Спокойствие, женишок

Мы бредём по снегу обратно, к вагону. Оба молчим. Китнисс задумалась о моих словах. Мне тоже есть о чём подумать. Я поклялся себе никогда не вспоминать о ней. Это воспоминание, словно молния, ударило неожиданно, без предупреждения. Уже у вагона я вспоминаю, что не только я сегодня ошарашен и погружён в мысли. - Знаешь, всё могло быть гораздо хуже, – говорю я, похлопывая Китнисс по спине. Я и сам-то не верю в свои слова, но это максимум, что я мог сейчас из себя выдавить. Она кивает. На этом наш диалог заканчивается. Я, слегка пошатываясь, бреду к себе в купе. Мне нужно то ли подумать, то ли напиться, толи забыться. А может быть всё и сразу. Я выуживаю из-под стола початую бутылку, с хрен знает какой жидкостью, и опустошаю её тремя глотками. Закрываю глаза. Красноватые блики начинают метаться под моими веками, но я игнорирую их. Мозг туго соображает, но это в самый раз. Если бы я мог сейчас объективно судить о расположении вещей, я либо удавился бы, либо напился. Что я, собственно, и сделал. Открываю глаза, смотрю в потолок и снова закрываю их. Хочу отключиться, но перед глазами встаёт образ Роксаны. Я резко вскакиваю, и бутылка, попавшая мне под руку, летит в стену и разбивается со звонким стуком. Я не вспоминал о ней уже более десяти лет, так какого чёрта она снова и снова начала возникать в моём сознании? Почему Китнисс так резко и неожиданно напомнила мне эту девушку? Они совсем не похожи. Роксана была рыжей бестией, которая покоряла одним своим взглядом. О Боже, как же я за ней ухлёстывал. Да не только я один. Она покоряла всех. Большие зелёные глаза, рыжие волосы, курносый носик и тонкие губы, она была лучом света среди всех серых жителей Шлака. Мне нравилось добиваться её. Я любил конкурировать, а обскакать всех её обожателей – дело чести. А после победы в Квартальной бойне… О Боже, я мог заполучить любую девушку, но остался верен той, которую добивался. И она стала моей. Правда, не на долго. Не знаю, была ли она заложницей чувств, но я любил её, а она была со мной. По той, или иной причине, но она была со мной. Перед пятьдесят первыми Голодными играми, Сноу ясно дал мне понять, что элита желает получить победителя Квартальной бойни в свои владения. На балу, в честь моей победы он даже показал мне, кто именно желает меня в первую очередь. Это была пухлая дамочка, окрашенная в розовый цвет. Она надула пухлые губки и помахала мне рукой. Тогда я усмехнулся и отказался от этих «привилегий», на что Сноу открытым текстом продиктовал мне, что будет с моей семьёй. Я только усмехнулся. Наивный был. Думал, весь мир мой, думал, что легко смогу защитить свою семью. Считал себя всемогущим. Я же победил на Квартальной бойне. На бойне, где в два раза меньше шансов на победу. Только на какой игре я бы не победил, мне никогда не переиграть организаторов. Я понял это после смерти мамы, после убийства папы, после того, как моего брата «случайно» завалило в шахте. После мучительной смерти Роксаны на Пятьдесят первых Голодных играх. Воспоминания вихрем проносятся в моей голове. Будто и не было этих лет. Будто только вчера я победил в Играх, чем повлёк за собой стаю смертей. Я резко открываю глаза и сажусь на постели. Хочется выпить ещё. Чтобы просто отключиться на несколько дней. Но завтра мы прибудем в Одиннадцатый. Нужно быть если не как огурчик, то уж хотя бы не шататься на сцене. С этими мыслями, я заталкиваю желание напиться куда подальше и пытаюсь уснуть. Просыпаюсь довольно поздно, от жуткой боли в голове. Чертыхаясь, разыскиваю одежду, не особо заботясь о её красоте, и вываливаюсь в тамбур. Именно вываливаюсь, потому что идти я просто не могу от боли в голове. Мне помогает встать проводница. Она спрашивает, не нужна ли мне помощь, но не смотря на то, что она нужна, я отмахиваюсь от неё и прошу оставить одного. Перед глазами всё плывёт, и я пытаюсь хоть как-то сосредоточиться на том, что я должен делать дальше и зачем вышел из купе. Наконец, меня осеняет, и я плетусь по вагонам, ища больничное крыло. Если, конечно, оно тут имеется. Пройдя поезд вдоль и поперёк, я не нахожу ничего похожего на больничное крыло и наконец решаю спросить у проводницы, где я могу избавиться от этой головной боли. Она что-то лепечет о том, что такое не предусмотрено, и как я понимаю, ничего полезного для меня у них нет. - Не предусмотрено, – язвительно отзываюсь я. - Значит, алкоголь предусмотрен, а избавление от похмелья нет? Ну да, вы наверное думали, что после выпитого я буду пребывать в эйфории ещё неделю, а потом и вовсе начну летать от передоза счастья. Она снова что-то пищит в оправдание и протягивает мне какую-то коробочку. Я не собираюсь даже пытаться понять её ломаный язык и просто читаю этикетку. «От головной боли», а сразу дать мне это она не в состоянии была? Я бурчу что-то неразборное ей в ответ, хотя сам готов расцеловать её, но это не в моих правилах. Тащусь по коридору к своему купе и попутно задев дверной косяк валюсь на пол. Проклиная поезд, на чём свет стоит, я встаю и вижу перед собой Цинну. У него ужасный вид. Однако он слегка улыбается и помогает мне встать. - Трудная выдалась ночка? – спрашиваю я. - Та ещё, – вздыхает стилист. - А ты, я смотрю, тоже не очень счастливо выглядишь. – кивает Цинна. - Да так. Выпил немного. Думаю, мы оба поняли, что я приуменьшил свои распития. Я вдруг вижу за его спиной огромную стойку с одеждой. Явно для Китнисс. - Это… - я указываю на наряды, но он перебивает меня. - Наряды для всей поездки. Что-то ещё не доработано, но я уже завершил большую часть. Несколько секунд мы молчим, а затем он на выдохе выдаёт эту фразу: - Китнисс очень красивая. Я всегда стараюсь подчеркнуть это. Подчеркнуть её естественную красоту. Я вспоминаю вчерашний разговор на фоне закатного неба и, наконец, до меня доходит. Закат. Роксану убили на закате. Именно закат вытащил наружу те воспоминания. Китнисс это – Китнисс. Роксана это – Роксана. Я Плотно закрываю рыжую в своей памяти и отвечаю: - Да. Китнисс красивая.