказываться. Печенья аккуратно легли в красивые полупрозрачные пакетики, девушка завязала бантики из тонких зеленых ленточек. Надо будет завтра угостить одноклассников — ребята волновались из-за отсутствия аджосси, Тао и Такео, Региса и Сейры. Даже директора упомянули в своих бесконечных монологах, хотя теперь имя Франкенштейна шло в одной строке с именем Юрия. Новый секретарь очаровал всех школьниц своей экзотической внешностью. Шестая весело писала Франкенштейну в перерывы между его тренировками, что очень скоро директора Ли подвинут с пьедестала, станут рисовать меньше, перейдя на новое лицо. В конце концов, все модификанты являлись личностями яркими, по которым вздыхали девушки, но Франкенштейн и Юрий были отчаянно красивыми, каждый по-своему. Что не мешало юным школьницам. — Привет, это тебе, — Шестая поставила один из пакетиков перед Рейзелом. Благородный сидел в темном классе, на своем привычном месте и подставлял лицо врывающемуся через раскрытое окно ночному городу. Ветер развевал отросшие черные волосы, ставшие самую малость длиннее, чем были при первой встрече. — Спасибо, что дождался. — Это не трудно, — Рейзел поднялся, скользнул вперед. — Мне нравится место, которое построил Франкенштейн. — Он построил его для тебя. Чтобы ты мог чувствовать себя обыкновенным. Но девушка не произнесла этого. Рейзел не нуждается в словах, он знает, что двигало его слугой. Знает это и Шестая. Их последние дни наполнены романтикой, как сказала Юна, хихикая про свидания, но с типичными человеческими ухаживаниями времяпрепровождение Шамана и Благородного имело мало общего. Они просто сидели на крышах домов, смотрели дурацкие ролики по Ютубу — про кошек, собак, животных, путешествия. Рейзел выглядел зачарованным, не отрывал взгляда, на этот раз перед ним открыт весь мир. Шестая в такие моменты спускалась, брала еду на вынос из ресторанчиков или кафе и снова забиралась на крышу, делясь «добычей». В этом было так мало высказанных чувств, столько — переданных, пойманных по связи. Впервые она поняла, что значит не нуждаться в словах. Рейзел любил новых товарищей, но хотел провести время только с ней. Хотя бы немного. — Куда отправимся сегодня? Они уже мельком побывали в двух парках, хотя Шестая мечтала затащить туда Рейзела при свете дня. Интересно, как выглядел бы великий истинный Ноблесс, кормящий уток? — Я хотел бы кое-что показать тебе, — Рейзел протянул руку. — Идем? — Куда угодно. За спиной кто-то вежливо откашлялся. Шестая подскочила от неожиданности — присутствие Рейзела оказывало на нее дурное влияние, она мгновенно забывала об окружающем мире, сосредоточившись только на своем партнере. Из тени вышел Юрий со свертком в руках. — Прошу прощения, но, прежде, чем вы покинете здание школы, я бы хотел передать Тсунаеши подарок ее дражайшей матушки. — Если назовешь ее так в ее присутствии, она тебя точно покусает, — заметила Шестая, рассматривая содержимое свертка. Внутри оказался комплект одежды, чем-то напоминающий ее предыдущий, по крайней мере, водолазка точно была похожа, но вот штаны и куртка… — Подобные знаки внимания от чудесной женщины не могут огорчать, однако, ответь мне, как нужно назвать твою сестру-Восьмую, чтобы меня покусала именно она? Шестая прыснула, покачала головой и отмахнулась от друга. Как назвать кошку, чтобы та покусала, а не выпотрошила в ответ морально, она не знала. — Третья просила переодеться немедленно, как только получишь подарок. — Тогда я в туалет. При ярком свете стало видно, что брюки были прямыми, облегали ноги, а мощные ботинки заменили изящные полусапожки на устойчивом каблуке. Куртка тоже оказалась приталенной, более изящной, уже не скрывающий половую принадлежность снайпера. К счастью, водолазка не претерпела изменений, разве только, как все остальные вещи, стала насыщенно-черной. — Мам, — Шестая зажимала телефон плечом и щекой, прыгая на одной ноге, пытаясь одновременно одеться и выразить все возможное возмущение. — Спасибо за подарок, но я теперь вынуждена переодеваться в школьном туалете. — Милый мальчик этот твой Юрий, — хмыкнула Третья, — отлично подобрал время для вручения посылки. — Мам, — Шестая выпрямилась, ее отражение недовольно поджимало губы. — Снайпер должен быть незаметным… — Так будь. Солнышко, у куртки капюшон по-прежнему имеется. А то, во что ты была одета раньше… Толпы неупокоенных твоих жертв ходили бы за мной и жаловались, что их убил самый некрасивый, лишенный вкуса снайпер. На самом деле, — тут мама отключила жеманный тон эксперта моды, вновь став собой, — это была давняя идея Восьмой, которой мы все дружно проиграли в карты. — Так и знала! Черт! То есть «все дружно»? — Ну-у… Кто-то же должен был сделать одежду, обувь, а вот надеть все это тебя могла заставить только я, но увы, все ускользала из шулерских пальчиков котенка. До последнего времени… — Ох… Шестая невольно рассмеялась — чего еще ожидать от Восьмой? Этот костюм… он больше походил на стиль Лукидонии, разве что без пугающих золотых вставок. В самом деле незаметный и… зачарованный. — Родная, — тон матери потеплел, Шестая почти видела этот ласковый, любящий, но немного снисходительный и теплый взгляд, — эта одежда из усовершенствованной ткани, наши поработали над формулой. К тому же, она, в отличие от предыдущих версий, зачарована ведьмами. — Двенадцатая, она… — в горле встал комок страха. — Жутко боится не успеть, — согласилась Третья. — Поэтому будь паинькой, не отказывайся от ее дара. Не сейчас, пожалуйста, — уже тише попросила молодая женщина. Шестая прислонилась к холодному зеркалу, взглянула в глаза цвета красного дерева, больные, испуганные, состроила гримасу, долженствующую обозначать кривую улыбку. Двенадцатая боится умереть и не успеть обеспечить их всех защитой, но все, что она может — это бесконечно зачаровывать одежду, обувь и амулеты. Пусть те не защитят от прямого удара, но помогут стабилизировать состояние в случае кровотечения. Да мало ли еще каких способностей приплела испуганная ведьма! Шестая слишком любила сестру, чтобы отказаться от ее дара, даже если это означало выполнить дурацкую просьбу Восьмой, с которой та приставала с самого начала — стать более стильной убийцей. — Поняла, мам. Я позвоню ей, поблагодарю. — Умница. — А Восьмой скажи, что Юрий собрался кусать тебя. Из трубки донеслись злобное кошачье шипение и веселый пламенный смех. Шестая сбросила вызов. По-видимому, сестрица лечится у матери, раз получила возможность обыгрывать в карты и подслушивать разговоры. Настроение улучшалось, ведь ее ждет ночь с Рейзелом, который определенно замыслил некий сюрприз. Но когда девушка вошла в кабинет, застала там нежданных гостей. Молодой, сухопарый мужчина с темными волосами, а рядом с ним — мальчик в полосатой кофте и с огромными кругами под глазами, словно не спал целое столетие. — Что… — Это Кальвин и Марк, мои коллеги по группе асассинов доктора Кромбеля, — любезно представил их Юрий. — Мы просто хотели узнать, что же стало с нашим товарищем, — оскалился мальчишка, меж пальцев мелькнули какие-то склянки. — Никогда бы не подумал, что ты предашь доктора Кромбеля и станешь работать в школе. — Чудеса случаются, — поджал плечами секретарь директора, затем повернулся к Рейзелу. — Идите на свидание, не беспокойтесь, я здесь сам разберусь. Благородный кивнул, подал руку подошедшей Шестой — асассины не двинулись с места, загипнотизированные взглядом Юрия, дрожа перед ним, как мартышки — перед удавом. Они боялись, боялись своего товарища, воспитанного, выращенного подлинным асассином. Тот ни капли не сомневался в собственных силах. Как и в том, что свидетелей не следует оставлять в живых. Шестая верила ему, как себе. Когда они уже были за два здания, сзади оглушительно громыхнуло, а затем полыхнуло пламя Солнца, чистое, незамутненное, прекрасное. Сжигающее дотла. Интуиция подсказала, что противников больше нет. Какими бы сильными ни были асассинами, им не равняться с выучкой Юрия, его балансом между человеческой сутью и модификацией, его мощным пламенем, которое способствует ускорению реакций тела. Юрий был боевиком, убийцей, а не просто наемником в худшем понимании этого смысла, он специализировался на убийстве, в то время, как пришедшие в гости бывшие товарищи… на чем-то другом. Девушка не знала, на чем именно, но пообещала себе, что обязательно спросит. — Мы пришли. Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась ночная Корея, ее деловой центр сменялся спальными районами, высоченные небоскребы — обычными домами, но это определенно была одна из самых обыкновенных, ничем не примечательных крыш без каких-либо намеков на неожиданные сюрпризы. Шестая недоуменно посмотрела на Рейзела, но тот уже стоял в воздухе, в шаге от края, по-прежнему протягивая руку. — Идем. Только не прыгай. У девушки перехватило дыхание, когда она поняла, чего добивается ее Благородный. Сколько раз она видела, как он и Франкенштейн не просто перепрыгивают с крышу на крышу, а словно идут по воздуху? Это входило в способности расы, которыми Рейзел поделился с ученым, когда тот стал его слугой, но… Шестая никогда не думала… Страх перед сломанными костями, перед новой болью проиграл доверию, которое девушка питала к Благородному. Под ногой опасно пульсировала, балансировала пустота, но стоило каблуку оторваться от твердой поверхности, нога ступила словно… У Шестой не находилось слов, чтобы описать прямую и одновременно упругую поверхность. Сила стелилась под ноги, мостом направляла дорогу, указывала путь, но ее не видели обычные люди. Шестая стояла на воздухе, это было… — Рейзел… — подняла она растерянные глаза. Ноблесс сделал пару шагов назад, выпуская руку. Девушка от страха пискнула, но не провалилась. Ее сила, его сила — они лучше знали, что делать в подобных ситуациях, как безусловный рефлекс, как бесконечная родительская поддержка. От необычного ощущения перехватывало дух. А Рейзел поклонился, как делали мужчины, приглашая дам на танец. — Позволишь? Шестая молча вложила пальцы в крепкую ладонь, скользнув по упоительной гладкости, ощутив биение жизни под нежной кожей. И, словно повинуясь неслышной команде, Резонанс взвился в воздух, запели скрипки, бархатной нитью влилось пиано, но все перекрывал орган. И Рейзел закружился, увлекая за собой, сначала медленно, неуверенно, подстраиваясь, а затем все быстрее и быстрее. Они были созданы друг для друга, примыкали один к другому подобно половинкам единого целого. Шестая чувствовала каждое движение, тело реагировало на намерение Рейзела прежде, чем успевал осознать это разум. Под ними сияла огнями ночная Корея, гудели машины, а орган звучал и звучал, обволакивал гармонией мелодии, наконец-то единой без малейших отступлений, кружил, рождал в душе нечто… Нечто прекрасное, естественное, самое… замечательное и восхитительное, отчего хотелось плакать. Рейзел смотрел так… Шестая не могла найти описания, а потому просто прижалась к груди, позволяя силе нежных, уверенных рук оберегать себя. — Ну, надо же! — разрушил гармонию чей-то резкий, дерзкий голос. — Искали улики против Тринадцатого, а нашли двух Благородных! Их было трое: двое мужчин и женщина. Даже пафосные белые плащи с золотым шитьем не могли скрыть очертаний их фигур, как и светло-каштанового локона, выбивающегося из-под одного капюшона. Вдобавок они излучали просто дьявольскую мощь. Шестая со своим обострившимся чутьем сумела распознать… нечто звериное и… Благородные? — Кадис Этрама ди Рейзел-ним… — один из мужчин откинул капюшон, показав усталое, бледное, с тонкими морщинами-лучиками под нижними веками лицо. В красных глазах светилась усталость и печаль: огромная, неизбывная. Так люди, не одобряющие собственный выбор пути, но не имеющие возможности свернуть, все же идут до конца. — Зарга Сириана… Давно не виделись. Благородный усмехнулся, криво, натянуто, пересиливая себя. — Да… действительно, давно. — Это… — тихонько спросила Шестая, когда Рейзел осторожно поставил ее на крышу. Сейчас было не время для экспериментов. — Да. Один из предателей Лукидонии. Зарга дернулся, словно его ударили эти слова, лицо на мгновение исказилось от душевной боли. — Так вот как вы о нас думаете… Если вы живы… Почему не вернулись в Лукидонию, Рейзел-ним?! — После того дня я погрузился в сон и лишь недавно смог пробудиться. На лице Благородного отразилось потрясение, смешанное со страхом. Он будто бы вовсе не ожидал, что сон Рейзела продлится так долго. — О чем вы говорите?! Что это за молокосос? — второй мужчина откинул капюшон, явив миру синевато-бледную кожу и внушительную металлическую челюсть, благодаря которой чем-то напоминал Терминатора. — Восьмой Старейшина, вам лучше замолчать… — попытался остановить его Сириана, но киборг определенно не хотел ничего слышать. — Какого замолчать?! Седьмой, это же образец номер Шесть… Изменившаяся, конечно, но все лаборатории Союза будут драться за возможность исследовать ее. Рука Рейзела на талии потяжелела, окаменела, да Шестой и самой хотелось потянуться к пистолетам, холодящим бедра сквозь брюки. Отдав сумку Юрию, она тем не менее оставила при себе оружие. Как знала, что нужно так поступить. Лаборатории, значит? Как будто ее можно этим напугать! Да она лучше сдохнет, чем вновь окажется в опасной стерильности безличных стен. — И вообще, нас послали разобраться в смерти других Старейшин. Теперь мы знаем, кто виноват! — мужчина вытянул руку, вокруг ладони завихрился энергетический поток. — Убьем их, а тушки отдадим на эксперименты! Его атака была быстра и одновременно — на удивление медленна. Шестая знала, что сможет в любой момент увернуться, или Рейзел прикроет ее щитом, но совсем не ожидала, что летящий в них голубоватый, как разряд молнии на фоне небес, луч разобьется о фиолетовый полукруг с шипами, который выглядел как вырванный насильно кусок огромного колючего шара. За спиной металлически звякнуло вынимаемое из крепления оружие. — Камикорос, травоядные!