"Целую вас до дна души" или "Reutrouvailles"

Одно из самых худших времен в моей жизни было то, когда ты просыпалась среди ночи в слезах, а я не мог тебя успокоить. Прижать к себе, выпить всю твою боль до дна и поцеловать, чтобы ты забыла о собственном страхе. Это было худшее время, когда ты просыпалась одна в холодной кровати, разрываемая болью, а я спал, не зная ни о чем, где-то далеко, за сотни километров. Конечно, нас тогда ломала тоска от невозможности быть рядом, когда так хочешь обнимать, зарываться в волосы и щекотать дыханием, но каждую ночь я умолял все высшее в мире, умолял неловко, неумело, умолял о том, чтобы ты спала спокойно. Потому как, если бы ты проснулась среди ночи, убиваемая одиночеством, а меня бы не было рядом… Поэтому, когда-то не просыпающийся ни от какого шума, я сразу же открывал глаза, когда слышал тихое сопение носом, сдавленный всхлип или, как сейчас, едва уловимый шорох покидаемой кровати. Мигом схватил ускользавшую в темноте руку и потянул на себя маленькую хрупкую фигурку, усаживая к себе на колени. Я бы не спутал этот звук ни с чем. Будто чувствовал где-то внутри, когда милая моей душе вставала за стаканом воды, а когда от того, что что-то внутри напугало ее. И пусть она разумом будет понимать, что все это глупость, но девичье умное сердце выло от боли. Поэтому мне не нужно было смотреть, как ранее застывшие в глазах слезы, ринулись наружу. Я просто целовал их, зарываясь в волосы. Не нужно было видеть, как она закусывает губу, сдерживая всхлип, которого бы стыдилась, и машет руками, как бы оправдываясь. Просто ловлю их и прижимаю к своей груди, чтобы она слышала не пугающий голос своего сна, а мое, родное ей, сердцебиение. Не нужно мне даже напрягать слух, чтобы узнать, что лепечет, оправдываясь перед самой собой, так тихо, едва открывая губы. Я просто шепчу, доставая звуки из самого сердца. Тише, моя маленькая, я рядом. Я рядом. Так будет, пока ей не хватит сил рассказать, что напугало ее сейчас. И я буду слушать. Внимательно, представляя сам эти картины и поражаясь ее смелости и внутренней силе. Не буду перебивать. Просто буду слушать, пока ее рассказ не перескочит на что-то другое, тоже важное, как и все, что говорят ночью. Будем говорить, я, она, о том, что пугает, о том, что волнует, о том, что значит для нас многое. Узнавая друг друга за эти ночи так, как не узнавал никто в наших жизнях до сей поры. Потом разговор собьется на более простые темы, я предложу рассказать ей ночную сказку, чтобы отправить спать, но милая не захочет меня отпускать. Ни за что. Легко перескочит с темы на темы, когда я буду желать доброй ночи, ласково замурлычет, чтобы забыл, что хотел отправить ее спать, превратит нежный завершающий поцелуй в страстное начало, пока я не сдамся и не вовлекусь в ее игру. Чтобы снова узнать ее всю и забыть обо всех невзгодах, заставить ее больше не сдерживаться и сходить с ума от ее жаркого голоса. Чтобы утонуть в ней. Снова встретить рассвет сладкими стонами. Чтобы потом, устало взглянув на часы, залезть в душ и, увы, лечь спать, сгрести ее в охапку и проклинать будильник через пару часов. А если осталось совсем мало, то отнести на кухню, заварить на пару терпкого кофе, прикинуть, сколько еще осталось и можно ли отпроситься. И опоздать везде и всюду, просто потому что ни я, ни она не научились отпускать друг друга. И не научимся никогда.