Солнце в красных облаках

Наруто, задыхаясь, бежал в темноте. Вокруг, кроме плотной мглы, не было ничего. Глаза словно завесила пелена мрака, она же и норовила попасть в рот и забить ноздри, словно пух, летящий в лицо густым, подхваченным ветром, потоком. Сверху лил холодный дождь, одежда промокла и потяжелела. Кожа покрывалась мурашками, в груди зрел страх, но Наруто не останавливался — он бежал так отчаянно, пытаясь то ли догнать что-то, то ли убежать от кого-то, то ли и то и другое, но в любом случае он знал — останавливаться нельзя. Он дышал рвано и быстро, но воздуха все равно не хватало, легкие были забиты влажным пухом и горели болезненными спазмами от каждого вдоха. В какой-то момент впереди разверзлась бездна. Наруто, в попытке остановиться, упал на колени у самого края, что-то тяжелое ударило его в лицо и в грудь, и он, теряя сознание, рухнул в пропасть. Вокруг все вспыхнуло светом, обдало жаром. Запах крови и разложения он почувствовал будто бы вовсе не носом, а затылком — чувства смешались и закружились в коктейле перепутанного восприятия. Он слышал, как звенит красный цвет где-то сбоку, чувствовал вкус звуков надсадных криков тысяч голосов и видел, как боль лилась алым потоком по его рукам. Всё померкло и затянулось в узел пляшущих перед глазами звезд. Наруто открыл глаза, дыша тяжело и глубоко, с неверием ошарашенно глядя в потолок. Легкие не горели, вдохи давались легко и свободно, но грудь все равно сдавливало невидимым жестким прессом того, что пришло, того, что вернулось к нему, словно рухнуло обратно на плечи. Он лежал на футоне и не мог подняться, по вискам стекал пот, а сердце в груди заходилось в бешеной пляске смерти. Нервная улыбка сама собой разрезала губы, из груди вырвался хрип. В голове шуршало и шумело, а красные волосы матери, пропитанные кровью, стояли перед глазами. Наруто понадобилось минут двадцать лишь на то, чтобы восстановить дыхание и заставить тело подчиняться, заставить себя сесть и унять резкую, зыбкую дрожь в руках. Он закрыл лицо ладонями. Придавленное сознание металось, будто зверь, вырвавшийся наружу, ревело и рвало диким голосом, не позволяло собрать собственные мысли и ощущения в кучу. Он вспомнил. Вспомнил, кто он и зачем живет. Воспоминания накрыли тяжелым грузом, раздавили и собрали его обратно — изломанного, кусок за куском, кое-как пытаясь состыковать детали друг с другом. В груди жгло, тянуло болью и привычной, вернувшейся и будто бы отяжелевшей, злобой. Сердце в груди восстанавливало ритм неохотно и глухо. Наруто стянул с себя промокшую насквозь футболку, откинул от лица спутанные, влажные волосы и выдохнул, собираясь с мыслями. Он всмотрелся в темноту, повел плечами и попытался что-то как-то стабилизировать в голове, унять все то марево дикого, накрывшего с головой океана боли и сожаления. Воспоминания крутились в мозгу неприятным месивом. Потребовалось еще некоторое время, чтобы взять себя в руки и осознать произошедшее. Наруто прекрасно понимал, что другим человеком он не стал — как сейчас, так и тогда, когда потерял память. Все его действия, чувства, выводы и воспоминания во время этого «забвения» принадлежали ему и никому другому, он не собирался этого отрицать перед самим собой. Но в груди надсадно ломило болью. Стало невыносимо душно и жарко. Наруто с трудом встал и, пошатываясь от жгучей боли в висках, пошел вниз, на первый этаж, где налил себе стакан холодной воды, осушил залпом и запустил руку в волосы, взъерошивая. Нужно было обдумать, что делать дальше. Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как он только проснулся. Возможно, не больше тридцати минут, а, возможно, час или два — ощущение времени, Наруто заметил это четко и почти сразу, стерлось у него почти полностью за то время, что он был лишен воспоминаний. Узумаки попробовал восстановить в памяти вчерашний день и понял, что помнит все скрюченными обрывками, не может вспомнить деталей, словно вчерашний день был сном, который он видел этой ночью. И этот сон медленно ускользал сквозь пальцы, стираясь из памяти. Всё, что было до вчерашнего, Наруто помнил отчетливо и вполне ясно. Он посмотрел на стакан в своих руках и вспомнил свое пробуждение в палате, вспомнил глаза Саске, вспомнил свои ощущения, и терпкая горечь разлилась в груди. Всё циклично. Всё повторяется снова и снова. Всё встает на места и принимает нужную форму. Баланс всегда восстанавливается, рано или поздно, но все возвращается к своему первозданному виду. Всё умирает и возрождается, и ничто не уходит бесследно. Наруто отставил стакан, вышел на веранду и всмотрелся в темное небо. Вдохнул ночной воздух полной грудью, блеск звезд серебром отразился в его голубых глазах прежде, чем он закрыл их и позволил себе некоторое время так и стоять, вдыхая аромат Вселенной, дыша ее свежестью, терпкостью, твердостью восприятия и горечью. Через несколько минут он сел, положив руку на колено и задумчиво глядя во тьму небес. Всё еще находясь в некоторой прострации после произошедшего, он начал медленно обдумывать окружающую его действительность. Ситуация была не так уж и плоха, если вдуматься. Сейчас он был в тылу врага, и был как никогда близко к своей цели. При воспоминаниях о лице Фугаку Учихи ярость волной прошлась по телу, отрезвила и вернула четкость линий и целей. Наруто сжал зубы и выдохнул. Однако все же сначала нужно было разобраться, что с ним случилось. Последнее, что он помнил до потери памяти — Саске, его влажные теплые губы и глаза — красные, жуткие, затягивающие в пустоту. «Чертов Учиха,» — усмехнувшись, подумал Наруто. Он вспомнил и сопоставил все эти взгляды Саске с затаенной болью и виной в глубине, и почувствовал себя отмщенным в некоторой степени. Учиха хотя бы осознавал свою вину — уже достижение. Или не осознавал, а просто сожалел, что Наруто из-за него ничего не помнил. Нужно было разобраться в наложенных на него техниках. Наруто нахмурился и вспомнил Кабуто — шпиона Орочимару, который работал в госпитале Конохагакуре. Узумаки пару раз видел его в Деревне Скрытого Звука и был знаком с ним еще до потери памяти. Слова Кабуто о том, чтобы Наруто пришел к нему, если что-нибудь вспомнит, теперь, когда он действительно всё вспомнил, имели совсем другой оттенок. Наруто решил, что пойдет к нему с утра. Сейчас идти было бы слишком подозрительно — слежку Узумаки заметил ровно через секунду после того, как спустился в гостиную. Это был не Саске. Сейчас наблюдателей было двое, они прятались вне дома и не решались приближаться, но Наруто чувствовал их взгляды, их тихое напряжение и их чакру. Наруто был почти уверен, что эта охрана была бы приставлена к нему вплотную и без сокрытия круглые сутки, если бы не Саске. Чувствовать чужую чакру было сложно, но если сосредоточиться, то ощущения были вполне себе яркими и главное — знакомыми. Кстати о чакре. Наруто приложил руку к груди. Он чувствовал, что Девятихвостый все еще в нем, но его чакры не чувствовал и не слышал голоса. Он и свою-то чакру ощущал куда хуже, чем обычно — ее было значительно меньше, чем должно было быть. Чертов Саске, что же ты сделал? Впрочем, Наруто не мог сказать, что зол на него. Он даже, в общем-то, и удивлен не был — от Саске нечто подобное было вполне ожидаемо, и если на кого и нужно было злиться, так на себя, за то, что так глупо попался. Учиха всегда все делал так, что потом можно было лишь закатывать глаза на его фразы о том, что так было бы лучше и что это было правильное решение. Наруто невольно усмехнулся, подумав о том, что люди вроде Саске готовы уничтожить мир ради того, чтобы навсегда избавить людей от страдания, и искренне уверены, что так будет лучше. Благородные цели и беспощадные способы их достижения — в этом был весь Саске. А, возможно, и весь клан Учиха. Наруто отогнал эти мысли и попробовал позвать лиса по имени, но ответила ему лишь тишина. Даже клетку сейчас он не мог видеть. Узумаки выругался сквозь плотно сжатые зубы и тут же замолчал, чувствуя приближение Саске, но не обернулся. Выдохнуть и успокоиться. Учиха не должен знать, что он что-то вспомнил — повторного стирания памяти или еще чего похуже Наруто не хотел, а сейчас как-то дать отпор Узумаки точно бы не смог. И это больше удручало, нежели злило. Вспомнились слова Хидана после того, как Пейн применил на нем одну из своих техник, лишив служителя Джашина большей части его чакры. Наруто поморщился, подумав о том, что мозг, словно заведенная машина, начал воспроизводить одно за другим череду совершенно бессвязных и зачастую глупых воспоминаний. Хидан тогда сказал, что обнаружить себя с таким мизерным количеством чакры, это как однажды проснуться утром с маленьким членом. Лучше бы его вообще не было, чем когда он так уничижительно мал и бесполезен. Узумаки невольно задумался на эту странную тему столь неординарных сравнений своего семпая. — Не спится? — Саске остановился на веранде и посмотрел на обнаженную спину Наруто. Узумаки обернулся и окинул его взглядом. — Разбудил тебя? — глухо спросил он. Всё же смотреть на Саске вот так, зная, кто он, и зная, кто ты есть сам, было куда лучше, чем просто смотреть на почти незнакомого тебе человека, с которым вы связаны нерушимо, прочно и очевидно, но предпосылок этой связи ты понять не можешь. Да, помнить определенно было лучше. — Нет, — мотнул головой Саске и сел рядом сантиметрах в двадцати. Они некоторое время молча смотрели на звезды. Наруто не знал, о чем думал Учиха, да и не хотел знать, но сам он сейчас размышлял о том, что как же, черт побери, странно вот так с ним сидеть — спокойно, доверительно, на одной веранде одного дома, без драк и выяснения кто и в чем ошибается. В груди кольнуло грустью. Вся жизнь под одной крышей с Саске за эти пару недель, если задумываться, была такой непривычно странной и даже глупой в своем безмятежном спокойствии, но все же… Всё же Наруто отчего-то не жалел об этом пусто потраченном времени. Он знал, что исправит текущее положение дел, даже не сомневался в этом — уверенности и решительности Наруто в принципе было не занимать, однако, при мысли о Саске и проведенных с ним днях, внутри все равно тянуло тоской и тихим желанием еще ненадолго продлить эту уютную, тихую узость созданного Учихой мира. Мира, в котором Наруто не терял родителей и не хотел убить всю его семью, мира, в котором не было Акацуки, мира, в котором они могли бы быть вместе, жить в одном доме, засыпать на одном футоне и не пытаться убить или искалечить друг друга. Мира одной сплошной иллюзии, заточенной аккурат под них двоих. — Как голова? — тихо спросил Саске. Узумаки тут же уловил хорошо скрытую, почти ничем себя не выдающую вину в его голосе. — С утра схожу к Кабуто-сану, но сейчас все в порядке, — спокойно ответил Наруто. — Не думай об этом, — посоветовал он и тут же понял, как это глупо. Саске не сможет не думать. Он всегда думает, делает выводы, анализирует и винит себя, даже если не говорит об этом прямо. А потом выражает это холодной ненавистью и презрением ко всем в радиусе нескольких километров, чтобы не приближались ради своего же блага. Саске кивнул и опустил задумчивый взгляд в землю. — Дай знать, если что-то еще произойдет, — ровно сказал он. — Конечно, — легко произнес Наруто. — Знаешь, Саске… — он нахмурился, задумчиво глядя перед собой и тихо улыбнулся. — Нет ничего лучше, чем рамен звездной ночью, — объявил Узумаки и, лукаво улыбнувшись, встал и направился на кухню. Саске проследил за ним взглядом и одарил друга странным взглядом, когда тот принес и ему залитую кипятком упаковку лапши. — Откуда? — удивился Учиха. — Стратегический запас, — важно кивнул Наруто и сел рядом, расцепил палочки и начал помешивать лапшу. Не говорить же Учихе, что у него теперь вся кладовка забита раменом. Все же, даже потеряв память, Наруто думал о главном. Саске молча взял свою лапшу, подцепил палочками и отправил в рот, стараясь не замечать изучающего взгляда Узумаки. Наруто нравилось, что Учиха ест рамен. Саске, конечно, и раньше его ел, но тогда, в двенадцать лет, он не переставал упоминать, что это не самая полезная пища для растущего организма. Узумаки называл его занудой, и они устраивали привычную перепалку на тему полезности божественного рамена. Наруто любил их общение несмотря ни на что. Сейчас, сидя рядом, он вспоминал, что скучал по этим перепалкам, по гордым глазам Учихи, не собирающегося уступать, по тренировкам с ним и с Ли, скучал по Конохагакуре, какой бы она ни стала, скучал по другим своим друзьям, по Итачи-сану… Много по чему скучал. И запрещал себе это — скучать, вспоминать, помнить, допускать даже мысль о возвращении. Но сейчас, сидя вместе с Саске, вдыхая запах летнего вечера и поедая рамен, он думал, что не так уж и плохо было бы остаться еще на чуть-чуть. Чувство вины за то, что все же оставаться он не собирался, обожгло внутренности холодом. Наруто должен был двигаться к цели. Право на нормальную жизнь и слабость ему никто не давал, вот только… Он прекрасно понимал, что будет испытывать Саске, когда он оставит его. И этого хотелось меньше всего. Причинять людям моральные страдания Узумаки никогда не любил, и все же ценил дружбу с Учихой, что бы там не происходило между ними, и вот так поступать с ним не хотелось. Тем более, после того, как понял, что тот чувствует. Наруто бросил на него задумчивый взгляд. — Что? — отреагировал Саске, не глядя на него. Узумаки подпер голову рукой, упираясь локтем в колено и сверкая ледяной веселостью в голубых глазах. Хотелось о многом спросить Учиху, но вопросы бы выдали его с головой, поэтому он просто сказал: — Помирись с братом, Саске. — К чему ты это? — Учиха помрачнел, впился в него взглядом. Наруто невольно улыбнулся, он знал этот взгляд — гордый, готовый к обороне. Саске никого не слушал лет так с двенадцати. — Просто решил сказать, — пожал плечами Узумаки. — Он любит тебя, это видно даже мне, — со знанием дела кивнул он и тут же добавил: — А я, между прочим, память потерял и вообще понятия не имею, что тут у вас происходит! — он тихо рассмеялся, веселясь от этих слов, и понял, что переборщил, когда Учиха опасно прищурился, напряженно в него всмотревшись. Наруто чертыхнулся. — Идиот, — бросил Саске и отвернулся. Узумаки фыркнул, понимая, что все в порядке, после чего вновь перевел взгляд на небо. — А еще, — задумчиво продолжил Наруто. — Твой отец козел. Коз-ли-на, — он решительно кивнул. Саске усмехнулся, ничего не ответив. — Но и ты не лучше, — в голосе Узумаки скользнуло раздражение. — Сдерживай свои агрессивно-импульсивные порывы начинающего маньяка хоть иногда, — посоветовал он, вспомнив, как Учиха вытирал окровавленную катану о его одеяло. Саске обжег его взглядом, в котором черным по белому читалось яркое недовольство. А еще, возможно, молчаливый упрек о том, что уж точно не Наруто такие советы раздавать. — С каких пор ты советуешь, что мне делать, болван? — прошипел он. Наруто улыбнулся. — Я беспокоюсь о тебе, — он всмотрелся в лицо Саске, с интересом следя за его эмоциями. Всё же изображать беспамятство было даже полезно. Можно было сказать, например, вот что-то подобное. При этом говорил Наруто искренне, его действительно беспокоило поведение Саске. Вспоминая тот его взгляд, Узумаки подумал, что его друг, вечно сдержанный, собранный и прохладный на эмоции Саске, совершенно не должен был участвовать в войнах, что вели шиноби, потому что на пользу ему это явно не пошло. Стать сильнее, выносливее и хладнокровнее, конечно, хорошо, но тот взгляд, что видел Наруто — взгляд одинокого убийцы, который готов пойти на смерть ради своей цели — не нравился ему. Узумаки знал, что это не тот путь, по которому следует идти. Он знал это как никто другой, потому что это был его путь. И точно такое же лицо он увидел в зеркале лет в пятнадцать после того, как после долгих тренировок впервые надел черный плащ с кровавыми облаками и совершил первое убийство от имени Организации. Пейн тогда просто сжал его плечо, сухо кивнул и ничего не сказал. Наруто вышвырнул зеркало из окна, злясь непонятно на что. Курама щурил глаза и молчал. Убийца — клеймо, которое Узумаки повесил на себя в свои пятнадцать. Не так уж и рано по меркам остальных членов Организации. Саске ничего не ответил на это, лишь вновь посмотрел на небо. Сегодня, сейчас, они больше не были двенадцатилетними детьми. Не были друзьями и не были врагами. Они оба были шиноби. И оба были убийцами. Наруто хотел злиться на Саске за то, что тот стер его память, но не мог. После жизни с ним за эти недели, после того, как понял, что тот чувствует — не мог. Узумаки вообще никогда не мог по-настоящему на него злиться. — Наруто, — вдруг позвал Саске. Узумаки изогнул бровь и вопросительно посмотрел на него. — Спасибо, — продолжил Учиха, по-прежнему глядя в небо. У Наруто перехватило дыхание. В груди тут же дернуло болью, и он отвернулся, поджимая губы и пытаясь унять боль внутри. Лучше бы Саске молчал, черт побери. Узумаки попытался отринуть яркое болезненное чувство вины, что залило грудь, и не смог. Он встал и, бросив: «Я спать», ушел с веранды. Саске проследил за ним внимательным взглядом. В этот момент в груди обоих чернела непроходимая бездна боли и сожаления.