VI
8 мая 2018 г., 11:39
Нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы; Екклесиаст 7:20
Он приходит каждую ночь. Или день, вечер или утро. Когда помощник позволяет усталости взять верх и погрузить себя в неспокойный сон. Чаще всего он просто сидит и смотрит. Иногда Иаков говорит. То, что она и без него знает, но отчего-то из его уст правда звучит зловеще. В глубине души помощник понимает, что это всего лишь видения, мираж, игра ее воображения и потрепанной психики. Но на деле, каждый раз ей страшно. Оказывается, Иакова в своей голове она боится намного больше Иосифа из плоти и крови. Помощник бредет по слабоосвещенным коридорам, постоянно оглядывается как самая настоящая сумасшедшая. Она не знает точно, чего боится. Увидеть того же Иакова, который преследует ее, или же начать видеть других покойных Сидов. Хохочущую Веру или Иоанна с его бездушным взглядом. Что-то изменилось. Это помощник понимает далеко не сразу. Ей приходится даже замереть и вслушаться. И верно, привычная гнетущая тишина бункера нарушена музыкой. Помощник идет на звук и когда осознает, что незнакомая ей мелодия доносится из комнаты Иосифа, не верит собственным ушам. Несколько невозможных минут она мнется перед дверью, не понимая своих смешанных чувств. Она только посмотрит и тут же пойдет прочь. В этой комнате расположено несколько двухъярусных кроватей, которые, по замыслу Датча, предназначались для близких или просто тех, кого старик сумел бы спасти в случае конца света. Иосиф сидит на стуле спиной к выходу и… играет на гитаре, черт побери. Помощник стоит в проеме и смотрит на него не моргая, сжав потной рукой металлическую дверную ручку. Она разглядывает его оголенную спину, аккуратно выведенный крест, символ секты, жуткие глубокие шрамы и грехи, вырезанные изящно и умело. Мелодия ей незнакома, но Отец неплохо владеет инструментом. Даже не видя его пальцев, это становится ясно. Звуки льются со струн легко, раскованно, живо. Помощник позволяет себе опуститься на кожаный диван, стоящий у стены, сложить руки на коленях и слушать, слушать, слушать. Она очень давно не слышала музыки. От осознания подобного на сердце становится так горько, что помощник невольно морщится, не позволяя нелепым слезам выйти наружу. Внезапно Иосиф обрывает игру и поворачивает голову вбок. Помощник этого не замечает, погрузившись слишком глубоко в свои мысли. — Я тебе помешал? Его неожиданный вопрос заставляет помощника вздрогнуть и смущенно отвести взгляд. Она сама чуть ли не требовала оставить ее в покое, а теперь прокрадывается в личное пространство Отца как трусливая мышь. — Нет, просто.., — она мнется, не зная, что и сказать. Уже жалеет, что вошла сюда и тем самым прервала непонятно отчего начавшееся игнорирование друг друга. — Ты плохо спишь, — Отец не спрашивает, он констатирует факт, заметив ее глубокие синяки под глазами, усталый, измотанный вид. Ему хватает одной секунды, одного несчастного взгляда, чтобы прочесть все то, что твориться с помощником. К этому можно уже привыкнуть, но по спине все равно каждый раз бегут мурашки. — Кошмары? — Я не знала, что ты играешь, — помощник старается перевести тему, хотя лучшим вариантом было бы просто встать и уйти. Вот только если она проведет в одиночестве еще сутки, то мысль о новой попытке свести счеты с жизнью не будет казаться такой уж и идиотской. — А что ты вообще обо мне знаешь? — это звучит не как упрек, скорее очередное утверждение. Иосиф откладывает гитару в сторону и разворачивается к помощнику лицом. Она лишь кивает, тут Отец прав, в который раз. Помощник ни черта не знает об этом человеке, с которым вынуждена делить кров и пищу, пространство и время. Знает она лишь то, что он опасен, непредсказуем и безумен. — На самом деле, я точно так же не знаю ничего о тебе, — говорит Иосиф и на его губах появляется какое-то подобие улыбки. — Мы знаем друг друга по поступкам и словам, переданным нам третьими лицами. Хотя именно поступки определяют человека. Помощник молчит, пытается напомнить себе, что общение с Иосифом просто опасно. Он вот-вот, да и снова полезет в голову, начнет копаться в душе и капать на мозги божественными речами. Вот только возникшее чувство спокойствия и защищенности никуда не денешь. Словно здесь, рядом с этим безумцем она сокрыта от всех демонов, караулящих ее по ту сторону двери. Именно поэтому она не уходит, сидит и слушает голос Отца, позволяет исследовать себя, ощупывать разум и прикидывать, с какой бы стороны подобраться на этот раз. — Как-то я спрашивал тебя о грехах, — чуть помолчав, говорит Иосиф. Между ними расстояние в полтора метра, возможно, именно от этого давление его эго не чувствуется. Сложнее противостоять Иосифу, когда плечи крепко сжимают мужские руки, а кожу щекочет дыхание слов, слетающих с губ Отца. — все еще не хочешь поговорить о них? — С чего ты взял, что я хочу говорить с тобой? — Тогда почему ты все еще здесь? Его вопрос остается висеть в тишине. Где-то в коридоре снова стонут трубы, только на этот раз помощнику не страшно. — Я уже поделился с тобой сокровенным, — Иосиф бросает быстрый взгляд на руку, где изображена его покойная жена. Помощник не может разглядеть его глаз, но полагает, что сейчас в них скользнула грусть. — Почему бы тебе не сделать то же самое? — Зачем? — Ты даже не представляешь, как приятно исповедоваться. Поведать о самых темных, мерзких деяниях, таким образом разделив их тяжесть с тем, кто действует по воле Господа. Грехи не нужно прятать, их нужно вскрывать. Ты хоть раз исповедовалась? — Нет, — отзывается помощник. — Тогда ты не знаешь, что теряешь, — эти слова Иосиф почти шепчет, качая головой. И снова в его взгляде пробуждается нечто такое, отчего любой ощущает себя прикованным к месту. — Если ты хочешь, чтобы я покаялась в убийстве твоих родных, — начинает с легким раздражением помощник, но ее перебивают. — Нет, нет, нет. Тут другое, — он щурит глаза, будто пытается рассмотреть что-то в ее лице, какую-то вечно ускользающую деталь. — сидящее очень глубоко. Я не могу понять что это, но я вижу, чувствую. Оно душит тебя долго, помощник. И покоя ты найти никак не можешь. Она смотрит на него и не понимает, отчего на глаза наворачиваются слезы. Не знает как вышло так, что Иосиф, этот сукин сын, общими словами сумел дернуть старую рану так, что та вновь принялась кровоточить. Помощник делает три шумных вздоха, до скрипа сжимает пальцами обивку дивана и устремляет взгляд в пол. Лишь бы не смотреть на Отца, который, кажется, уже все понял. — Я прав, — из-за шума собственных эмоций она не слышит торжество в голосе Иосифа. — Расскажи мне. — Тебя это не касается, — давит сквозь зубы помощник. — Я могу помочь. — Каким образом? — Разделить твою ношу, взять часть боли на себя. Ради этого я здесь. Она молчит слишком долго, и Отец понимает, что грешница непоколебима. Признаться, его начинает одолевать любопытство. Он встает, берет гитару и относит ее к дальней стене, перебирает исписанные его же почерком листы, на которых выведена часть проповедей. Помощник не уходит. Просто сидит и смотрит неотрывно в одну точку. Иосиф чувствует какая отчаянная борьба сейчас идет внутри этой женщины, поэтому старается быть невидимым для нее. — У меня должна была быть сестра, — от ее голоса даже у Отца кожа на руках покрывается мелкими мурашками. Он замирает, искоса глядя на грешницу, ожидая продолжения. — Близнецы. Мама ждала близнецов, — помощник делает паузу, явно собираясь с духом, чтобы продолжить историю. — Видимо, в утробе нам было тесно. Я развивалась лучше, забирала все себе, а она… словно будучи тупым плодом, я не хотела, чтобы сестра рождалась. Но она хотела жить. Врачи сказали, что несмотря на слабость, хилость, у моей сестры был шанс. Вот только когда нас вытаскивали, они увидели, что моя пуповина туго затянута вокруг ее шеи. Я будто ее задушила, понимаешь? Иосиф стоит в углу и смотрит на помощника бесстрастным взглядом. Ее же глаза блестят, но не от слез. В них пляшут призраки ее греха. — Я это к тому, — продолжает помощник, поднимаясь с места. — Может, убивать, это единственное, что я умею. Твоя семья была не первой, чью жизнь я отняла. — Ты винишь себя в смерти сестры? — голос Иосифа не выдает ни сострадания, ни отвращения. Помощник слабо кивает, зверски коря себя за такую слабость. Боже, она так омерзительно слаба. Стоит провести в абсолютном одиночестве немного времени, она сразу выдает самое сокровенное, самое личное. То, что не знает никто кроме нее и ее семьи. И кому? Иосифу мать его Сиду. Она не обращает внимания, когда Отец начинает неспешно двигаться в ее сторону. Ей все еще больно от беспокойных воспоминаний, которые помощник так старательно давила и прятала в себе. Когда Иосиф обнимает ее, помощник может лишь удивленно ойкнуть. Близость сбивает с толку, вызывая одновременно дискомфорт и странное чувство бесстрастного спокойствия. — Господь простил тебя, — голос Иосифа раздается где-то в области макушки, прижатая к мужской груди щека остро чувствует вибрацию и чуть учащенное биение сердца. — Ты должна простить себя, дитя. Бог дал, бог взял, помнишь? Ей хочется оттолкнуть его, но руки деревенеют, беспомощно болтаясь по швам. Как это странно, черт побери, как странно. Оказывается, все, что нужно было делать – это не делать ровным счетом ничего. Помощник сама прибежала к нему и распахнула душу. Иосиф сперва даже не верит в происходящее. Непоколебимая и упертая грешница, оказывается, не может жить в одиночестве. И это она смеет упрекать его в похожей слабости? Помощником можно управлять, главное, подобрать нужные слова и действия. Им некуда торопиться, впереди еще много лет ожидания. Поэтому Иосиф может потратить все это время на преломление, а затем и очищение грешницы. С унынием бороться сложно. Этот грех напоминает Отцу липкого паразита, присосавшегося к душе. Чем сильнее тянешь – тем крепче он впивается, при этом причиняя человеку страдания. Объятия прекрасно рушат границы личного пространства, и Иосиф это, разумеется, знает. Но он совершенно не понимает неестественного чувства, поднимающегося откуда-то из глубины. Тепло человеческого тела дурманит. Как назло, перед глазами Отца возникает образ помощника. Тот образ, увиденный тайком, не намеренно, но который что-то сбил в его сознании. Похоть – страшный грех, вести борьбу с ним невыносимо и тяжело, Иосиф знает это на собственной шкуре. Помощник – женщина, молодая, привлекательная. Отец помнит, как на нее смотрели некоторые мужчины паствы, и его это раздражало. С грехами нужно бороться. Их нужно побеждать, а не поддаваться им. Помощник отстраняется от него, понимая, что их объятия длятся слишком долго. Она не смотрит на Отца, чувствуя отчего-то стыд, смятение, раздражение и, как ни странно, покой. Перед тем как уйти, она не сдерживается и говорит: — Во снах ко мне является твой брат. Иаков. Поэтому я плохо сплю.ибо Господь Бог ваш идет с вами, чтобы сразиться за вас с врагами вашими и спасти вас. Второзаконие 20:4
Она начинает сомневаться в том, что Иаков нереален. Ведь старший Сид что-то сделал с ней, ее разумом, там, в горах Уайттейл. А он, будто понимая ее мысли, лишь улыбается, зная, прекрасно зная, как сводит ее с ума одним лишь своим видом. Помощник научилась заставлять себя просыпаться. Осознание того, что ты в комнате один, вселяет теперь долгожданное спокойствие. В который раз за ночь она открывает глаза и окидывает взглядом помещение, убеждаясь, что никого тут нет. Что Иаков всего лишь плод ее воображения. На стуле возле ее кровати сидит Иосиф. Настоящий, не мираж. Она принимает его за старшего брата и вздрагивает. Сперва они смотрят друг на друга выжидающе, а потом помощник шипит: — Ты что тут делаешь? С момента откровенного разговора минуло два дня. Теперь пришла очередь помощника всеми силами избегать общества Иосифа. Она осознает, что совершила глупость. Поддалась. Он знает то, чего не знал почти никто. Теперь помощник чувствует себя перед ним нагой, эмоционально, психически. Иосиф снова побеждает. — Что делает Иаков в твоих снах? — не обращая внимания на ее вопрос, интересуется Иосиф. Она не хочет отвечать. Не знает, сколько вот так он сидел и смотрел на нее. Даже не хочет знать, потому что от этого становится жутко и неприятно. — Просто смотрит, — неуверенно отвечает помощник, натягивая тонкое одеяло до подбородка. — Иногда говорит. — Что говорит? — Как обычно, всякий бред. Когда Отец замечает ее недобрый взгляд, обращенный к книге, которую сжимает в руках, он сдерживается, не позволяет снисходительной улыбке пробиться наружу. — Ты не против, чтобы я почитал здесь? — с наигранной теплотой интересуется он. — Если я скажу нет, ты разве уйдешь? Отец на ее вопрос лишь качает головой, а затем указывает пальцем на тумбочку возле кровати. Там стоит чашка с горячим чаем. Помощник смотрит на Иосифа пристально, долго. Он знает, что та все понимает, вопрос лишь в том, насколько сильно ее измотал Иаков, чтобы грешница наконец-то вырвалась из цепких лап своей гордыни. Помощник не хочет этого делать. Но она так устала. Сделав пару глотков, она снова ложится, складывает руки на животе и устремляет взгляд в потолок. Не видит довольную улыбку Иосифа, даже думать не хочет о его мыслях в этот момент. Это ничего не значит. Она все еще борется. Помощник вскоре проваливается в сон, баюкающий голос Отца, зачитывающего начало Священного Писания, звучит отдаленным эхом. Тьма стремительно окутывает ее, и помощник рада провалиться в эту спасительную темень с головой.
