God's Gonna Cut You Down

Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем; К Ефесянам 4:26

      Он не слышал Его Голос слишком долго. Это вызывает у Иосифа чувство, граничащее с безудержной паникой. С момента Коллапса, все то время, пока он и грешница находятся в этом бункере, Голос Создателя ни разу не явился Иосифу.         Может, он делает что-то неправильно? Может, он совершил какую-то ошибку? Иосиф не знает ответа на вопросы, терзающие его день за днем.         Вот и сейчас Отец стоит на коленях, прижимает стиснутые руки ко лбу и молится. Отчаянно, чистосердечно. Заклинает Всевышнего дать хоть какой-то знак своего присутствия.        Грудь его гложет сомнение. Иосиф сомневается не в силе Бога, нет. Он сомневается в себе. Однажды Господь выбрал его, забитого несуразного мальчишку из неблагополучной семьи. Бог избрал Иосифа Сида быть посланником, проповедником, спасителем человеческого рода.          А если Бог недоволен тем, что Иосиф не справился? Погибли многие избранные, те сотни, которые должны были населить Эдем и возродить род людской без грехов и той грязи, заполнившей сгинувший мир в прошлом. Что, если Господь винит в случившемся Иосифа?         — Пожалуйста, пожалуйста, — шепчет сквозь стиснутые зубы Иосиф. — Дай мне знак, Господи. Будь милосерден, ты нужен мне как никогда.       В ответ тишина. Всхлипнув, Отец прижимает дрожащие ладони к лицу и пытается успокоиться. Ведь это не первый раз, когда Голос не является так долго. На это есть причины, Иосиф должен это понимать.          Но сомнение. Это болезненное сомнение, не дающее покоя, не позволяющее мыслить здраво, сводит его с ума. А что, если он больше недостоин? Что, если Врата закрылись для него?         Сегодня он не хочет ничего делать. Но Иосиф должен выполнять предначертанное. Он вытирает с лица слезы, берет в руки библию и направляется в комнату грешницы.       Голова помощника раскалывается второй день подряд. Кажется, организм уже начинает сходить с ума, лишенный свежего воздуха и лучей желанного солнца. И еще эта давящая на виски боль словно пытка.          Помощник полулежит на постели, прижимает пальцы к вискам и морщится, когда в комнату входит Отец. Она так поглощена своей болью, что не обращает внимания на неестественную бледность в лице Иосифа. Единственное, что остро чувствует помощник – стремительно поднимающееся из глубин души раздражение.         — Хотя бы сегодня ты можешь обойтись без этого дерьма? — шипит она, когда Иосиф садится на стул и раскрывает Священное Писание на заложенной с прошлого раза странице.       Он игнорирует ее вопрос, шумно вздыхает и пытается сфокусировать размытый взгляд на тексте.          — Что же ты никак не угомонишься? — мычит она, сильнее сдавливая виски. — Еще не понял, что я не желаю иметь ничего общего с твоими бредовыми идеями?          — А ты, видимо, еще не поняла, что я не отступлю? — голос Иосифа звучит хрипловато, но и этого помощник не замечает.         Наконец, она распахивает глаза и яростно глядит в сторону Отца. В груди ее рокочет злость. Ну почему он никак не оставит ее в покое?         — Я понимаю, ты таким образом наказываешь меня, — говорит она. — За то, что разрушила твои планы и убила родных.          — Это не так, — качает головой Иосиф. Он не смотрит на нее, словно не хочет встречаться взглядами. — Я давно простил тебя за совершенное зло.       — Пустые слова, — не унимается помощник. Ей уже осточертел этот лживый образ миролюбивого и благородного Спасителя. — Ты говоришь и говоришь, а на деле все иначе, Отец.          — Не стоит, — тихо предупреждает Иосиф. Он не настроен на препирания сегодня, но помощника будто муха укусила.         — Нет, стоит. Я уже осознала, что люди для тебя игрушки, материал, мусор. Ты все восклицал, что спасаешь всех от гибели, но по твоим приказам сколько невинных людей были убиты? Растерзаны, сведены с ума? Тебе просто нравится внимание, почитание, обожание.       Она не знает, что происходит. Слова хлещут несдерживаемым потоком, остановить который помощник не в состоянии. Это опасно, упрекать Отца, оскорблять его. Но Иосиф молчит, и это придает помощнику сил. Она впервые за все время чувствует власть. И это настолько упоительно, так сладко, что на губах ее невольно расцветает злорадная ухмылка.          Гнев застилает ей глаза, отчего она не может увидеть состояние Отца, его поникшую, сгорбленную фигуру, эти сдерживаемые слезы, которые он так старательно прячет.       — И мне пришлось убить твоих братьев, потому что они были такими же безумцами, как и ты, — Иосиф продолжает смотреть себе под ноги, склонив голову и сложив руки на коленях. Помощнику кажется, что он не слушает, но при упоминании о братьях, плечи мужчины непроизвольно вздрагивают. И это придает ей уверенности. — Ты говоришь, что любил Иоанна. Но он был болен. А ты, вместо того, чтобы лечить брата, действительно помогать, потакал его безумию. Ты использовал его, также, как использовал садизм и злость Иакова.          — Ты же ничего не понимаешь, — шепчет он, медленно качая головой. — Зачем снова позволяешь грехам овладевать тобой? Зачем сотрясаешь воздух подобными словами?       — Потому что ты должен это услышать! Ты говорил слишком много. Пришла моя очередь вскрывать правду, Иосиф. Ты же ненавидишь меня. Я думала, что в итоге умру, но ты, чертов садист, выбрал иную пытку. Ты лишился своих марионеток, поэтому хочешь сделать новую игрушку из меня. Тебе нужен податливый ручной зверек, какой была, например, Вера.         Иосиф резко встает и намеревается уйти. Выслушивать подобное он не желает. Помощник горделива и глупа. Ко всему прочему даже не пытается бороться с собственными грехами. И сегодня у Отца просто нет сил вести борьбу с ее гордыней и гневом.       — Я знаю, почему ты выбрал Рейчел. Она была отличным вариантом, верно? Забитая, нелюбимая, потерянная девочка с комплексами и зависимостью от наркотиков. Таких же легко ломать, я права? Молодая и наивная, ты так вскружил ей голову, что она с готовностью окуналась в Блажь и выполняла любую твою прихоть. — ее слова, брошенные в спину, как кинжал врезаются в плоть и вызывают некое подобие боли. — Но она не первая, да? До Рейчел были еще… Я слышала об этом, слухов полно, но фактом остается то, что все те девушки и женщины либо погибли, либо просто исчезли. Уверена, Рейчел в итоге ждала та же участь, ведь она тоже начала сомневаться. Я видела ее письмо в церкви. Девочка сомневалась в твоих словах, в действиях, во всем. Но она до безумия боялась тебя. Больше Бога. Разве страх есть любовь, Иосиф?       Вся эта желчь и гнев копились в ней так долго, что теперь, когда эмоции берут верх над чувством самосохранения, помощник не в силах заставить себя сбавить обороты. Она бросает в сторону Отца слова, которые жужжали в голове ядовитым роем неделями. Молчание Иосифа лишь распаляет ее, вселяет опасное чувство превосходства над тем, кто когда-то точно так же терзал словами ее.         — Сколько их было? Пять? Десять? Скольких девушек ты успел перепробовать до Рейчел? Что искал? Кроме покорности и верности? Молодость? Рейчел было всего семнадцать, когда ты…       Она не договаривает, тут же замолкает, когда Иосиф резко оборачивается. Выражение его лица не пугает, оно сбивает с толку. На нем отражены глухая боль, отвращение и полнейшее недоумение.         — Так вот какого ты мнения обо мне.          Он произносит это еле слышно, но в резкой тишине слова его звучат как выстрел. Помощник слабо мотает головой, словно скидывая с себя оковы нахлынувшего неописуемого гнева, который завладел ей и вынудил сказать все то, что было произнесено в этой комнате с минуту назад.          Та лишь угрюмо молчит, поджав губы и таращась на Отца в напряженном ожидании неминуемой кары.        — Считаешь меня насильником? — он произносит это с таким отвращением, что по спине у помощника бегут мурашки. И только сейчас она замечает покрасневшие и опухшие от слез глаза Иосифа, такие настоящие, живые. — Я никогда в жизни и пальцем не тронул женщину против ее воли. Никогда. Я никого ни к чему подобному не принуждал. Слышишь?         Он замолкает, явно намереваясь покинуть ошарашенную грешницу, но что-то его останавливает.          — И ты права, больше всего на свете я мечтаю видеть тебя мертвой, — Иосиф снова смотрит на помощника, которая, кажется, боится даже дышать. — Сколько раз был на грани, как часто хотел придушить тебя этими самыми руками, — он делает несколько шагов в ее сторону и протягивает свои ладони будто в доказательство произнесенных слов. — Но я должен тебя простить, понимаешь? Нельзя поддаваться чужим грехам.       Она видит, как из глаз Иосифа начинают течь слезы, и это приводит ее в полное замешательство. Помощник еще ни разу не видела божьего избранника таким угнетенным, разбитым.         — Ты забрала у меня все. Все, что мне было так дорого. Я любил своих братьев больше жизни, любил свою паству, всех тех людей, которые открыли предо мной души и приняли слово Господа в сердца. Я любил Веру, что бы ты там ни думала. Я любил всех. А ты их отняла.          Отец приближается к ней медленно, пошатываясь, словно опьяненный собственным горем, которое наконец прорвалось наружу и явило истинного Иосифа на обозрение грешницы.          Вот только помощник ждала увидеть самовлюбленного психопата, а вместо этого пред ней предстал сломленный и одинокий мученик.       Она ждет, что Иосиф совершит заветное. Придушит ее наконец, поддавшись эмоциям и потеряв контроль над собственными навязчивыми фантазиями, которые держали его на плаву все это время.         Вместо этого, Иосиф внезапно садится прямо на пол, опускает голову ей на колени и начинает рыдать.          Помощник сидит как туго натянутая струна, в ужасе и смятении глядя на дрожащую спину Отца. Она совершенно не понимает, что происходит. Но все же кое-что помощник чувствует слишком четко.          Паршивое чувство вины сдавливает глотку и жжет сердце, а глухие мужские всхлипы лишь усугубляют ситуацию.       — Кроме тебя у меня нет никого, — слова Иосифа разобрать трудно, поэтому помощнику приходится чуть наклониться, чтобы услышать его. — Ты моя семья, все, что у меня осталось. Если не будет и тебя, то не будет никакого смысла. Ни в чем не будет смысла. Все труды, все жертвы будут напрасны.         Это золотая возможность для нее. Иосиф сейчас беззащитен, слаб, уязвим. Все, что ей нужно – надавить на правильные рычаги. Точно так же, как это делал он. Так она сможет победить, обуздать безумца и прекратить собственные мучения.         Но она не может. Черт побери, она просто не может быть как он. Пусть это будет жалость или слабость, что угодно. Пускай она потом горько пожалеет об упущенной возможности. Но она не опустится до уровня Иосифа Сида.          Она лучше него.       — Я не хотела, — слова даются ей с трудом, но помощник пытается говорить откровенно. — Я не думала…         Она не знает, что сказать, поэтому просто накрывает дрожащей ладонью его голову. Ей странно и некомфортно находиться в таком положении, картина, развернувшаяся перед ней, вызывает смешанные, неловкие чувства.         Все, чего она хочет, чтобы Иосиф успокоился и прекратил до боли стискивать ее ноги своими руками, будто она спасательный круг для тонущего в безграничном смертельном океане.          — Прости меня, — шепчет помощник и в трепете осознает, что говорит искренне. Она хочет, чтобы он простил.

Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства. К Колоссянам 3:14

      Постель, больше похожая на армейскую койку, с большим трудом втискивает два тела. Иосиф лениво открывает глаза, фокусируя туманный взгляд на лице безмятежно спящей грешницы.          Воспоминания вязко текут в его сознании, обрывочно обрисовывая картину случившейся недавно катастрофы. Он был слаб, поддался чувствам и неумелой, но чертовски удачной провокации помощника.         Все могло закончиться трагически, если бы грешница не смалодушничала. Или же проявила себя с неожиданной для Отца стороны.       Эмоционально измотав друг друга, они не побрезговали даже заснуть в одной постели, словно близкие, не испытывающие отвращения и презрения люди. Это ошарашивает.          Помощник похожа на беззащитного ягненка, по глупости своей задремавшим рядом с ненасытным волком. Иосиф бережно касается пальцами выведенного на ее груди греха.         «Гнев» получился небрежным. Буквы скачут на загорелой коже, одна клонится влево, другая подпрыгивает выше своих сестер. Иоанн спешил. Торопился намертво запечатлеть на гладкой коже грех той, кто принесла так много боли и разрушений в их семью.       Иосиф непроизвольно улыбается, даже жалея, что не смог присутствовать при этом значимом моменте и прочувствовать вместе с братом весь тот будоражащий восторг и упоение от проделанной Иоанном работы.         Помощник невольно носит в себе память о его семье. Почерк младшего брата на коже, образ старшего в своем разуме. От Веры у грешницы осталась лишь блеклая неуверенность в собственных силах, и даже этого Иосифу хватает.         Кожа ее гладкая и нежная. Идеальное полотно для Иоанна. Жаль, что брат так и не успел украсить это тело потаенными грехами и знаками божественного очищения.       Господь не просто так избрал вестником Коллапса именно ее. До этого дня Иосиф все никак не мог понять, что же в ней такого особенного.         Иосиф продолжает изучать помощника, не убирая руки с ее греха. Помимо свежего шрама, на лице грешницы полно бледных, практически незаметных отметен.          Блеклый рубец на лбу от удара приклада ружья. Розоватая ссадина над верхней губой – след от мужского кулака, скорее всего. Тело ее хранит практически столько же меток, сколько и его, вот только помощник их прячет, укрывает от пристального взора Отца.          Он чуть оттягивает ворот футболки, рассматривая уродливый шрам от извлеченной пули под левой ключицей. Следом пальцы его скользят вверх и замирают на шее, ощущая стучащий под кожей пульс.       И вот снова Господь преподносит ему испытание. И снова на кону человеческая жизнь. Иосифу кажется, что это очередная проверка Всевышнего. Готов ли он принести в жертву помощника, чтобы вновь обрести желанное благословение?          Пальцы неспешно очерчивают круги на тонкой женской шее. Он мечтал об этом так долго, что теперь, когда момент расплаты приблизился, Отцу сложно поверить в реальность происходящего.         Он сможет сделать это даже одной рукой. Пальцы его смыкаются на шее грешницы именно в тот момент, когда помощник распахивает глаза.        Женщина не пытается вырваться, закричать или дать отпор. Она не двигается, только смотрит на него и ждет. Сколько помощник вот так лежала, притворялась и терпела эти изучающие и обжигающие плоть прикосновения на своей коже? Отец не знает ответа на этот вопрос, но он знает, что сегодня, сейчас, в эту минуту все должно, наконец, решиться.         Когда он сдавливает ее горло, помощник издает хриплый писк, слабо дергается, но не сводит с него выжидающего взгляда. Расстояние между ними в пару несчастных сантиметров, поэтому Иосиф остро ощущает на своей коже ее рваное дыхание, а под пальцами пульс колотит так бешено, что это опьяняет.       Отец знает, что как только он начнет душить, то помощник тут же станет вырываться. Инстинкт самосохранения в людях срабатывает даже тогда, когда те отчаянно хотят умереть. Поэтому он чуть приподнимается, отчего расстояние между ними сокращается до скудных миллиметров.          Сейчас. Когда его рука больно и властно сдавливает ее шею, помощник хватается дрожащими пальцами за его запястье и чувствует сумасшедший стук теперь уже пульса Отца.          Именно в тот момент, когда Иосиф готов свершить предначертанное, выдавить из женского беззащитного тела жизнь, Голос является ему.       Отца бьет крупная дрожь, глаза бегают туда-сюда, а губы двигаются в немом шепоте. Помощник принимает его состояние за своего рода экстаз, который бывает у любого психопата или маньяка, чьи тайные фантазии, наконец, обрели жизнь. Она готовится умереть, зная, что это, все же, лучший вариант из возможных. Помощник не может бороться с Иосифом, не в состоянии ему противостоять. Рано или поздно она все же сломается, Отец победит, а сама помощник утонет в собственном безумии.         Вот только когда его хватка ослабевает, а на мужских губах расплывается благоговейная улыбка, помощник не может поверить, что тот все же решил сохранить ей жизнь.       Она, разумеется, не знает того, что поведал Иосифу Голос. Отец слушал внимательно, жадно, и услышанное повергло его в шок, после которого последовало полнейшее осознание.          Все оказалось так просто, что Иосиф поразился собственной глупости. Господь никогда не хотел, чтобы Отец забирал жизнь грешницы. Наоборот, она была послана как дар.          Дар за все страдания, потери и несчастья, которые следовали за Сидом чуть ли не с самого детства. Помощник не проклятье, она лекарство.          Лекарство для его измученной души, для сомневающегося разума и уставшего тела. Богом был предначертан такой финал еще задолго до их встречи здесь, в Монтане.          В конце должны были спастись лишь они. Адам и Ева будущего Эдема, который возродится из пепла уже так скоро.       Иосиф одна сплошная ходячая шкатулка Пандоры. Понять, что творится в его голове невозможно, предугадать действия вообще нереально. Помощник, признаться, уже не пытается искать логику ни в его действиях, ни в своих чувствах. Проще думать, что заперты здесь не враги, не психопат и его жертва, а просто два человека, вынужденные сосуществовать и упорно искать точки соприкосновения.          Она старательно убеждала себя в этом последние дни, после того, как рассказала Отцу о мертворожденной сестре. Он мог запросто воспользоваться этим, начать давить и манипулировать, но Иосиф этого не сделал.       У них обоих был шанс окончательно сломить друг друга, но они выбрали милосердие, сострадание. Может, помощник ошибается на его счет? Может, Иосиф не такой уж и психопат?         Горячие пальцы больше не сдавливают горло, а голубые глаза Отца полны какого-то безмятежного покоя и даже туманного, неясного счастья.          — О чем ты думаешь? — не сдерживается помощник, опасливо задавая этот вопрос в повисшей тишине.         — Господь говорил со мной только что.       Брови помощника медленно ползут вверх, выражение лица приобретает удивленные и озадаченные черты. Глупо принимать его за нормального человека, черт побери. Никогда не стоит забывать, кто на самом деле Иосиф Сид.         — И о чем же Господь поведал? — ее даже не смущает его рука, все еще покоящаяся на шее. Она интуитивно чувствует, что Отец не собирается причинять ей вреда. По крайней мере, сегодня.         — Он говорил о тебе, — на мужском лице расплывается чуть смущенная, ласковая ухмылка. — О том, как я оказался неправ на твой счет. Я был слеп, поглощен собственным горем и не замечал знака божьего, о котором так молил все время.       Она нутром чувствует, что-то происходит. Только не может осознать, устрашают ли ее слова Отца или же в них сокрыто спасение. Неужели одумался?          Когда Иосиф подается ближе – она не пугается. Ожидает, что тот произнесет очередную цитату из библии или собственной проповеди. Вместо этого, он бережно касается сухими губами ее щеки.       В этот момент в груди ее словно запускают оглушительный мощный фейерверк. Помощник ждала все что угодно, но не этого. На скуле полыхает след, оставленный губами Отца, кожу щекочет от недавних прикосновений его жесткой бороды. А она молчит. Лишь ошарашенно таращится на Иосифа, абсолютно сбитая с толку.          — Ты дар Божий, — шепчет с улыбкой Сид, затем медленно отстраняется от нее и поднимается с постели.          Насвистывая какую-то неузнаваемую мелодию, Отец оставляет помощника один на один с бурлящими как жерло пробудившегося вулкана, противоречивыми до крайности эмоциями.