"Целую вас до дна души" или "Reutrouvailles"

Мне пришлось раз пять чиркнуть зажигалкой прежде, чем смог подпалить конец сигареты. Я уже подумал, что и она приказала долго жить, но вовремя понял, что у меня просто трясутся руки. Дрожь унять не удалось, поэтому лишь сунул в карман, сжав их в кулаки, больно впиваясь ногтями в ладонь. Не помогло. Пепел от начавшей тлеть сигареты падал на белый широкий подоконник рядом с декоративной ёлочкой в нелепом горшке. Кисло усмехнулся старой, будто из другой жизни, глупой шутке. Получилось немного истерично. Окно было угрожающе открыто настежь. Стенька постоянно так делала, особенно среди ночи, говорила, что так легче дышать. А я все боялся, как бы она, такая хрупкая, но сильная, не выпала. Дурак. Ветер пробирает до костей и уже не понимаю, из-за него ли я так дрожу… У Стени все время были холодные руки, она никогда не носила тапочки, хотя где-то под диваном валяется пестрая пара, и целый ворох теплых пледов раскидан во всей квартире. Дым аккуратно вылетает в окно. Она жутко боялась за мое здоровье и ворчала, но ей втайне нравилось смотреть на меня с сигаретой: и на то, как я наклоняюсь к маленькому огоньку, и на то, как выпускаю колечки изо рта. Но ненавидела запах. Как и я. Последнее время она сама курила, ей было уже нечего терять. А к горькому и гадкому вкусу привыкаешь. Мы курили только, когда нестерпимо тосковали друг по другу или когда было плохо. Я дымил, как паровоз. Жутко хотелось пить, но я знал, что нельзя. Не сегодня. Хотя чего уж? И так последние три дня от меня перегаром разит за версту. И вот я, как кретин, стою посреди собственной кухни в костюме. Он сидит хорошо. Так, будто я просто устал и не спал несколько суток подряд, эдакий работяга, задолбанный всем миром. Ха. В соседней комнате слышны шорохи: это Рома вслушивается, боится оставить меня одного. Думает, я опять сорвусь. Он прав. Но сегодня нельзя. Завтра снова уйду в запой или прыгну под поезд — неважно. Пробирает невольной благодарностью к этой молчаливой поддержке, жгучим и горячим стыдом за то, что повесил все хлопоты и заботы на них, и неконтролируемым раздражением, мыслью: «Как вы смеете меня жалеть?» Разве знают они, как она неловко потирает нос, когда смущается? И смеётся так живо и немного неуклюже? И как она вжимает голову в плечи, когда случайно громко хлопает дверью из-за постоянного сквозняка. И вечно сладкий чай повсюду. И запах кофе по утрам, который она научилась варить специально для меня, и бутерброды с сыром. Ночные посиделки до рассвета, до последнего звонка будильника, когда уже всюду опоздал. Так, хватит, нельзя об этом думать, иначе сорвусь. Я впервые за три дня вошёл в квартиру. Она кажется такой пустой и чужой. Только кот жалобно тычется мордой в ладонь. Не понимает, что происходит. И смотрит своими карими, как у нее, глазами, и будто слезы. Прости, кис. Тяжело тебе пришлось в последнее время. Переживал за нас, идиотов. Сначала уехали надолго и отдали тебя Марине, потом резко вернулись, и все провоняло лекарствами. А потом… Она пропала. И я. Три дня домой не возвращался, как вообще не сдох в какой-нибудь канаве. Потерпи, милый, я тебя ещё на пару дней Марине отдам, а потом… Посмотрим. Сейчас надо кое-как привести себя в подобие порядка, забрать кое-какие вещи и снова покинуть этот дом на неопределенный срок… Пока все не станет хотя бы сносно. Хотя что я несу? Уже не станет. Как же пить охота. И курить. И… твою мать! Ударяю в отчаянии кулаком по столу. За стеной закопошился Рома. Ха. Ну да, сейчас за мной, как за психопатом, глаз да глаз. Я откидываюсь головой к холодной стене и замираю во мгновении. Оказывается, сигарета давно истлела. И, кажется, немного щипало в глазах и что-то соленое оставило след на щеках. Когда Рома пришел за мной и время на часах уже приблизилось к отметке «пора», я был в странном апатичном состоянии. Но это было явно лучше, чем очередной срыв. Рома, старый добрый друг, сейчас смотрящийся немного нелепо в этой черной рубашке и костюме с застывшим беспокойством на лице, подождал, пока я умоюсь, выкину ставшей пустой пачку сигарет, и, ни слова не говоря, проводил меня туда, где сегодня похоронят заживо, казалось, меня самого. Мы пошли. *** Я еле смог выгнать всех из квартиры. Они боялись. Чего? Что я подожгу в истерике дом? Ну… может. Нужно доказать Роме, что я в порядке. Мышцы на лице болели из-за притворной улыбки. Только сейчас понял, что именно из-за нее ребята думали, что я не в себе. Потом еле выпроводил Марину. Отдал ей кота. Она беспокоилась за меня. Не знаю, что сказала ей Стеня, но похоже в ее планах присматривать за мной. Но сейчас ей самой было плохо, да и понимала она, что хочу побыть один. А ей, к тому же, было куда и, самое главное, к кому возвращаться. Кот не хотел уходить. Да, у Марины хорошо, но он будто что-то чувствовал, ему невдомёк, что творится с его хозяевами. Но кто будет слушать, пускай и мудрого, но все же кота? После ухода всех созданий, стало оглушающе тихо. Нет, обычно любил эту умиротворяющая атмосферу, но в ней я ещё сильнее тосковал по кротким и осторожным объятиям родных рук. Сейчас же было нестерпимо больно и пусто. Хотелось выть, кричать и рвать струны на гитаре, стирая пальцы в кровь. Но гитара была в нашей комнате. А туда я ещё не был готов зайти. Хотелось пить, но почему-то вместо того, чтобы тянутся к бутылке, я лезу к шкафчику с чаем. Его столько, что можно было бы открывать свой магазин. Тут же была заначка сигарет и лекарств. И тут я замер. Среди бесчисленных пакетиков с травами лежал один единственный блокнот. Немного потрёпанный, но все равно аккуратный. Негнущимися руками я взял его и раскрыл. На меня пахнуло ирисами, хной и… лекарствами. Это было она и я, кажется, исчез. Привет, мой хороший. Я уже безумно скучаю. Ты, конечно, тоже. У меня совсем немного времени, пока ты пошел договориться на заправку о бензине и ищешь чего перекусить. А заодно собираешься купить ещё и карту, которую я, якобы случайно, потеряла. Извини уж. Не знаю, как часто смогу писать сюда так, чтобы не спалиться, да и почерк будет скакать из-за неровной дороги. Но я же всегда хотела вести дорожные заметки. И вот наше путешествие. Подольше бы оно не кончалось, подольше бы я продержалась. Хей, не волнуйся, все будет отлично. Все будет, это же мы! Ну а теперь, без предисловий, о наших приключениях и моих чувствах. Надеюсь успеть, пока ты не вернулся… Она закончила цитатой Цветаевой: «целую вас до дна души». Глупенькая, ты и есть моя душа. Я читал взахлёб всю ночь. Кажется, звонил телефон. Не знаю также, когда от бессилия и наконец упавшего с плеч отчаяния просто осел на пол. Но всей душой, в чье существование так она верила, понимал, что даже сейчас Стенька сумела согреть меня своим теплом, приласкать. Помнил лишь каждый день, добрый день, пережитый с ней, и глупая улыбка не сходила с лица, пока по щекам позорно текли слезы. Я дрожал и хотел выть от тоски в сердце. От невозможности снова ее прижать к себе, вдохнуть запах ее волос, почувствовать мягкие и пылкие губы. Как же я устал, родная. Как же я устал. Каждое твое слово полно немого посыла «улыбнись, милый, ну давай, я же так люблю твою улыбку…» Она не решалась крикнуть «живи», знала, что это меня убьет, сломает. Но я чувствовал ее слезы и нежелание расставаться со мной. Прости, родная. Ты куда сильнее меня. И мое глупое сердце давно заполнено одной лишь тобой. Отходных путей нет. Я не смогу. Чувствовал, как позорно дрожат руки и текут слезы. Губы сводило от нестерпимого желания целовать тебя и курить. Еле встал на шатающиеся и негнущиеся ноги. Оказывается, уже рассвело. Вспомнил в один миг сотни, тысячи восходов солнца, что мы встретили вместе и порознь. И всю мою жизнь, бестолковую, без тебя, и каждую твою улыбку, каждый лучик света, застрявший в волосах. Каждый шаг до знакомого шкафчика казался бесконечным. Наконец, вот она, спрятанная пачка сигарет. И стройный ряд лекарств. Я даже не заметил, как зачем-то схватил одну из баночек сильнодействующих обезболивающих. Зачем? Медицина ещё не научилась лечить сердечную тоску. Снова осел на пол. Как оказалось, с бутылкой вишнёвой водки. Не знаю, сколько я пил. Сколько выл, терзаемый струнами души. Кажется, что-то разбил. Не знаю. Я вспомнил все. Каждую улыбку и взгляд, каждый поцелуй и объятие, каждый жаркий стон и каждую ее слезинку, стертую моей рукой. Все, чего не передать словами. Вспомнил и других девушек, не похожих, не понимающих, не родных. Вспомнил семью и друзей, которые тоже потеряли ее, которые не знали ее, не знали меня. Подумал, что поступаю как свинья. Она бы не согласилась с моим решением, может, даже кричала бы или плакала. Но Стенька, как и всегда, поняла бы. Я вспомнил всё. Все, кроме того, как жить без нее. Высыпал на руку все таблетки, что остались в банке, и залпом проглотил, запив последними каплями алкоголя, терпкой горечью осевшей на губах. Прости. Как же я скучаю по тебе. Тоска, кажется, съест заживо. Скорее бы я исчез совсем. Так устал. Так устал… Глаза слипались, я засыпал. И мне чудились ее мягкие руки, зарывающиеся в волосы, скользящие по моим солёным щекам, и ее тихий, но такой отчётливый и родной голос: «Милый, ты сегодня перебрал, пойдем уже домой?» Мои глаза закрылись. Я, наконец, впервые за долгое время уснул спокойным сном. И снилась мне, какое счастье, именно она. Наконец-то.