God's Gonna Cut You Down

      В «Крыльях любви» этой ночью шумно и душно. Мэри Мэй признается, что уже отвыкла от подобного. На ее губах играет счастливая улыбка, а глаза задорно блестят в свете неоновых вывесок.          Она подмигивает помощнику и вкладывает в ее руку бутылку с холодным пивом. За счет заведения. Пастор Джером и Ник тут же поднимают свои напитки и выкрикивают тосты в честь Грозы эдемщиков. Их поддерживает весь бар, а помощник лишь криво улыбается, взглядом выискивая путь на волю.          От такого количества внимания голова идет кругом. Пока она пробирается к выходу, с ней успевают чокнуться раз двадцать, потрепать по больному плечу и даже ухитриться сфотографироваться. Конечно, она же теперь знаменитость. Герой. Та, кто убила Иоанна Сида.       На воздухе сразу легче. Помощник поднимает голову и смотрит в темное небо, усыпанное узорами из звезд. Тихая, спокойная ночь в Фоллс Энде. Хотя, разве радостные крики людей, фейерверки и музыка, доносящаяся из каждого дома или автомобиля, могут сойти за тишину? Народ празднует освобождение от гнета садиста Иоанна. Празднует его смерть словно наступило четвертое июля*.          От этого на душе тошно. Иоанн был монстром, но даже его убийство что-то сломало внутри помощника. Это так неправильно, убивать одних, чтобы защитить других. Помощник закрывает глаза, стараясь отогнать прочь дурные мысли. У нее просто не было выбора, ведь так?          Она даже не замечает, когда рядом с ней появляется Джоуи Хадсон. Какое-то время они стоят в тишине, разглядывая далекие горы, в которых, по словам Датча, орудуют натренированные и безумно опасные банды Иакова Сида. Джоуи все еще в своей форме, в руках она крепко держит практически пустую бутылку пива.       Адски хочется курить. Когда помощник просит сигарету у проходящего мимо парня, а он глядит на нее как на живую рок-звезду, Хадсон тихо смеется, слабо качая головой.         — Не знала, что ты куришь, салага.         — Не позволяла себе этого уже лет пять, — с наслаждением выпустив из легких дым, отзывается та.         — Ну, и какого это? — интересуется Джоуи, но заметив непонимающий взгляд собеседницы, добавляет: — Быть героем?          Помощник пожимает плечами, делая очередную затяжку. Никотин стремительно растекается по венам, а с непривычки голова от дыма приятно кружится. Но зато щемящая истерия на уровне диафрагмы сразу отпускает, позволяя наконец-то расслабить мышцы и нервы.         — Я, правда, безумно благодарна за то, что вытащила меня из того адского места, — помолчав, говорит Хадсон. На ее усыпанном синяками и ссадинами лице уже нет улыбки, а темные, печальные глаза неотрывно глядят куда-то вдаль.          — На моем месте ты поступила бы также. — не сразу отзывается помощник, на что Хадсон еле заметно передергивает плечами.       Она видит, как Джоуи некомфортно быть среди людей. В ее сторону то и дело летят взгляды, полные сострадания и зверского любопытства. Хорошо еще ни один придурок не додумался до того, чтобы напрямую спросить: — Слушай, а что же с тобой делал Иоанн Сид в своем бункере, а?         За такой вопрос помощник бы точно дала в морду. Хадсон же сделает это непременно. Она знает, творившееся с Джоуи в бункере младшего Сида навсегда оставит неисправимый след в ее психике. О таком не расскажешь, наверно, даже личному мозгоправу.         Немного помявшись, помощник все же крепко сжимает ее плечо. Хадсон слабо улыбается, накрывая ладонью ее руку. Так они стоят пару минут, глядя друг на друга, явно думая каждая об одном и том же. Иоанн Сид заслужил смерть.         — Так что же дальше, салага? — интересуется Джоуи, когда помощник убирает руку и ставит почти полную бутылку пива на крыльцо бара.       — Стэйси и шериф все еще в плену у Сидов, — отвечает помощник, взглядом зацепив припаркованную на соседней улице машину. Здесь она может без проблем брать все что душа пожелает, люди будут только рады оказать помощь спасителю Фоллс Энда. — И необходимо найти маршала, если тот еще жив. Им нужна помощь.          — Хочешь, я поеду с тобой?         — Нет, — качает головой помощник, оправляя ворот своей куртки и стараясь не обращать внимания на испачканный в чужой крови рукав. — Лучше оставайся здесь и помоги Джерому и Мэри Мэй. А я займусь Иаковом и Верой.          — И Иосифом! — бросает вдогонку Хадсон. — Этот сукин сын должен получить по заслугам.         Помощник кивает, но внутри снова шевелятся сомнения. Когда она уже подходит к машине, за ее спиной раздаются быстрые шаги. Интуитивно она хватается за набедренную кобуру, но это оказывается всего лишь Хадсон.          — И еще кое-что, — запыхавшись, произносит та, взяв лицо помощника в свои ладони и заглядывая ей в глаза. — Ни при каких обстоятельствах не смей сдаваться, салага. Ты меня поняла?

Жало же смерти – грех; а сила греха – закон. 1-е Коринфянам 15:56

      Его переполняет гнев.         Года три назад одна из прихожанок Иосифа на исповеди призналась, что ее младший сын крайне недоволен действиями Отца и открыто осуждает верность Проекту со стороны родной матери.         Однажды он решил заглянуть на ферму к этой семье, чтобы лично убедить мальчишку в том, как тот заблуждается, отвергая Господа, который говорит с людьми устами Иосифа. Не успел божий вестник и порог переступить, как на него налетела заплаканная женщина и начала визжать, будто ее сын пытается покончить с собой.         Иосиф тогда без проблем выломал дверь и вытащил щуплого юнца из ванной, до краев наполненной окровавленной водой. Пока его мамаша носилась по всему дому как курица с отрубленной головой, Отец не давал парню отправиться на тот свет раньше срока.       Волей Господа мальчик выжил, и в качестве реабилитации отправился к Вере на блаженное исцеление. Мать его тогда была вне себя от счастья и гордости, не обращая внимания на отчаянные крики сына, когда того насильно запихивали в белый фургон.         Этих горе-самоубийц Иосиф тянул из лап смерти десятки раз. Боже, даже милую Веру он лично вытаскивал из петли, когда та, в приступе очередной ломки, решила, что мир больше не нуждается в ее существовании.         Признаться, он не ждал подобного от помощника.          Иосиф уже не помнит, как поднимал ее с залитого водой пола и безуспешно пытался привести в чувство. Как судорожно останавливал кровь и перевязывал руки, отчаянно моля Всевышнего о милосердии и спасении этой глупой, безумно глупой души.       Она никак не хочет приходить в себя, и Сид, кажется, впервые за долгое время чувствует подобие страха. Если Господь решит забрать ее, то что останется делать Иосифу? Ради чего был весь этот путь? Чтобы в итоге он оказался совсем один?         Грудь ее слабо поднимается и тяжело опускается, свидетельствуя, что хозяйка пока находится на грани между жизнью и смертью. Иосиф осторожно прижимает пальцы к ее шее и считает пульс. Тот еле пробивается сквозь холодную кожу.          — Идиотка, — шипит он, опускаясь на стул и устремляя на помощника полный негодования взгляд.         Грехов в ней больше, чем Отец мог предположить. К гневу и гордыне присоединилось еще и уныние. Он и не сомневается, что в будущем откроет в этой душе и другие грехи. Если помощник, конечно, выживет.         Тихо вздохнув, Иосиф осторожно берет ее руку в свою. Ледяные женские пальцы кажутся несгибаемыми, на костяшках заметны розовые шрамы, оставленные частыми драками с людьми его паствы.       Неужели она так сильно ненавидит его, что предпочтет грешную смерть, нежели принять слово Отца? Пути Господни, действительно, неисповедимы. Иосиф перестал задавать Ему вопрос «почему». Он принял помощника как дар, посланный Богом. Дар, ставший для всей его семьи проклятьем.         Он закрывает глаза и начинает молиться. Это единственное, чем Иосиф может сейчас помочь. Он не врач, всего лишь избранник божий. Все в руках Всевышнего, и Отец молит его о спасении.          — Дай ей еще один шанс, Господи, — шепчет Иосиф, крепче сжимая ее тонкие пальцы. — Обещаю, я сделаю все, чтобы она очистилась и уверовала. Она будет достойна Эдема, клянусь. Просто дай мне возможность все исправить. Она будет самой чистой, самой светлой, лишь не забирай ее душу сейчас.       Кроме нее, у Отца никого больше нет, и от этой мысли Иосифа бросает в пот. Несправедливо, что из всех выжила лишь та, кто даже не хочет верить.         Но он не должен жаловаться и горевать. Бог так решил, значит, на это есть причины, пока что сокрытые от понятия Иосифа.         Мысли о помощнике занимали его думы еще с момента зарождения бунта в округе, когда начали приходить первые вести об отбитых аванпостах, освобожденных неверных и десятках убитых последователей «Врат Эдема».          Уже тогда он не хотел видеть эту женщину мертвой. Он хотел видеть ее сломленной, обретшей истину, очищенной. Это было бы полным триумфом, неоспоримым доказательством силы, которой Иосифа наделил сам Господь.          Но все сложилось иначе. Как бы Иосиф ни старался, какие доводы ни приводил, ей всего было мало. Ей и сейчас этого мало.        Иосиф так уходит в свои мысли, что не сразу замечает как помощник медленно открывает глаза. Она таращится в потолок невидящим взором, и лишь слабая боль в пальцах сообщает о том, что она, кажется, до сих пор жива.          Когда она безуспешно пытается вытащить свою руку из его слишком крепкой хватки, Сид вскидывает голову и практически удивленно глядит на лицо помощника. До ужаса белое, словно бумага.          — Господь тобой очень недоволен, — выдыхает с осуждением Иосиф.          Помощник с минуту смотрит на него пустым, гнетущим взглядом, а следом лишь закатывает глаза и снова обращает взор в потолок.       — Ты хоть понимаешь, какую глупость совершила? — не унимается Отец, сдвигаясь на самый край стула и впиваясь в нее требовательным взором, кричащим о том, что так просто он не отстанет. — Чего ты пыталась этим добиться, скажи? Зачем?         — Лишь бы рожу твою больше не видеть, — слова даются ей с трудом, больше похожие на скрежет ржавой крыши в старом амбаре. — И голос не слышать поганый.         Иосиф пару раз моргает, а затем негромко смеется. Сил у помощника хватает лишь на то, чтобы слабо изогнуть бровь. Так плохо ей не было, кажется, даже после Блажи.         — Почему ты просто не дашь мне сдохнуть, а? — в ее слабом голосе едва слышны нотки горечи.         — Потому что ты не хотела умирать, — отзывается Отец, не обращая никакого внимания на ее изумленный взгляд. — Ты намеренно не заперла дверь, оставила ее открытой, чтобы я нашел тебя и успел спасти. Помощник, ты не первая самоубийца на моем пути. И после этого я еще яснее все понял.         — Что понял? — не сдерживается она, чувствуя, как ком подступает к горлу.         — Что ты хочешь спасения. Все эти действия лишь призыв о помощи, крик твоей израненной, заблудшей души. Ты хочешь, чтобы я спас тебя.       Из ее глаз вытекают слезы, а губы сжимаются в тонкую линию. Если бы помощник могла, то непременно снова принялась кричать.         — Признаться, — добавляет Сид, — у тебя получилось напугать меня.         Она долго смотрит на него. Практически черные синяки под глазами придают ей схожесть с живым мертвецом. Помощник явно пытается поднять руку вверх и указать на Иосифа пальцем, но это у нее не выходит, поэтому она просто произносит еле слышно:          — Я же сказала, что ты трус.         Улыбка медленно сходит с его губ, а взгляд становится привычно тяжелым и пронизывающим насквозь. Только вот ей уже плевать. Он не дает ей жить, не дает и умереть. Иосиф Сид успел так измотать ее, что помощник просто потеряла всякий страх. Да и какие мысли о страхе могут быть, когда на шее все еще чувствуется ледяное дыхание смерти.       — Ты так боишься остаться один на один с самим собой, что готов терпеть даже меня, — она видит, как всего на мгновение Иосиф позволяет себе нахмурить лоб, но не придает этому значения, продолжая с трудом выталкивать слова. — Придумал всякий бред о семье и спасении души, лишь бы как-то оправдать мое присутствие здесь. На самом деле тебе просто жизненно необходимо насиловать кому-то мозг. И ты до одури боишься одиночества, Иосиф Сид. Теперь я это вижу.         Она шумно выдыхает и замолкает, победно таращась на Отца. Тот слегка удивлен ее внезапным напором и бесстрашием, но виду не подает никакого. На мужском лице не дрогнул ни мускул, поэтому помощник отворачивается, предпочитая разглядывать голую стену.         Больше они не говорят друг другу ни слова. Вскоре помощник проваливается в сон, а Иосиф остается сидеть на месте, напряженно глядя в пустоту.         Упертая девчонка. Господи, ну почему ты выбрал именно ее?       Помощник спит долго, а когда просыпается, то обнаруживает на том же самом месте Иосифа с книгой в руках, словно он никуда и не уходил за те долгие часы, а, может, и дни. Ей сложно различать реальность и сон, а в герметичном бункере такое понятие, как время ускользает словно песок сквозь пальцы.         Она лежит, старается даже не дышать, внимательно изучая мужской профиль, слабо освещенный дальней лампой. Помощник тщетно пытается разобрать название книги в его руках, но тот факт, что это явно не Священное Писание уже изумляет ее.         — Ты хочешь что-то сказать? — не отрываясь от текста, интересуется Иосиф.         Он кажется таким нормальным человеком, обычным мужчиной. Не смущает даже обмотанная вокруг ладони нить с крестом, подобно какому-то католическому розарию**, проступающие на коже символические татуировки и жуткие шрамы, явно нанесенные намеренно и осознанно.          А затем он смотрит на нее, и чувство, будто находишься в одной клетке со зверем возвращается.       Помощник пытается перевернуться набок, но в области локтя сразу образуется колющая и ноющая боль. Она с нескрываемым удивлением рассматривает капельницу, стоящую возле кровати.          — Твой покойный друг был очень запасливым, — заметив ее удивление, отзывается Иосиф. – Как я понял, он тоже чувствовал приближение Коллапса, готовился к нему не один год. И почему-то у тебя он вызывал симпатию, а я пробуждаю в тебе лишь чувство отвращения, не так ли?          Она даже не собирается отвечать. Бесполезно втолковывать этой безумной нарциссической личности в чем разница между чудаковатым стариком и лидером опасной секты, участников которой скорее назовешь террористами.       — Что ты с ним сделал? — этот вопрос помощник не решалась задать днями. Мысли о том, куда в подземной коробке можно спрятать труп так, чтобы он не вонял, не разлагался и не разносил инфекцию, она старательно гнала прочь.         — Сомневаюсь, что ты хочешь знать ответ на этот вопрос, — и снова Отец будто читает ее мысли, прямо как эту книгу в своих руках.          Помощник хмурится, тщетно отгоняя теории и предположения. Иосиф снова погружается в чтение, будто забывая о наличии рядом полуживой грешницы.          — Твой старший брат съел человека, когда был на войне.          Они неотрывно смотрят друг на друга больше минуты. На этот раз помощник ждет хоть какого-то ответа со стороны Отца, а тот, кажется, впервые в жизни теряет дар речи.         — Если ты думаешь, что я собираюсь скормить тебе мертвого друга, то можешь не переживать. Я не сумасшедший, чтобы так поступать с тобой.       В комнате раздается слабый, но искренний смех. Помощнику физически больно смеяться, но ничего поделать она не может. Нет, это не истерика и не отчаяние. Ей просто черт побери смешно.         Иосиф лишь качает головой, позволяя девушке такую слабость и делая вид, что ничего вообще не происходит.          Но она сразу же замолкает, когда над их головами раздается глухой стон и скрежет. Отец видит, как на и без того бледном лице помощника проступает зверский страх. Она неотрывно смотрит в потолок, затаив дыхание, будто готовится к чему-то страшному и неизбежному.         — Тебе здесь нечего бояться, ты же это понимаешь? — спрашивает ее Иосиф, но она никак не реагирует на его слова. Он хмурится, откладывая книгу в сторону и присаживаясь на край постели.         — Неужели тебе не страшно? — тихо шепчет помощник, словно беззащитный маленький зверек, вжавшись в подушку. — Не бросает в ужас от мысли быть замурованным в бетонном гробу, когда от того ада тебя отделяют всего лишь слои земли и металла?       — Я не думаю об этом, потому что у меня есть вера, — отвечает Иосиф, накрыв дрожащее женское плечо рукой. — Ты тоже можешь жить без страха, если примешь веру и Бога.         Помощник ничего не говорит, напряженно вслушиваясь в постепенно затихающие металлические стоны. Усталость, измождение и потеря крови стремительно втягивают ее в лечебную дрему, бороться с которой она не может и не хочет.         — Ты меня все равно не сломаешь, — еле слышно бормочет она, закрыв глаза.          — Посмотрим, — отвечает Иосиф, но его слов помощник уже не слышит.