God's Gonna Cut You Down

      — Сегодня ровно год, — вместо приветствия небрежно бросает через плечо Иосиф, когда помощник хмурой тучей вплывает на кухню.         Она мгновенно замирает возле стола, непонимающе глядя на широкую спину Отца. Иосиф поворачивается не сразу, видимо, длительное молчание грешницы наводит его на мысль, что та не поняла о чем он толкует.          — Сегодня ровно год со дня Коллапса.         Помощник незаметно хватается за край стола, ощущая, как голова идет кругом от слов Иосифа. Он, конечно, все видит, но не делает совершенно никаких попыток морально подбодрить ошарашенную жестокой реальностью женщину.         Между ними все еще толстая ледяная стена, подбираться к которой каждому чуть ли не физически больно. Поэтому Иосиф просто уходит. Не говоря больше ни слова.       В бункере такое понятие, как «время» чем-то напоминает явления из мира фантастических романов. Оно живое и капризное; то несется безумным галопом, пожирая дни и недели, то внезапно застывает и топко тянет часы и даже минуты. Оно обманывает, сбивает с толку, живет само по себе и откровенно плюет на людей.          Помощник давно перестала стремиться вести счет суткам, проведенным взаперти вместе с Отцом.          Но год. Как она могла упустить целый год жизни?         Только недавно она сопровождала маршала под надзором шерифа, разглядывала огромную статую Иосифа Сида через окно в кабине вертолета, старательно давя подступающую к горлу паническую тошноту.         Кажется, только вчера она очнулась здесь, скованная наручниками, рядом с холодеющим трупом бедного Датча. И слушала безумную тираду Отца, с трудом осознавая, что происходящее нисколько не игра затуманенного Блажью разума.       С того злополучного дня или вечера, она уже и не помнит таких деталей, прошел целый год, а помощник с трудом может воссоздать в памяти то, что происходило все триста шестьдесят пять дней в этом железном саркофаге.         Ей хочется ворваться в комнату Иосифа, накричать на него, влепить увесистую пощечину. Помощник знает, что Отец сделал это специально. Сказал так, словно в этом нет ничего ужасающего. Ему захотелось сделать ей больно. И в который раз у Отца это получилось.         Но помощник лишь давится злобой и негодованием, насилу запихивая в себя завтрак. Она ведь сказала, чтобы Иосиф оставил ее в покое. И он выполнил требование. Она сказала, чтобы он не смел к ней и пальцем прикасаться после того, что случилось в оранжерее. Иосиф сдержал слово.       Раньше сосуществовать с ним было невыносимо. Но после случившегося, когда Иосиф потерял над собой контроль или что-то в этом роде… помощник не знает, почему Иосиф сделал то, что сделал. Они это не обсуждали, боже, только этого ей не хватало. Нет. После инцидента Иосиф словно отступил, дал ей больше пространства, подарил возможность дышать, а не задыхаться.         Шагая по коридору и натягивая на руки старые грязные перчатки, она судорожно пытается вспомнить когда именно это случилось. Месяца четыре назад? Раньше? Позже? Как же сложно.         Невольно остановившись возле распахнутой двери, она тайком рассматривает Иосифа, сгорбившегося над столом. Теперь чаще она видит лишь его спину. Уже начинает забывать, какие у него глаза. Забывать, как ей страшно каждый раз заглядывать в них.       Он почти все время проводит здесь. Молится, бормочет что-то себе под нос и пишет, пишет, пишет. Она бы спросила, что Иосиф так старательно выводит ручкой на листах и какие мысли тревожат его день и ночь.         Но между ними холодная стена, которая шпарит каждый раз, когда кто-то из них делает безуспешные попытки пробиться сквозь нее.         Иосиф сам виноват в том, что она его ненавидит.         С этой мыслью она идет дальше, спускается по крутой лестнице и снова прячется в своем маленьком мирке.         В оранжерее неизменно тихо. Вот только эта тишина не сводит с ума. Наоборот, она успокаивает рассудок, наполняет душу покоем и некрепким чувством защищенности.       Помощник пытается не думать о том, что здесь произошло. Тут она в безопасности ровно до того момента, пока рядом нет Отца. Он слишком легко и незаметно обнажил ее всю, виртуозно содрал защиту как мясник шкуру с теленка. Самое страшное – ей нечем парировать. Остается лишь занять глухую оборону.         Краем глаза она замечает мужской силуэт, но никак не реагирует. Да, сердце тут же принимается в панике пробивать грудную клетку, но внешне помощник остается сосредоточенной и мнимо неприступной.       — Думаешь, грядки с морковкой спасут тебя от реальности? — хмыкает силуэт, с толикой презрения разглядывая сутулую женскую фигуру.         Она понимает, что это галлюцинация. Побочный эффект от экспериментов Иакова. Но это знание никак не помогает. Раньше он терзал ее лишь во снах. Теперь же «призрак» Иакова Сида начинает бессовестно врываться в реальность.         — Прошел целый год, а ты все еще здесь. Вместе с моим братом, — продолжает Иаков. — И никто так и не явился тебя спасать. Знаешь почему?         Помощник молчит, продолжая ковыряться во влажной земле, понимая, что он не заткнется и не исчезнет просто так. Этот будет говорить столько, сколько захочет.       — Потому что некому тебя выручать, девочка. Никого не осталось. Только ты и Иосиф, — последнюю фразу Иаков хрипуче напевает, отчего по спине помощника пробегают мурашки. — Вам тут куковать еще шесть долбанных лет. А потом, — фантом старшего Сида делает театральную паузу, вздымая руки кверху, — потом он потащит тебя наверх, полный уверенности, что вместо радиоактивной пустоши там райские сады.         Она старается сфокусироваться на растениях. На секаторе в руках и непослушных усиках кустов клубники, которые надо срезать.       — Семь лет страдать, чтобы в итоге совершить фанатичное безумное самоубийство.         — Странно слышать это от тебя, — не сдерживается помощник. Как глупо говорить с тем, кого попросту нет.          — Но я же лишь голос в твоей голове, — охает Иаков. — Или все намного хуже? Может, я не просто галлюцинация?          — Заткнись, — шипит сквозь зубы помощник, сжимая в руке секатор.         — Все повторяли, что мой брат – сумасшедший. Но абсолютно каждое его слово оказалось правдивым. Зато ты, болтающая с покойником, все равно считаешь Иосифа психом. Забавно.          — Закрой свой рот, ублюдок, — ее голос повышается, звенит от напряжения и злобы.         — Козочка научилась бодаться, — Иаков торжествующе улыбается. — Вот только слишком поздно. Ты уже в капкане. И чем больше дергаешься, тем сильнее ранишь саму себя.          Она смотрит на него выжидающе. Что еще эта бестелесная сволочь может сказать? Ведь она и так все понимает и без его вмешательства.       — От реальности не сбежишь, — это он говорит уже без улыбки, прожигая ее безутешным, суровым взглядом. — Единственный, кто сможет тебе помочь, со мной и остальными твоими проблемами – Иосиф. Но ты же слишком горда, чтобы просить его о помощи.         — Я могу справиться, — давит из себя помощник, до боли в пальцах сжимая секатор. — Я сама справлюсь.          — Тебе придется засунуть куда подальше все остатки своей гордости и смириться, — ее слова Иакова нисколько не убеждают. — И начни, в конце концов, соображать! Без Иосифа ты свихнешься. Задай себе простой вопрос: ты готова? Готова еще шесть лет провести в полнейшем одиночестве, делая вид, что, кроме тебя, здесь нет никого? Готова всю оставшуюся жизнь просуществовать среди грядок, игнорируя суровую, но отрезвляющую правду? И насколько тебя хватит? Сколько сумеешь продержаться, прежде чем снова побежишь вскрывать вены?         — Пошел ты! — шипит она, даже не понимая, что обращается в пустоту. Как самая настоящая сумасшедшая. — Ты – ничто, лишь последствия поганых игр разума. Ты – мертв. Я тебя убила, я!         — Убила. А сделало ли это тебя победителем?       В голую стену незамедлительно летит секатор. Помощник шумно дышит, уперев руки в бока, и яростно глядит себе под ноги. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем она садится на стул и устремляет сосредоточенный взгляд в пустоту перед собой.         Так не может больше продолжаться. Она не хочет сойти с ума здесь, на пару с Иосифом. Иаков или что это такое вообще прав: помощник не продержится в подобном состоянии еще хотя бы два или три месяца. Нужно что-то делать.         Думай.       Все упирается в Иосифа. Он же не оставит ее в покое, рано или поздно вновь возьмется за ее перевоспитание и промывание мозга. И вот тут помощник ясно понимает, что не сможет продолжать бороться. Не сможет в том состоянии, в котором она находится сейчас.          Думай.         Она совершила ошибку еще в самом начале. Поставила себя на место жертвы. А жертвы слабы, беспомощны. Они прогибаются, поддаются, лишаются воли и рассудка. Это уже начинает происходить, и вина тут лежит совсем не на плечах Иосифа Сида. Помощник сама загнала себя в шкуру трусливой овцы.         — Я не жертва, я не жертва, — шепчет себе под нос помощник, до боли сжимая руки в кулаки. — Я не жертва.          Нет смысла вести войну с Иосифом, надо было понять это раньше. Они оба находятся в одинаковом положении и поодиночке не протянут и года. Нужно прекратить винить во всех бедах Сидов, людей, правительство или саму себя. Что там ей говорил Отец? Отпустить прошлое? Да, верно, в этом есть логика. Но что же делать? Что ей теперь делать?       Думай.         Она разочарована в Иосифе. Неприступном, непобедимом, непреклонном. Он в итоге оказался обычным человеком, порой неспособным побороть собственный порок. Иосиф застал ее врасплох, не дал подумать и понять, хорошо или плохо то, что они сделали. Кажется, он и сам не ожидал от себя подобной слабости.       Но еще больше она разочарована в себе. Если бы она действительно не хотела этого, то не допустила подобного. Помощнику стыдно это признавать, но ей было почти что хорошо. Значит, она ничем не лучше Иосифа. Они оба хороши.          Ладно, с этим уже можно работать.          Думай. Думай.       Но ведь Иосиф несгибаем. Помощник уверена, даже тому, что случилось между ними он найдет объяснение в лице божественного знамения или подобной хрени. Но ее это не должно больше волновать. Она перешагнет даже через это.         Лететь на Иосифа в лобовую атаку просто глупо. Может, попробовать иной путь? Несомненно, опасный, долгий и, возможно, безрезультатный. Ей до тошноты не хочется даже разговаривать с ним, но нужно перебороть свою трусость и ненависть. Нужно отречься от прошлого, чтобы найти способ дожить до будущего.         Она сильнее Иосифа. И должна доказать это. В первую очередь самой себе.

потому что вы еще плотские. Ибо если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы? и не по человеческому ли обычаю поступаете? 1-е Коринфянам 3:3

      Она собирается с духом только на следующий день. Опасливо входит в комнату Отца, словно в любую минуту может произойти нечто ужасное.          Иосиф сидит за столом и снова что-то пишет. Со спины он кажется таким обычным. Клетчатая рубашка чуть не по размеру скрывает явные признаки полнейшего безумия Отца, и это немного успокаивает помощника. Проще общаться с ним, когда он не выставляет свое истинное «я» напоказ.          Отец почти сразу же чувствует чужое присутствие, откладывает ручку в сторону и оборачивается. Помощник пытается увидеть в его глазах удивление или неприязнь. Но находит там знакомую голубую тишь и опасный покой.          — Привет, — помощник пугается собственного голоса. Хриплого, неуверенного.         — Привет, — отзывается Иосиф. По голосу его тоже неясно, что происходит на душе мужчины. — Что-то случилось?       Наверно, он все же удивлен ее появлению. Тому, как нервно она теребит в пальцах рубашку и мнется у самого входа. А, может, Иосиф все это предвидел и просто ждал, когда же она сломается и снова прибежит к нему.         — Я хотела с тобой поговорить, — грешница выдавливает из себя слова, делая один неуверенный шаг в сторону Иосифа.          — Я слушаю.         Он говорит это так, будто готов услышать извинения или мольбы о прощении. Словно это она была виновата в том, что случилось. Возможно, именно так и считает Иосиф. Что это помощник его спровоцировала, соблазнила.          Сволочь.         — Мне кажется, — глотая ком негодования, произносит она, — нам стоит разобраться в том, что происходит.       — А что происходит?         — Ты же сам все понимаешь, — фыркает она, но мужское лицо остается неизменным. Поэтому помощник вынуждена продолжить. — Я не раз думала о том, как бы все оказалось, если мы с маршалом тогда просто ушли. Если бы я ослушалась приказа и не надевала на тебя наручники. Возможно, тогда мы бы избежали стольких смертей. Возможно, все могло решиться иначе. Твои родные были живы, мои близкие наверно тоже. Но все уже случилось. Выбор сделан. Ничего не исправить.          Он смотрит на нее внимательно, ждет продолжения, а помощник вдруг чувствует, как подкашиваются ноги. Поэтому она садится на диван, складывает руки на коленях и устремляет взгляд на Отца.       — Я искренне сожалею, что все вышло так. Сожалею, что убила твою семью и принесла насилие в твой дом. Но и твои люди убивали, причиняли боль. Тем, кого я уважала и любила тоже. Мы с тобой по разные стороны, и сомневаюсь, что когда-нибудь поймем друг друга.         Иосиф продолжает молчать, и это кажется странным. Помощник не привыкла говорить так много, не привыкла видеть его безмолвным, сосредоточенным. Он ничего не говорит, поэтому помощник продолжает, убеждая прежде всего саму себя в искренности собственных слов.         — Я не хочу, чтобы мы были врагами. Устала от ненависти и обиды. Надоело бороться с тобой, Иосиф. Целый год мы только этим и занимались и что в итоге? Стало лишь хуже.       — Я тоже не хочу быть врагами, — наконец отзывается Иосиф, поднимаясь со своего места. Помощник же неподвижно сидит, выжидающе глядя на мужчину. — Ты права, мы продолжаем хвататься за прошлое, которое уже не имеет никакого значения. Господь выбрал такой исход, и мы с тобой не могли на него повлиять. Все наши действия и поступки все равно вели нас сюда.          — Так почему бы нам просто попробовать не пытаться свести друг друга с ума? — на ее губах появляется тень горькой улыбки.         Иосиф долго смотрит на нее, и на этот раз помощник даже не думает отводить взгляд в сторону. Он не такой уж и безумец, раз прислушивается к ее словам, находит в них смысл. Может, у них все получится?          — Ты же понимаешь, что я все равно не отступлю? — уверенно произносит Сид. — Я буду продолжать бороться за твою душу. И добьюсь твоего очищения.        Помощник стискивает потные ладони, пытается не позволить отчаянию снова прорваться наружу. Иосиф психопат. Она не сможет его вылечить. Она не специалист, но все же знает, что Сиду вполне комфортно существовать в океане собственного безумия. Ей остается лишь крепче цепляться за свой рассудок и не позволять утянуть себя в эту пучину.         — Да, конечно, я все понимаю, — отзывается она.          Сукин сын.       Ей хочется вернуться к своим растениям, спрятаться от Иосифа и не выходить оттуда всю оставшуюся жизнь. Но помощник знает, что это невозможно. Она должна быть сильной.          — Еще я так и не поблагодарила тебя, — как бы невзначай говорит она, поднимаясь с дивана. Этот козырь она приберегла на десерт. Если Иосиф не поверит в ее искренность, в чем она, разумеется, почти не сомневается. Он слишком умен и хитер, чтобы позволить обвести себя вокруг пальца так неумело.         — За что?         — За то, что спас мне жизнь. И не один раз, — она давит из себя улыбку, а глаза Иосифа бегло скользят по ее запястьям и шрамам, символизирующим душевную слабость грешницы. — Что боролся за мою жизнь, когда я опустила руки.         Он точно не ожидал, что помощник будет благодарить за это. По правде говоря, она сказала это искренне. Самоубийство – глупое решение всех проблем. Сейчас помощник это понимает. Они оба боятся одиночества, поэтому Иосиф не позволяет ей умереть, а она не может решиться пробраться в его комнату среди ночи и перерезать мучителю горло. Значит, нужно пытаться сосуществовать. Им обоим.       Помощник нарочно опускает тему того, что произошло между ними в оранжерее. Ей самой не хочется затрагивать это, зная, что наружу полезут одни лишь сомнения.          — Почему ты это сделал? — вопрос вырывается неожиданно даже для нее самой. — В оранжерее, — зачем-то добавляет женщина, мысленно проклиная себя и не понимая, какого черта не может заткнуть свой поганый рот. Она же все сейчас испортит.         Иосиф смотрит на нее чуть напряженно. Видимо, готовится, что она начнет кричать и винить его. Но помощник молчит. Просто ждет.          — Я не знаю, — наконец раздается его глухой ответ.          — Иосиф Сид чего-то не знает? Я не ослышалась? — помощник не сдерживается и улыбается. Ситуация кажется такой абсурдной, граничащей с какой-то затянувшейся злобной шуткой самого создателя.         Отец невольно смеется, чуть качая головой. В груди его еще шепчет подозрение. Он не верит словам грешницы, но все же позволяет ей говорить.        — Ладно, — выдыхает помощник, протягивая Отцу ладонь. — Попробуем быть нормальными людьми, что думаешь?       Она знает, что Иосиф не верит ей. Это было бы слишком просто. Она начинает игру с опасным противником, искусным лжецом и манипулятором. Но, проведя с ним бок о бок целый год, помощник кое-чему научилась. И теперь постарается использовать приемы избранника божьего против него самого.       Она готова терпеть это все. Делать вид, что нашла покой в своей душе. Создать иллюзию того, что она постепенно сдается, прогибается. Играть роль девочки, которая наконец начала все осознавать. Сможет ли она убедить в этом даже Иосифа? Неясно. Но попробовать стоит. Что она, собственно, теряет?       — Стараясь сохранять единство духа в союзе мира, — отзывается Иосиф, подходя ближе. Он не собирается пожимать ей руку, будто они только что совершили какую-то сделку. Это нечто большее. Поэтому он осторожно притягивает ее к себе и обнимает.          Она ожидает этого. Готовится морально. Но как только Иосиф прижимает ее, внутри у помощника что-то щелкает и вызывает необратимую цепную реакцию. Женщина опасливо кладет руки на его спину, прижимается ближе, сама того не понимая. Человеческое тепло успокаивает, осознание, что в этом мире ты все же не один вызывает блеклый отзвук эйфории. Помощник понимает, что рада присутствию Иосифа, рада обнимать его, чувствовать запах его кожи и ощущать теплые ладони, так нежно поглаживающие ее плечи.         Она не должна чувствовать все это. Но ей хочется позволить себе такую опасную слабость. В последний раз.       Они стоят так довольно долго, безмолвно прижимаясь друг к другу и делая вид, что ничего прежде не было. Ни насилия, ни боли, ни ярости и презрения. Каждому против воли хочется продлить этот странный, пугающий, но невероятно волнительный момент как можно дольше. Но хорошее имеет свойство рано или поздно заканчиваться.         Помощник вынуждает себя отстраниться, не смотреть ему в глаза и просто уйти, сохранив это хрупкое ощущение мира между ними.         Иосиф провожает ее задумчивым взглядом, а потом внезапно произносит:         — Я сделал это в оранжерее, потому что хотел. Потому что просто хотел тебя.         Она замирает на месте и впивается в ручку двери так, что костяшки белеют. Иосиф не видит ее лица, не знает, что она чувствует. Но он не мог не сказать этого.         Отец тут же возвращается к своим записям, чувствуя, как с души наконец свалился тяжелый груз, невыносимо давящий и терзающий все эти месяцы.          Он признается ей в своей слабости. Он произносит это вслух, перед ней и перед Господом. Он признается в этом самому себе, и на душе становится сразу легче. И все снова кажется таким ясным и понятным.         Ведь свои грехи нельзя скрывать.