VIII
19 мая 2018 г., 10:31
Вечерняя проповедь проходит в кромешной тишине, нарушаемая лишь его голосом, глухим эхом просачивающимся в умы прихожан. Иосиф говорит о неотвратимости божьей воли, о силе и смелости. Десятки блестящих в полутьме глаз смотрят на него неотрывно, упоенно, благоговейно. Отец заглядывает в каждую пару глаз, выискивая в них симптомы сомнения или страха.
Никто не решается разорвать зрительного контакта с ним. Ведь на тебя смотрит Отец! Словно сам Господь озаряет каждого сквозь своего возлюбленного пророка.
— Коллапс близится, — произносит Иосиф. Голос его спокоен, решителен. От его звучания внутри душа скручивается и трепещет. — Печати сломаны, Жатва начата. Все мы равны перед Господом Богом. Я, вы, даже грешники, находящиеся по ту сторону, — он жестом указывает на двери, но никто не решается повернуться, с жадностью ловя каждое движение Отца. — Я знаю, что многие из вас боятся. Это нормально. Я и сам боялся. Но страх есть порождение слабости, а вы, дети мои, не слабы.
Наэлектризованный воздух рвет несколько глухих одобряющих выкриков.
— Вы сильны! Я подготовил вас к неминуемому!
— Да! Да, Отец!
— Врата Эдема откроются для всех вас!
— Благослови тебя Бог, Отец!
— Я люблю тебя, Отец!
— Грешники оскверняют наши труды, убивают наших близких, наших братьев и сестер! Господь не примет их в свои объятья! Врата закрыты для них!
— Сожжем грешников!
— Пусть горят в Аду!
— О, да, — тянет Иосиф, вздымая руки вверх. — Они будут гореть!
— Да! Да! Да!
— Но мы не должны желать им смерти, — в голосе Отца появляются нежные ноты, из-за чего прихожане тут же замолкают, в нетерпении ожидая продолжения.— Эти глупцы ослеплены своими грехами, и мы должны помочь им узреть! Мы должны помочь им обрести веру!
Церковь разрывает от волны оглушительных криков, аплодисментов и топота. Народ ликует, народ воодушевлен. Они готовы идти на смерть, чтобы выполнить волю их Отца.
Он отпускает людей, видя, что сердца их заполнены неиссякаемой верой, а глаза горят искренним восторгом и безвозмездной любовью.
Когда в распахнутые двери входит его старший брат, Иосиф лишь отворачивается и встает у алтаря. Иаков Сид легко шагает против толпы, возвышаясь над понурившимися головами прихожан, пытающимися как можно скорее отстраниться от Вестника и ни в коем случае не смотреть ему в глаза.
— Тебя не было на проповеди, — когда в церкви остаются лишь они, Иосиф поворачивается к Солдату и внимательно глядит на его суровый профиль.
Иаков из всех Вестников самый непокорный, себе на уме, но это устраивает Отца. Все же, это его старший брат, с мнением которого тоже нужно считаться.
— Так о чем ты хотел поговорить? — Иакову не терпится вернуться в горы, к своим охотникам, волкам и тренировкам. Среди густых лесов он чувствует себя намного комфортнее, чем среди людей. Пусть даже если люди эти – его названная семья.
Иосиф молчит с минуту, изучая плывущие на стенах линии лунного света, просачивающиеся сквозь узкие окна.
— Я хотел поговорить с тобой о помощнике. О женщине, забравшей жизнь нашего брата.
В церковной тишине остро слышится, как напряженно хрустят суставы Вестника.
— Можешь не переживать, — голос Иакова звучит как остро заточенный нож, с легкостью режущий пространство вокруг себя. — Я лично убью ее, Иосиф. Клянусь. Кожу заживо сдеру.
— Ты не убьешь ее, Иаков. И твои люди тоже не убьют.
Отец удивительно спокоен и даже холоден. Иаков знает брата слишком хорошо, интуитивно чувствует, что тот уже все для себя решил.
— Это приказ? — с прищуром хрипит старший Сид.
Он вынужден подчиняться. В этой стае вожак Иосиф. Его слово для каждого – закон. В том числе и для родной семьи.
— Можешь считать так, — отзывается Отец, разворачиваясь к брату всем корпусом. – Помощник нужна живой.
— Она убила Иоанна! — не сдерживается Иаков. Глаза его горят яростью и болью, которую Иосиф понимает слишком хорошо. — Моего брата! Твоего брата! И ты хочешь, чтобы этой твари все сошло с рук?
Иосиф кладет руки на широкие, мощные плечи Вестника и крепко сжимает их. Несколько минут требуется Иакову, чтобы совладать с собой. Он может выдержать жгучий взгляд Иосифа недолго, поэтому почти сразу опускает глаза.
— Она заплатит за смерть Иоанна, — голос Отца падает до гипнотизирующего шепота, но старший Сид четко слышит каждое произнесенное братом слово. — Но не ценой собственной жизни. Бог привел ее на наши земли с конкретной целью, и мы не вправе идти против воли Господа.
Он выжидающе смотрит на Иакова, а когда тот кивает, лишь сильнее стискивает его плечи. Да, Иаков все понимает. Осознает важность миссии, которую Всевышний возложил на них.
— Я хочу, чтобы ты поймал ее.
Иаков вскидывает голову и глядит на брата с толикой заинтересованности.
— Ты знаешь, что надо делать.
— Да, Иосиф, — Вестник снова кивает, позволяя Отцу обнять себя. От прикосновений Иосифа демоны в голове старшего Сида сразу замолкают и прячутся по темным углам.
— Но ты должен побороть свой гнев, брат. Я тоже горюю по Иоанну. Он не заслужил такой кончины, но я неоднократно предупреждал его о губительной несдержанности, которая так часто брала над ним верх. Иоанн поторопился, решил, что справится с ней в одиночку. Я пытался спасти нашего брата, но было уже слишком поздно.
Иаков слышит нотки горечи в словах Отца и накрывает его руку своей. Так они стоят несколько минут, мысленно горюя о погибшем младшем брате, который испытал так много боли и страданий. Который заслужил лучшей жизни, чем все они вместе взятые.
— Будь осторожен, — выдыхает Иосиф. — Она опасна. Смерть следует с ней рука об руку.
— Я буду осторожен.
С этими словами Иаков отстраняется и быстрым шагом направляется к выходу. Иосиф следует за ним, и когда Вестник распахивает двери, Отец невольно втягивает свежий ночной воздух полной грудью.
На улице старшего Сида уже поджидают его люди. Он проходит мимо, не проронив ни слова, но это, кажется, и не требуется. Охотники интуитивно знают, чего хочет их хозяин. Среди них Иосиф замечает знакомое лицо. Молодая девчонка провожает взволнованным и переполненным благоговения взглядом своего хмурого, неприступного вожака. Кажется, ее звали Конни. Надо же, девочка сумела выжить в безжалостном мире Иакова Сида.
Иаков хорошо дрессирует своих людей, но такой щенячьей преданности в этих больших зеленых глазах Отец не видел, кажется, ни у кого. Иосиф помнит, как лично привел дочь местного бунтующего против «Врат Эдема» охотника к Иакову и отдал ее на растерзание суровому Вестнику.
Когда Иаков и его охотники уезжают прочь, Иосиф позволяет себе небольшую прогулку вдоль берега, погрузившись в тяжелые думы. Вскоре у причала он замечает лодку последователей культа и направляется в их сторону.
Завидев Отца, выходящего к ним в лунном свете как божественное видение, сектанты бросают все свои дела и таращатся на Иосифа с немым трепетом.
Одна из них, немолодая женщина с вытатуированным крестом на лбу, падает перед Отцом на колени и прижимается дрожащими губами к его руке. Иосиф не отталкивает ее и не требует остановиться. Лишь тепло улыбается и гладит женщину свободной рукой по спутанным жестким волосам.
Каждый показывает свою любовь как может.
— Партия Блажи, Отец, — отчитывается смуглый сектант в кожаном плаще. Бывший полицейский, он добровольно пришел к Отцу три года назад и привел за собой всю семью. — Но, есть проблемы.
Иосиф позволяет себе нахмуриться и отстранить руку от губ осчастливленной прихожанки. Он бросает оценивающий взгляд на смехотворно маленькое количество бочек с Блажью.
— Неверные уничтожили большую часть, — продолжает сектант. В голосе его ясно слышится злоба. — Это все, что мы смогли спасти.
Да, несомненно. Помощник заплатит за все.
— Всем же отступникам и грешникам – погибель, и оставившие Господа истребятся, — отзывается Иосиф, сурово глядя на противоположный берег озера.
Помощник заплатит за гибель Иоанна. За все зло, что она принесла на эти земли. И смерть для нее слишком милосердная кара.
Рано или поздно Отец сломает ее, растопчет и сотрет в порошок. Не оставит после ничего. А потом, из этого ничего, он создаст самого смиренного и прекрасного ангела. Для этого ему даже не понадобится Блажь. Ведь на его стороне сам Господь.
и нашел я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы; Екклесиаст 7:26
Помощник проводит в кабинете Датча дни напролет, изучая схемы труб, рассматривая строение теплоизоляции и вникая в сложную систему утилизации отходов. Мысль о том, что любая неисправность или малейший сбой может привести к необратимой катастрофе беспокоит ее уже давно. Если подобное случится, она должна быть готова. Разобраться в хитросплетениях бункера сложно больше потому, что Датч куда-то запрятал схему этого герметичного саркофага, без которой понять что-либо практически невозможно. Однако, знание того, что воздух внутри фильтруется сутки напролет, а аварийная система не позволит случиться внезапной разгерметизации люка, вселяет ожидаемый покой. Разложив вокруг себя выведенные от руки схемы жилых корпусов, помощник внимательно вчитывается в инструкцию бойлеров, пытаясь понять, каким же образом вода здесь циркулирует и чистится. За этим занятием ее и находит Иосиф. Время удивительное явление. Оно свергает в пучину отчаяния и возносит к бескрайнему счастью. Иосифу потребовалось время, чтобы понять замысел божий до самого конца. Время помогло ему преодолеть свой гнев, залечить разбитое сердце, кровоточащее от потери братьев и сестры. Лишь время помогло Иосифу прозреть и увидеть в грешнице нечто большее, чем очередное дитя, нуждающееся в спасении. Замерев в дверях, он долго рассматривает ее сосредоточенный профиль, пока та, наконец, не замечает его присутствия. В последнее время Отец ведет себя странно. Странно для человека, который мечтал придушить ее. Помощник больше не чувствует холодного напряжения со стороны Иосифа. Вместо этого, появилось нечто другое, непонятное, несвойственное. — Снова беспокоишься? — интересуется Иосиф, окинув цепким взглядом схемы вокруг нее. Его-то как раз такие глупости, как водоснабжение и теплоотдача, кажется, нисколько не тревожат. — Просто хочу быть уверена, что в один прекрасный день вентиляция не накроется. А если накроется, то нужно знать о каком-нибудь запасном варианте, если он вообще есть. Она не хочет умирать вот так. Задохнуться от нехватки кислорода или сгнить от просочившейся извне радиации. Лучше погибнуть от руки того же самого Отца, но не так постыдно и глупо. На губах Иосифа расплывается теплая, даже понимающая улыбка. Словно перед ним несмышленый ребенок произнес милую глупость. И только сейчас помощник замечает в его руках что-то круглое и оранжевое. — Это что, — изумленно тянет она, поднимаясь на ноги и подходя ближе, — мандарин? Сид глухо смеется и отдает половинку очищенного цитруса помощнику. Яркий, сочный запах дурманит так, что голова идет кругом. Она опасливо глядит на руку Отца, но желание оказывается сильнее. Осторожно забрав фрукт, помощник немного стеснительно съедает несколько долек, чувствуя, как вкусовые рецепторы, изголодавшиеся по ярким ощущениям, сходят с ума. — Как он тут не сгнил за все это время? Где ты его вообще нашел? Вместо ответа, Иосиф лишь протягивает помощнику руку. Та недоверчиво таращится на мужчину, в глазах которого плещется безмятежный океан. Одного взгляда Отца хватало, чтобы ставить на колени десятки людей, вводить их в неописуемый экстаз и трепет. Взгляд Иосифа Сида настоящая загадка природы, раскрыть которую не по силам никому. — Идем, — только и говорит Отец. И за голосом его хочется покорно следовать. — Я кое-что покажу. Рука его властно, но бережно смыкается, когда помощник опасливо вкладывает свою ладонь в его. Иосиф молча ведет ее по коридору, а она следует за ним, ощущая в груди рокот легкого любопытства, практически заглушающий острый шепот тревоги. Они спускаются по слабоосвещенной лестнице, Иосиф продолжает крепко держать ее за руку, словно помощник может в любой момент оступиться. Она бывала здесь пару раз, но не нашла ничего интересного, кроме холодильной камеры и кучи гудящих труб. Иосиф отпускает ее руку лишь когда они подходят к массивной двери с маленьким окошком. Она кажется запертой, но Отец уверенно надавливает на холодную ручку, после чего слышится громкий треск, и дверь плавно распахивается перед ними. Придерживая помощника за плечи, Сид вводит ее в место, о существовании которого она даже не догадывалась. — О боже мой! — вырывается из уст грешницы, во все глаза разглядывающей всевозможные растения, покоящиеся по всему периметру достаточно большого помещения. Она понятия не имела о том, что в их бункере есть оранжерея. Помощник неспешно двигается вдоль аккуратных рядов, рассматривая кусты мяты, земляники и голубики. Бережно касается пальцами листьев небольшого мандаринового дерева, цветущего лимонного дерева и самой настоящей карликовой яблони. Невольно запускает пальцы во влажный чернозем грядок, где беззаботно растут картофель, морковь и даже какие-то грибы. — Невероятно! — изумленно шепчет помощник, полной грудью вдыхая влажный, но такой живой воздух. Пахнет землей, влагой, травой. Пахнет жизнью. Воздух здесь намного чище, чем во всем бункере. — Это невероятно! — повторяет она. Помощник подходит к одной из стен, вдоль которой растут цветы. Пурпурный амарант и солнечные герберы. Такие же мама выращивала у них в саду, когда помощник была совсем девочкой. Пальмы и алое ввергают в какой-то детский восторг, словно оказался в самой настоящей сказке. Она замирает возле горшков с орхидеями, чувствуя, как на глаза отчего-то наворачиваются слезы. — Тебе незачем беспокоиться о кислороде, — подает голос Иосиф, который все это время неотрывно наблюдал за движениями грешницы, — пока здесь есть растения. Твой покойный друг предусмотрел все. Помощник лишь слабо кивает, продолжая жадно рассматривать пестрящую зелень вокруг. Она уже и не ждала, что еще когда-нибудь в жизни увидит хоть одно живое растение. — Когда ты нашел эту комнату? — спрашивает помощник, прохаживаясь вдоль рядов. — Вчера. Подумал, что тебе здесь понравится. Немного напоминает о прошлом мире, согласна? Она снова кивает, слушая Отца вполуха. В ней слишком бурлят эмоции, чтобы помнить об опасности, таящейся в каждом слове или действии Сида. — На самом деле, я давно хотел поговорить с тобой кое о чем, — Иосиф жестом указывает на стулья, расположенные прямо друг напротив друга. Конечно, даже эту экскурсию он спланировал, помощника подобное уже не удивляет. — И поэтому привел меня сюда? — морщится она, но все же садится на стул, наблюдая, как Отец опускается на свое место, будто готовясь к чему-то. — Мне кажется, здесь ты будешь чувствовать себя спокойнее. Тут пахнет домом, верно? — Да, — нерешительно отзывается она, но сразу замолкает, когда теплые руки Иосифа смыкаются на ее запястьях. Они сидят в молчании долго. Помощник напряженно ждет, а Отец словно собирается с силами. Наконец, спустя вечность, он поднимает голову и заглядывает в ее глаза с надеждой и твердостью. — Я хочу поговорить о твоей сестре. Она долго смотрит на него с нескрываемым презрением и даже разочарованием. Почему он вечно все портит? Почему не может хотя бы постараться быть нормальным? — Тут не о чем говорить, — сухо режет помощник. Она уже поняла, что совершила глупость, поведав о личном. А теперь должна расплачиваться за это. — Я так не думаю, — он, разумеется, видит все эмоции, полыхающие в глазах грешницы, но верит в острую необходимость наконец-то освободить помощника от этого бремени. — Самый тяжелый камень, тянущий тебя на дно – вина. И растет она в твоей душе именно с момента гибели сестры. — Это не твое дело, — хрипит она в ответ, но даже не пытается вырвать руки из хватки Отца. Его голос баюкает, взгляд гипнотизирует, а прикосновения обездвиживают. — Тебя не касается то, что творится у меня в душе. — Касается, еще как касается, — он не разрывает зрительного контакта, тем самым погружаясь все глубже, пробиваясь через стены ее неприязни, отрицания и неверия. — Твоя жизнь полна разочарования и боли, и начался этот круговорот отчаяния еще задолго до нашей встречи. — О, так ты уже успел все о моей жизни узнать? — шипит помощник, безрезультатно дергаясь на месте. Хватка Отца мнимо бережная, мужские пальцы до боли стискивают ее руки, не позволяя вырваться. — Ну, давай же! Поведай мне! — Родители не стали скрывать от тебя происшествия с сестрой, посвятили в это, как только посчитали тебя готовой. Неоднократно твердили о твоей невиновности, повторяли, что это просто несчастный случай. Но ты считала иначе. Всю жизнь ты коришь себя пусть за неосознанное, но все же убийство. Но самое страшное – ты была уверенна, да и сейчас считаешь, что родители так и не простили тебя за это. Помощник, кажется, даже не дышит. Таращится на него во все глаза, в уголках которых начинают собираться первые признаки слез. Иосиф знает, что его слова ранят, причиняют боль, но ведь без боли не может быть и очищения. — Поэтому в тебе как паразит сидит это удушающее желание доказать всем, что ты небесполезна. Что ты заслужила ту жизнь, которую забрала у сестры. Старалась быть идеальной дочерью для родителей. Лучшая ученица в классе, победительница окружного конкурса скрипок, золотая выпускница академии, — он делает паузу, словно произнесенные слова приносят боль и ему тоже. — Я не говорю о том, что ты делала здесь, в Монтане. Жители видели в тебе не спасителя, а лишь оружие, девочку на побегушках, которая сделает за этих лентяев и трусов всю грязную работу. Боже, даже в разводе родителей ты винишь себя. — Нет, — всхлипывает помощник, вырываясь из рук Отца. На этот раз он не держит ее, позволяет встать, отойти к противоположной стене. — Как? — она снова всхлипывает, не веря собственным ушам. — Как ты можешь такое знать? Откуда ты знаешь о разводе? В его глазах плещется горечь и понимание, но она не может поверить в искренность этого взгляда. Это все очередная провокация безумца, которому нравится причинять ей боль. — Тебе нужно отпустить это, — произносит Отец, медленно поднимаясь со своего места. — Простить себя, дитя. Неважно, виновата ты или нет. Бог дал, бог взял. Это был выбор Господа, и он наградил жизнью тебя. Неужели не понимаешь? Смерть твоей сестры не проклятие, это дар. Он говорит это не с целью надавить и навредить, а чтобы открыть помощнику глаза на такие очевидные вещи. Она должна отпустить прошлое, чтобы найти в душе место для Господа. — Ты не можешь… ты не имеешь права, — глухо рычит помощник, так как горло сдавливает предательский ком. — Я тебе не верю. Не верю ни единому твоему слову. — Вина порождает в тебе неуверенность, а неуверенность порождает грех. Ты винишь себя в неизбежной и давно предрешенной гибели друзей, хотя они сами виноваты. Они сделали свой выбор. Винишь себя даже в смерти моих братьев и сестры. Но я знаю, что ты не хотела этого делать. Так решил Господь, такой путь он предначертал для тебя, для нас. Я вижу твою душу, и она полна скорби и раскаяния. Она не знает, как Иосиф это делает. Залезает в самую глубину и вытаскивает наружу то сокровенное, до которого сам боишься прикасаться. Он говорит очевидные вещи, и попадает в самое сердце. Он рвет душу на части одним взглядом, и тут же приносит желанное облегчение правильными речами. Кажется, что он единственный, кто понимает тебя, кто верит и надеется. Кажется, что Иосиф единственный, кто может тебя спасти. Первые всхлипы раздаются в оранжерее признаком надвигающейся бури, после чего помощник прижимает руки к лицу, совершенно не понимая, откуда взялось это острое чувство полнейшей беспомощности. — Я не хотела, — сквозь рыдания произносит она, зная, что больше не может держать это в себе. — Я не хотела, чтобы все так вышло. Я не хотела никого убивать, клянусь. Просто все так вышло. Я не убийца, нет, не убийца. Что подумали бы о ней родители, если увидели все то, что натворила их дочь? Гордился бы отец, видя, как его девочка без раздумий отстреливает людей, пусть даже сектантов, удобно устроившись на скале? Гордилась бы мать, увидев все эти реки крови и нескончаемый водоворот насилия и абсолютного беззакония, эпицентром которого была ее дочь? Но они не узнают. Не узнают о том ужасе, творившимся в округе Хоуп, в котором непосредственное участие принимала их девочка. Потому что мама и папа, возможно, давно мертвы. Как и все остальные. Друзья, знакомые, коллеги, одноклассники, соседи. Сегодня надежда в душе помощника окончательно умирает, оставив после себя лишь горькую пустоту. Никакой надежды на спасение. Никакой надежды на прощение. — Я так устала, — стонет помощник, продолжая прижимать руки к лицу и даже не пытаясь успокоиться. — Я ужасно устала. Я больше не могу. — Господь все видит, — Иосиф крепко сжимает дрожащую грешницу в объятиях, чувствуя, как ткань рубашки мокнет от ее слез. — Сейчас он тоже все видит. Господь давно простил тебя, так же, как простил тебя я. Все было предрешено, каждая смерть была вынужденной платой за спасение людского рода. Он закрывает глаза, шумно вдыхая запах ее волос, до боли ощущая все страдания грешницы, все страхи и сомнения. Он здесь, чтобы разделись с ней ее боль. — Но ты должна простить себя. Уныние есть грех, приносящий лишь мучения. Достаточно страданий, пришло время очищения. Она стонет что-то бессвязное, поэтому Иосиф берет ее лицо в свои руки, вынуждая тем самым посмотреть на него. Влажные, покрасневшие глаза горят так искренно. В них отражается вся ее душа, бунтующая, непокорная, израненная. — Я здесь, чтобы помочь тебе, — повторяет Отец, — разделить боль, очистить душу от нее. Бог свел нас вместе, чтобы мы спасли друг друга и никак иначе. Человек прекрасен в своем истинном облике. Когда все маски сорваны, а душа распахнута и пульсирует так, что это физически ощущается на уровне диафрагмы. Она так красива. Утопающая в океане боли, страдающая от глодающего одиночества и непонимания, лишенная воли и потерявшая где-то далеко в прошлом саму себя, она кажется Иосифу неповторимо прекрасной. — Я спасу тебя, — произносит Иосиф, закрывая глаза и позволяя своим губам накрыть ее. Помощник ощущает себя пустышкой, будто тело – это лишь сосуд, внутри которого бесцветное ничего. Она ничего не чувствует, не думает ни о чем, лишь понимает, что невыносимая боль где-то в самом центре груди медленно уходит. Губы ее соленые и влажные от слез. Она не сопротивляется, лишь хватается за Отца словно тот спасательный круг, без которого волны отчаяния поглотят ее и утянут на самое темное дно. Быстрые, колючие поцелуи оставляют горячие невидимые следы на ее щеках, лбу, шее, ключицах. Помощник жмурится до белых пятен перед глазами, боясь открыть их и осознать, что это всего лишь дурманящий сон. Или же самая настоящая беспощадная реальность. Теплая, дрожащая рука скользит под ее футболку и нетерпеливо смыкается на груди. С уст помощника срывается изумленный вздох, словно до нее наконец начинает доходить происходящее. Иосиф знает, что это было предначертано, однако, внутри у него все еще теплится сомнение. Разве это правильно? Но мысли бегут прочь, скользкие, изворотливые, они не даются, не позволяют хоть на мгновение притормозить и оценить ситуацию трезвым взглядом. Ее кожа горчит на языке, вынуждает скользить по ней руками, исследовать, очерчивать каждый шрам, о существовании которого до этого дня Отец не ведал. Помощник даже не пробует бороться, и это вселяет уверенность. Когда его рука свободно сползает ниже, забираясь в брюки, помощник внезапно тихо вскрикивает и распахивает глаза. Что она чувствует? Ужас? Отвращение? Нет, скорее смятение и удивление. Мозг, наконец, понимает, что все это происходит на самом деле. Но ее реакция лишь горячит Иосифа. Он ловко поворачивает ее к себе спиной и вдавливает в стену, обжигая ухо горячим, несдержанным дыханием. — Нет. Ее «нет» звучит слишком неуверенно. Телу на самом деле плевать, чьи руки скользят по коже и чье дыхание горячит затылок. Организм как последняя сволочь предает ее, и даже здравый смысл ретируется куда-то прочь, оставляя хозяйку один на один с животной природой, заложенной в человеке с незапамятных времен. Остается лишь до крови закусить губу и упереться лбом в обжигающе холодную стену. Постараться представить, что с нее стягивают штаны чьи-то чужие, незнакомые руки, а сдавленные хрипы за спиной принадлежат кому угодно, лишь не проклятому Иосифу Сиду. Ее рвет на части от противоречивых ощущений, словно происходящее одновременно является самой абсурдной и самой правильной вещью во вселенной. Она и представить не может, что те же чувства в эту минуту гудят внутри Иосифа. С губ ее срывается глухой крик, тело интуитивно жаждет отстраниться, но Иосиф не позволяет этого. Он двигается в ней плавно, но нетерпеливо. В голове у него пустота, инстинкты работают слаженно и четко. И лишь тихие женские всхлипы, постепенно перерастающие в сдерживаемые позорные стоны, напоминают о том, насколько же он грешен. В ушах стоит такой гул, что она не может разобрать ни слова из того бессвязного бормотания, которое жжет ее затылок. Она поддается, позволяет владеть собой, лишь невольно шаркает пальцами по голой стене, ища хоть какой-то опоры. Когда его рука крепко стискивает ее, вдавливая в стену и сжимая женские пальцы так, что суставы мерзко хрустят, помощник понимает очевидную вещь: она пропала. — Господи, Господи, Господи, — шепчет она, всхлипывая и ненавидя себя за острое осознание того, что сама позволила этому случиться. Время в оранжерее бессовестно замирает, и лишь когда Иосиф наваливается на нее своим немалым весом и кричит до звона в ушах, помощник позволяет себе открыть глаза. Их шумное, хриплое дыхание заполняет пустое, безмолвное пространство оранжереи. Словно подводя итог случившейся катастрофы, включается автоматическая система орошения, измываясь и насмехаясь над подлой человеческой природой. Мелкие капли задорно стучат по зеленым листьям, попадая и на двух людей, замерших у стены в немом осознании. В голове Иосифа проносится мысль о том, что вода смывает все грехи. Это заставляет его невольно усмехнуться. Непослушными руками помощник натягивает на дрожащие ноги штаны и даже не смотрит в сторону отстранившегося Иосифа, который с трудом приводит дыхание в норму. Она тупо глядит под ноги, сжимает руки в кулаки и безмолвно двигается прочь. Лишь на выходе позволяет себе остановиться на секунду и бросить сорванным, сиплым голосом: — Этого больше не повторится.
