God's Gonna Cut You Down

      Эта пытка продолжается несколько дней кряду. Иосиф, раз за разом зачитывая еще с детства вызубренные строки Священного Писания, сам тайком наблюдает за безмолвной, неподвижной грешницей. Которая с каждым днем начинает все острее понимать – она обречена.         Кажется, помощник стала догадываться и о причинах своих долгих, беспробудных снов, лишенных миражей и образов. Ее настороженный прищур, обращенный в сторону чашки с дымящимся чаем, вызывает у Отца лишь слабую ухмылку.          Он делает это ради ее блага. Сны обладают коварным свойством вселять тревогу в людские души, а помощник и так слишком измотана и слаба, чтобы давать отпор ночным кошмарам.         К чести помощника, она смиренно терпит ежедневные чтения, которые идут уже по кругу, кажется, седьмому. Старается отключиться, мыслями перенестись куда угодно, лишь бы не слышать этого спокойного, вкрадчивого голоса, который затекает прямо под кожу и едким туманом обволакивает разум.       И который непременно преследовал ее в кошмарах, если бы помощнику они вообще снились.         Когда Иосиф понимает, что силы его натренированных за долгие годы проповедей связок на исходе, он закрывает книгу и хмуро глядит в сторону тумбочки. Очередная нетронутая порция еды, которую он попросту переводит. Помощник, выходит, объявила бойкот. Молчание, неповиновение и голодовка.          Что ж, если подумать, в клетке Иакова грешница провела без еды добрых дней семь.          Вот только Иосиф не был своим старшим братом. Намеренно морить помощника голодом он не собирался. Ему тоже нелегко принимать случившееся и смиренно следовать воли Господа. Но он старается.          Должна начать стараться и она.       Иосиф накрывает женское плечо своей рукой, жест, ставший уже традицией завершения их своеобразных чтений, а следом наклоняется к помощнику и шепчет на ухо:         — Не начнешь есть – я насильно буду запихивать в тебя еду, бог мне свидетель. И можешь даже в этом не сомневаться.         Она молчит, но Иосиф чувствует, как грешница начинает дрожать всем телом. Ободряюще проведя рукой по ее напряженной спине, Отец уходит, позволив помощнику разразиться рыданиями в гордом одиночестве.       В следующий раз она явно ждет Иосифа. Об этом ему говорит напряженность в женском лице и слабый блеск сомнения в глазах. Сид не успевает и шагу сделать, когда грешница решает прервать свое безмолвие.         — Я так больше не могу. — голос ее сипит, а покрасневшие глаза свидетельствуют о том, что к спасительному чаю девушка даже не притронулась.          Иосиф молча смотрит на нее, сложив пальцы в замок, и всем видом показывает, что готов слушать дальше.         — Не могу проводить дни напролет прикованной к постели, — она делает паузу лишь для того, чтобы набрать в легкие больше воздуха. — У меня болит спина и ноги. Мне нужно ходить, двигаться, что-то делать. И пятиминутной прогулки до ванной и обратно недостаточно.       Отец продолжает прожигать ее чистым и уверенным взглядом, от которого ей всегда не по себе.          — Так я сойду с ума быстрее, чем ты этого хочешь, — добавляет она, пытаясь тем самым достучаться до рациональной и здоровой стороны личности Иосифа Сида.         — Просишь освободить тебя?         Помощник слабо кивает, с досады прикусив губу. Самой тошно от всего этого. Она фактически умоляет его о милосердном снисхождении, а Отец, разумеется, только наслаждается ее страданиями.         — Освободить, чтобы ты, вновь поддавшись своим грехам, попыталась меня убить? Или одолеть, тем самым доказав, что мои слова и случившийся Коллапс не имеют для тебя никакого значения?         — Нет.         — Нет, что?         — Я не буду этого делать. Клянусь.         — Твоим словам нет веры, помощник, — с досадой качает головой Иосиф. — Устами твоими говорят грехи, желающие прорваться наружу и взять над тобой контроль.         — Господи, просто сними эти проклятые наручники! — взрывается она, а в глазах застывают яростные слезы.         Ведь она действительно находится на грани. Отчаяние непосильным грузом давит на виски, а безнадега гложет душу как прожорливый дикий зверь. Сперва ее психику спасал пережитый шок, но с каждым днем рассудок будто начинает мутировать и сводить хозяйку с ума. Практически круглосуточного хоровода одинаковых безумных мыслей помощник уже не в силах терпеть.         — О чем я и говорил, — только и произносит Сид, усаживаясь на стул и раскрывая книгу. — На чем мы вчера остановились? Ах да. Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть, и был, и грядет, Вседержитель…

Только Он – твердыня моя и спасение мое, убежище мое: не поколеблюсь. Псалтирь 61:7

      — Если ты хочешь, чтобы я начала есть, — произносит в следующий раз помощник, указывая на тарелку в руках Иосифа. — я буду делать это только на кухне. Как все нормальные люди.       Отец долго молчит, замерев в дверном проеме. Грязно-желтый свет коридорных ламп остро выделяет его напряженную фигуру. Он выглядит недовольным и пугающе непредсказуемым. Но отчаяние помощника сегодня берет верх над страхом.       Иосиф тихо вздыхает и подходит к постели. Медленно, до ужаса медленно. Помощник невольно закрывает глаза, готовясь к неизбежному. Ей все еще сложно поверить, что Отец не желает ей смерти.       Но когда в тишине слышится знакомый щелчок, оповещающий, что железные оковы больше не роднят ее с постелью, она шумно и облегченно вздыхает.          Однако Сид даже не думает выпускать ее запястий из своей руки, бережно, но крепко стискивая их. Пара несчастных секунд, и помощник таращится на свои руки, протянутые вперед словно выпрашивая подаяния. На перебинтованных запястьях сомкнуты те же проклятые наручники, поверх них покровительственно лежит широкая ладонь Иосифа.         — И что дальше? — несмело интересуется она.         — Мы идем ужинать, как ты и хотела, — только и отзывается божий вестник, утягивая ее прочь из осточертевшей комнаты.       Он ведет ее по коридору неспешно, позволяя привыкнуть к вертикальному положению тела. Ноги с непривычки подкашиваются и дрожат, отчего помощник невольно хватается за руку Сида, пытаясь сохранить равновесие.         Когда они проходят мимо знакомой красной комнаты Датча, она автоматически сканирует взглядом помещение. Ведь в сейфе хранилось оружие, а на столе находился своеобразный центр связи старика. С радиопередатчиком.         Иосиф заводит ее на маленькую кухоньку, усаживает за стол и ставит перед ней тарелку с консервами и зеленым горошком. Она чувствует, как теплые мужские ладони накрывают ее плечи, а в голове стучит одна лишь мысль о передатчике.         — Все намного проще, когда усмиряешь свои грехи, верно? — интересуется Иосиф, на что помощник лишь слабо кивает.       Отец садится напротив, складывает руки и начинает молиться. Помощник же отчаянно пытается понять, как можно обвести вокруг пальца того, кто, кажется, знает все твои действия и мысли наперед.         Она безумно голодна, поэтому без зазора берет вилку в руки и начинает есть. Наручники даже не мешают, но они нужны не для этого. Это напоминание о том, что пока помощник не заслужила доверия Отца.         Трапеза идет в молчании. Грешница выглядит изможденной, над левой бровью рана уже начинает затягиваться, превращаясь в тонкий бледный шрам, который будет украшать лицо помощника до конца жизни.         Иосиф внимательно изучает ее, понимая, что грешница это чувствует. Она намеренно таращится в свою тарелку, тем самым пряча от цепкого взгляда Отца собственные глаза. Сил в ней остается все меньше, борется эта женщина скорее на инстинктах, но Сид прекрасно видит, как грешница устала. Физически, морально, психически. И душевно.       — Можно еще? — нерешительно просит помощник, исподлобья все же поглядывая на Иосифа.          В неоново-синем свете, идущем от пустующего аквариума у дальней стены, глаза Отца кажутся бездонными, в них можно разглядеть океан спокойствия и темную пучину одновременно.         — Ты не наелась? — спрашивает он, бросая взор на стремительно опустевшую перед женщиной тарелку.          Она мотает головой с таким видом, словно в голоде есть нечто позорное. По крайней мере, помощник прекратила упираться и бунтовать, это не может не радовать.         — Жди здесь, — чуть улыбнувшись, говорит Иосиф, поднимаясь со своего места. — И, молю, не делай никаких глупостей.         Он произносит это так, словно давно знает о ее мыслях, которые помощник так старательно от него прячет. Женщина напряженно вслушивается в удаляющиеся, практически неслышимые шаги, так несвойственные мужчинам подобным Иосифу, а затем медленно встает и направляется в комнату Датча.         Здесь ничего не изменилось, лишь на одной из стен, где раньше висела карта округа с информацией о Сидах, отсутствуют фотографии Вестников. Помощник бросается к столу, не позволяя возникшей и плещущейся безрассудной надежде затмевать разум.       Но она сразу же застывает, заметив разбитые экраны видеонаблюдения. Наручники нисколько не мешают ей перебирать разрезанные в клочья провода, ощупывать металлические и пластиковые осколки бывших гарнитур и аккумуляторов. Даже когда интуитивно становится ощутимо присутствие в помещении еще одного человека, помощник не сразу поворачивается к нему.         — Что же ты наделал? — произносит она, дрожащими пальцами сдавливая края дубового стола.          Ответа нет, поэтому помощник все же оглядывается. Иосиф смотрит на нее хладнокровно и безмятежно, а от его снисходительного и торжествующего взгляда хочется волком выть.          — Это была надежда, — указывая пальцем на разбитое радио, шипит помощник. Ярость застилает ей глаза, вырываясь наружу горькими слезами. — Последняя надежда на спасение.         — На что ты рассчитывала? Что сможешь поймать чей-то сигнал? Что сумеешь позвать на помощь?          — Да, черт возьми! Да, я надеялась на это!         — Как ты еще не поняла, что никто не придет? — качает головой Иосиф. В насыщенно-красном освещении он мерещится помощнику выходцем из Преисподней, но никак не живым человеком. — Мир погиб, прими же это наконец, дитя.          — Не может такого быть! Это невозможно! Остались еще люди, кто-то выжил, я это знаю, я верю в это. Не могла вся проклятая планета сгореть от пары бомб.       Слова помощника огорчают его. Иосиф пытался достучаться до нее с их первой встречи в церкви. Ведь еще в ту ночь он так ясно видел мучительное сомнение в ее глазах. Но каждый раз что-то или кто-то отвлекало ее, не позволяло словам Отца распахнуть затуманенный взор помощника на мир. Увидеть истину, почувствовать божественное знамение, которое так остро ощущал Иосиф практически всю свою жизнь.         Вот и сейчас призраки давно сгинувших людей, ее друзей, ее теперь уже мертвой старой семьи, не дают Иосифу пробиться к заветной душе помощника.         — Мы тут погибнем, — с горечью стонет грешница, прижимая ладони к лицу. — Ты обрек нас на смерть. Неужели ты этого не понимаешь?          — Господь защитит нас, — отвечает Сид, с укором глядя на скорчившуюся грешницу. — Разве тебе не ясно? Ты уже спасена. Тебе нечего бояться. Когда придет время, мы…       — Сволочь! — шепчет с ненавистью помощник, впервые глядя прямо ему в глаза. Без страха, без опасения. — Ты просто чокнутый. Даже не понимаешь, насколько ты чокнутый.         — Когда придет время, — продолжает Отец, строго глядя на грешницу. — мы выйдем на свет, пройдем к Вратам и вступим в новый, священный мир. Мы попадем в Эдем. Так будет, я видел это. Господь говорил мне о подобном много раз. Все уже произошло, дитя. Твое сопротивление и неприятие лишь отголоски прошлого, которое ты не в состоянии отпустить.          Она смотрит на него во все глаза, понимая, что это конец. Иосиф Сид – сумасшедший. Это было понятно с самого начала. Но даже сейчас он просто не понимает, в какой капкан загнал не только помощника, но и себя самого.       Пытаться вразумить его бесполезно, сопротивляться тоже не имеет никакого смысла. Это психопат со стажем, подмявший под себя сотни, тысячи людей. Помощник обречена, наконец-то она поняла это. Все кончено.         Грешница не произносит больше ни слова. Понурив голову, она проходит мимо Иосифа. Тот даже не собирается ее останавливать, наблюдая за ней с легким интересом.          Знает, что она сломалась. И теперь душа ее почти готова принять Господа. Иосиф победил, от этой мысли на сердце мужчины становится неописуемо сладко и легко.         Позже он находит грешницу на кухне, сидящей на стуле и глядящей в стену пустым, обреченным взглядом. Даже когда Иосиф подходит к ней, берет ее руки в свои и снимает наручники, помощник не двигается. Она, наконец-то, все осознала.       — Господь привел тебя ко мне, чтобы я спас твою душу, — тихо говорит отец, опустив ладонь на женскую голову. — Хочешь ты этого или нет, но я не отступлю. Все случившееся лишь доказывает верность моих слов и действий. Бог жаждет, чтобы я спас тебя, дитя.         Помощник не смотрит на него, лишь неспешно поднимается с места и двигается в сторону раковины. Иосиф наблюдает за ее действиями, горячо надеясь, что душа ее наконец готова для божественного исцеления.          Когда помощник вновь оборачивается к нему, и Отец замечает в руке ее кухонный нож, он лишь слабо смеется, качая головой.          — Оставь это, — он говорит с ней как с нелепым ребенком, но в удивительно спокойном женском лице ничего не меняется. Лишь глаза слабо блестят, выдавая полнейшее отчаяние своей хозяйки. — Ты не убьешь меня, помощник. Ты не сможешь этого сделать.          — Да, не смогу, — хрипло отвечает она, подходя к Иосифу.        Он не дергается, не пытается отстраниться, потому что знает как страшно грешнице остаться одной в этом месте. Настолько страшно, что она готова терпеть присутствие рядом такого человека, как Иосиф. Вот только когда помощник подходит почти вплотную к Отцу и заглядывает ему в глаза, внутри его зарождается сомнение.          Ее рука обхватывает его, сухую и теплую, и вкладывает в нее нож. Наконец на бесстрастном лице божьего избранника проскальзывает тень непонимания и даже изумления.          — Давай же, — шепчет помощник, наводя его руку на свой живот. — Я знаю, ты хочешь это сделать.          Она сжимает его запястье и остро чувствует бешеный стук пульса. Мужская грудь часто вздымается, а синие глаза темнеют, пропуская наружу мрачную, истинную сущность Иосифа Сида.          — Ты хочешь этого больше всего, — не унимается помощник. — Я уничтожила все, что было тебе так дорого. Вторглась в твои владения и устроила там хаос. Разрушила твои планы, просто потому, что мне так хотелось.         Другая его рука скользит вверх и замирает на ее затылке, чуть притягивая помощника ближе, отчего острие ножа упирается ей в область желудка.         — Я убила твою семью. Неужели ты так просто это оставишь? Твоих братьев. Сестру. Милую Веру, Иакова. Иоанна.          Он пристально смотрит на нее горящими ненавистью глазами. Желание проткнуть ей живот до боли соблазнительно дергает нервы.         — Я нисколько не жалею, что убила их. Я рада, что твои проклятые братья сдохли. Убила бы их и во второй раз. Даже глазом не моргнула.       Его пальцы больно сжимают ее затылок, оставляя на коже красные полосы. Помощник чувствует как взвинчен Иосиф, от его тела так и разит наэлектризованной яростью. Она позволяет себе сомкнуть глаза, готовясь к острой, невыносимой боли. Возможно, за этим последует несколько часов агонии и страданий, зато потом не будет ничего. Лишь желанное спасение.          Но Иосиф вместо этого шумно вздыхает, закрывает глаза, как это сделала помощник, и соприкасается с ней лбами.         — Я никогда не желал тебе смерти, — также тихо отвечает Отец. — Я лишь желаю спасти твою душу.          Он чувствует, как вздрагивает помощник, а с уст ее срывается еле слышимый всхлип. Отец медленно открывает глаза и встречается взглядом с влажными от слез глазами грешницы.          — Твоим грехам не сломить меня, — это он говорит еще тише.          — Трус, — шипит с ненавистью и отвращением помощник, отталкивая его от себя.          Она собирается сбежать, не зная куда и зачем, ведь ее последняя попытка спастись таким образом из лап Иосифа не увенчалась успехом.        — Во всем этом только твоя вина, — хрипло говорит Отец, разглядывая нож в своих руках. Он зол, потому что помощнику удалось разбудить в нем гнев. Грех, который Иосиф, казалось, поборол уже давно. — Твои друзья не смогли спастись только из-за тебя.         Помощник стоит к нему спиной, но по ее сутулости, напряженным плечам и понурой голове Иосиф понимает, что произнесенные слова ранят ее. Но он не может остановиться, позволяя злости на время завладеть его душой.          — Уничтожив наши бункеры, ты обрекла на верную смерть не только мою паству. Твоим друзьям некуда было бежать, негде спасать свои никчемные жизни, потому что ты, помощник, лишила их такой возможности. Разрушая бункеры, ты тем самым тешила собственное самолюбие и гордыню, пытаясь доказать окружающим свою силу и власть. Господь избрал тебя, и только поэтому ты находишься здесь, дитя. Будь моя воля, то я оставил тебя там, сгорать заживо в праведном огне. Но ты даже этого недостойна. Ты наказана за собственные грехи. Тебе жить с мыслью о том, что своими же руками ты подписала смертный приговор всем жителям округа.         Она молча выслушивает его, не двигаясь, будто бы даже не дыша. Слова Отца подобно заточенной стреле летят прямо в цель. Она знает, что и сейчас Иосиф прав, как обычно, этот человек прав во всем.          Помощник, постояв с минуту, просто уходит прочь из кухни, оставив Иосифа один на один с негодованием и легким отвращением. 

Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших. От Марка 11:26

      Все же Иосиф жалеет о тех словах, брошенных в сторону помощника в порыве гнева. Прошлое давно осталось позади, это нужно понять и принять. Сколько бы злодеяний ни делала эта женщина, она может быть прощена Господом. Она уже им прощена. Так же, как прощена и Иосифом.          Он тоже не безгрешен, самые сильные, непоколебимые грехи навеки вырезаны на его теле. Он помнит о них каждый раз, глядя в зеркало. На груди помощника выведен лишь один грех, но на деле их намного больше. Иосиф это чувствует. Он это знает.          Отец не собирается отрекаться от своего дитя. Поэтому зайдя в комнату и не застав на постели помощника, Иосиф лишь садится на кровать и складывает руки на коленях.          Из ванной комнаты доносится звук льющейся воды, а постель еще хранит остатки тепла человеческого тела. Иосиф шумно вздыхает, морально готовясь к тяжелому разговору. Помощник не умеет слушать, не желает слышать и понимать. Какие еще доказательства ей нужны, чтобы она поверила в Господа? Поверила в Отца?       Иоанн так и не понял, что такого Иосиф нашел в этой женщине. Его младший брат зверски ревновал ее, ненавидел, но в итоге даже он сумел осознать, что именно Бог вел ее по их земле. Иосиф надеется, что перед смертью брат даже успел полюбить ее. То, о чем молил его Отец. Ведь они все должны любить эти неприкаянные, потерянные и заблудшие души. Кроме них, у этих несчастных грешников нет никого. Только они были их спасением.         Иосиф знал, что помощник пришла в его жизнь, чтобы разрушить ее. Против воли Господа идти нет никакого смысла. В видениях она всегда шла рука об руку со смертью, ступая по костям, окруженная пламенем. Она – главное испытание Иосифа Сида. Помощник должна была уничтожить его мир, лишить его всего, чтобы потом он мог помочь ей переродиться в нечто прекрасное, нечто божественное.         Отец сидит на постели несколько минут, размышляя о необъяснимой воли Господа и его планах, а затем в груди его внезапно начинает рокотать странное чувство тревоги. Он бросает взволнованный взгляд на приоткрытую дверь, из щели тянет свои бледные щупальца пар, а шум открытой воды глушит звенящую тишину бункера.       Он не понимает, абсолютно не понимает резкого чувства полной паники и даже страха, которые взялись в нем из ниоткуда. Иосиф, сам того не осознавая, бросается к двери и распахивает ее.          Клубы пара мгновенно застилают ему глаза. Он делает шаг, и под ногами тут же раздается звонкий хруст. Опустив голову, Сид видит осколки зеркала, которое, похоже, раньше висело над раковиной.          Следующее, что видит Иосиф – тянущиеся к его ногам со стороны душа струи алой крови, которая вытекает из вспоротых вен мертвенно-бледной грешницы.